Плохой человек

1999-2000 годы

У Ги-Хуна приличная жизнь. Его офисная работа бухгалтером не блещет, но стабильна — каждый месяц можно отложить немного денег, купить Ка Ён новые игрушки или книжки. Он давно научился радоваться малому: горячему душу после тяжёлого рабочего дня, тишине утренних часов, когда город ещё спит, и можно выпить кофе, не торопясь. Жизнь научила его быть благодарным за каждую мелочь. За тепло постели, за улыбку дочери, за возможность любить и быть любимым. Но самое главное — у него есть Ин-Хо. Чуткий и заботливый Ин-Хо, которого по-смешному наивная пятилетняя Ка Ён принимает за своего второго папу и не упускает возможности повисеть на его шее, заходясь в заливистом смехе каждый раз, как тот начинает подбрасывать её в воздух своими сильными, украшенными рельефами прекрасных мышц руками. Ги-Хун практически счастлив, потому что эта картина — семейная и по-радостному рутинная — заставляет его улыбаться своей самой широкой улыбкой. Он чувствует разливающееся внутри тепло, когда смотрит, как Ин-Хо треплет девчонку по волосам, чмокает в щеку, и как её надутые в детской обиде губки постепенно превращаются в прощающую улыбку, а глаза начинают блестеть от веселья. Ги-Хун вздыхает, переполненный эмоциями, потому что это не выглядит странно, пошло или отвратительно, как он всегда себе представлял, надеясь избавиться от этого нездорового влечения. Это выглядит хорошо, уютно, словно так должно было быть всегда. — А меня поцелуешь? — он подходит к забавляющейся парочке со спины и чуть наклоняется, чтобы быть на одном уровне с сидящим на корточках Ин-Хо. — Это вообще вопрос? — Ин-Хо ухмыляется тепло и нежно, почти что искренне, а его руки уже прижимают Ги-Хуна ближе к широкой груди. В следующий момент Ги-Хун уже чувствует горячее прикосновение шершавых губ к своим, а затем и нахальную попытку углубить поцелуй. Но он помнит, что рядом стоит совершенно невинный ребёнок, топает ножкой и хмурит свои симпатичные бровки, ожидая, пока взрослые закончат свои "дела" и обратят на него своё внимание. Поэтому он мягко отстраняет Ин-Хо от себя, строя виноватую гримасу, и слышит девичьи возмущения: — Ну, и долго мне вас ждать? Я есть хочу! — Прости, прости, — смеётся Ин-Хо и легко пожимает плечами, выглядя при этом совершенно извиняющимся. — Сейчас твой папочка нам что-нибудь приготовит, да? — и подмигивает игриво, оборачиваясь к Ги-Хуну. Тот вздыхает нарочито-обречённо, стараясь скрыть улыбку и отвечает своим привычным тоном: — Есть какие-то пожелания? — О! — восклицает девочка, восторженно принимаясь перебирать крутящиеся в голове варианты. — Я думаю, что... И они заходят в дом, продолжая вести беседу о предстоящем ужине, потому что это непринуждённо и просто, а ещё расслабляет и успокаивает нервы, оголённые после тяжёлого дня. И Сон Ги-Хуну нравится вот так — идти бок-о-бок со своим любимым парнем, которому он так благодарен за всё, что тот делает для него и Ка Ён, чувствовать спиной его широкую грудь, а душой — поддержку и опору. Ему нравится его жизнь, такая хорошая и правильная. И ему нравится Хван Ин-Хо, потому что с ним он практически счастлив. Кажется, лучше быть и не может.

***

Июль 2001 года

— Видел фотографию в газете? — прямо спрашивает Чон Бэ, отпивая из мутного стакана соджу, и кладёт на стол несколько карт, стараясь не выронить изо рта подожжённой несколькими секундами ранее сигареты. — Видел, — без особого энтузиазма отвечает Ги-Хун, кивая, и с хмурым выражением лица рассматривает брошенный валет, усиленно делая вид, что уж очень он заинтересован их бессмысленной, на самом-то деле, игрой. Чон Бэ замечает, как дрожат пальцы друга, когда тот тянется за своими картами. В последнее время Ги-Хун стал дёрганным, взвинченным. Может сорваться из-за любой мелочи — вчера накричал на официантку в кафе за неправильно принесённый заказ. Прежний Ги-Хун никогда бы такого не сделал. — И что ты думаешь? — осторожно интересуется Чон Бэ, опасаясь превратить их встречу в очередную пылкую ссору. Последняя случилась неделю назад, когда он осмелился намекнуть, что, возможно, Ин-Хо не стоит оставлять наедине с Ка Ён. — Ничего я не думаю, Бэ, — вздыхает Ги-Хун и тоже отпивает немного соджу, морщась от неприятного жжения в горле. — Конечно, мне пришлось поговорить об этом с ним, потому что я... не мог оставить это без внимания, как бы того ни желал, — он пожимает плечами, отводя взгляд в сторону, и его губы превращаются в тонкую напряжённую полосу, выдавая внутренние переживания и сомнения, которые он так отчаянно хотел скрыть. — Мы всё выяснили мирно. Он сказал, что его разыскивают за неуплату штрафов. Вот и всё. Не о чем тут рассказывать, не о чем переживать. — Штрафов, серьёзно? Каких? — Чон Бэ, не сдержавшись, фыркает, и затягивается, выпуская клубы густого дыма прямо в кухонный потолок. Он замечает, как Ги-Хун напрягается, словно готовясь защищаться. — Многочисленных, — язвит тот, наконец поднимая глаза. В них плещется что-то похожее на отчаяние и мольбу перестать задавать вопросы, которые сами мучают его каждую ночь, когда Ин-Хо не спит рядом. — Иногда он водит в нетрезвом состоянии, так что я не удивлён, что он задолжал этим службам так много. Чон Бэ приподнимает брови в жесте, выражающим крайний скептицизм: — И ты в это веришь? — он откладывает карты. — Послушай, я знаю, что ты не хочешь это обсуждать, но... Когда ты последний раз выбирался куда-то без него? Когда говорил с кем-то, кроме меня? Он даже заставил тебя уволиться с прошлой работы, потому что там "слишком много смотрели" на тебя. — Он просто заботится обо мне, — огрызается Ги-Хун, но его голос дрожит. — Ты не понимаешь... — Уверен, что всё в порядке? — Чон Бэ приподнимает брови. — Потому что со стороны кажется, что ты... — он осекается, подбирая слова, — что ты боишься его расстроить. Как будто ходишь по минному полю. — Конечно, я полностью уверен — начинает раздражаться Ги-Хун. Его пальцы сминают карты. — Бэ, он хороший. Правда. У меня нет оснований не доверять ему, поэтому я не лезу туда, куда мне лезть точно не стоит. Всё равно я не смогу помочь ему оплатить эти штрафы, поэтому нет никакого смысла в том, чтобы допрашивать его на этот счёт. Мне, признаться, и так неловко, что он тратит так много средств, чтобы ездить сюда, к нам с Ка Ён. Поэтому... — Об этом я тоже хотел спросить, кстати, — цепляется за фразу друга Чон Бэ, удобнее устраиваясь на скрипучем стуле и опираясь всем телом на согнутые в локтях руки, чтобы сократить дистанцию. — Почему он не живёт с вами? То есть... Я понимаю, что он учится там, в другом городе, но неужели нельзя было перевестись, если у вас с ним такая любовь? Ги-Хун вздрагивает от слова "любовь", произнесённого вслух, и оглядывается, словно боится, что их кто-то может подслушать. Даже в собственной квартире. — Откуда ты можешь знать, что там, в Чхонджу, у него никого нет? — продолжает Чон Бэ, наблюдая за реакцией друга. — Как ты можешь быть уверен в том, что Ин-Хо, живущий в Чхонджу, и Ин-Хо, который приезжает к вам в Сеул, — это один и тот же человек? Что, если... — Заткнись, Чон Бэ, — стонет Ги-Хун, чувствуя, как его голова начинает тяжелеть с каждым неаккуратно произнесённым другом словом, потому что, конечно же, он соврёт, если скажет, что никогда не думал о подобного рода вещах. Ги-Хун думал об этом, и не раз — но всегда останавливал себя, потому что понимал: Ин-Хо перед ним ни в чём не провинился, даже на секунду не дал усомниться в своих чувствах. И говорить про него такие вещи — было подлостью. Но слышать это от кого-то ещё было действительно тяжело. Тяжелее, чем он мог себе представить. — Ради всего святого, закрой рот, — добавляет он уже чётче и менее отчаянно, массируя пальцами правой руки настойчивыми поступательными движениями собственные виски, чтобы расслабиться и успокоить расшатанные нервы. Чон Бэ, замечая настроение друга, шумно выпускает воздух из лёгких вместе с сигаретной серостью, и сквозь образовавшийся туман смотрит тому в глаза, смягчая свои речи: — Я всего лишь хочу, чтобы ты был счастлив. — Беспокоишься за меня? Я знаю, — выдавливает полуулыбку Ги-Хун, сверкая блестящими в полумраке задымлённой и пропахшей алкоголем комнаты глазами, заверяя: — У меня всё под контролем. К тому же, было бы странно, если бы два парня жили в одном доме постоянно... Слухи расходятся слишком быстро, ты же знаешь. Чон Бэ хочет возразить, глядя, как друг машинально потирает синяк на запястье, похожий на след от крепкой хватки. Но вместо этого молча кивает. Он знает: если надавить сильнее, Ги-Хун закроется полностью, как уже бывало. А ему нужно оставаться рядом. На всякий случай. И они всё-таки доигрывают эту карточную партию, заминая неприятный для обоих разговор, и допивают бутылку отвратительного соджу до самого дна, а пачка сигарет в кармане рубашки Ги-Хуна, наполовину полная изначально, становится тоскливо-пустой, когда они заканчивают перемывать косточки всем своим знакомым около трёх ночи. Ги-Хун укладывает друга на диване в гостиной, заглядывает в комнату Ка Ён, на цыпочках подкрадываясь к её кровати, и, с облегчением выдохнув, потому что та крепко спит, смешно шевеля во сне своим маленьким носиком, поднимается наверх, бросаясь на застеленную кровать прямо так, в одежде. Он устал быть уставшим, а алкоголь, который все так нахваливают за удивительное чувство лёгкости, которое тот способен принести, со своей задачей не справляется совсем. Ги-Хун поворачивает голову к окну, очаровывается скоплениями звёзд и думает о том, что где-то там, в невесёлом, далёком и сером Чхонджу, сейчас спит его Ин-Хо, которого так не хватает рядом. А спит ли он вообще?

***

Август 2001

Ги-Хун сидит на кухне, механически помешивая давно остывший кофе. Перед ним — раскрытая газета, та самая статья. Он перечитывает её в сотый раз, будто надеясь найти опровержение своим страшным подозрениям. "...жертвы были молодыми мужчинами в возрасте от 20 до 30 лет... Последний раз их видели на фестивале... Свидетели упоминают красную машину..." Каждая деталь, каждое совпадение бьёт по нему, как удар молотком. Ги-Хун вспоминает, как Ин-Хо вернулся с фестиваля немного странным. Как долго мыл руки в ванной. Как избегал разговоров о том вечере. Как его Хендай стояла тогда не на привычном месте, а почему-то в двух кварталах от дома. Взгляд падает на телефон, висящий на стене. Чёрный пластик поблёскивает в тусклом свете, словно насмехаясь над его нерешительностью. Ги-Хун встаёт из-за стола, подходит ближе. Один звонок. Всего один звонок может изменить всё. Уничтожить всё. Уничтожить то единственное, что делало его жизнь полной, то, во что он уже перестал верить до встречи с Ин-Хо. Годы одиночества научили его прятать свои чувства, убеждать себя, что такие, как он, просто не заслуживают любви — не в этом обществе, не в это время. А потом появился Ин-Хо, и весь его выстроенный годами панцирь рассыпался от одной только улыбки. От случайных прикосновений, от взглядов украдкой, от тихого "ты мне нравишься" где-то между третьей и четвёртой бутылкой соджу. Ги-Хун касается пальцами телефонной трубки и тут же отдёргивает руку, словно обжёгшись. Предать это всё... предать Ин-Хо. Он возвращается к столу, снова берёт газету. На фотороботе — такие знакомые черты. Такие родные. В горле пересыхает, и он залпом допивает холодный кофе, но легче не становится. Часы показывают начало восьмого, когда его рука наконец тянется к трубке. Пальцы дрожат, набирая номер горячей линии полиции. Сон Ги-Хун прижимается ухом к телефонной трубке и крепко сжимает держащие её пальцы, бессильно припадая к холодной, окрашенной в грязно-бежевый цвет стене. Дыхание неспокойное, сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет прямиком из горла, заставив его обладателя обречённо упасть на колени и обмякнуть, растеряв всё ценное. Все сомнения, страхи и переживания собрались в одном-единственном моменте, чтобы извести его окончательно и лишить рассудка. Гудки сменяются усталым, строгим голосом, который сквозит зевотой и пятым по счёту стаканчиком кофе из вечно ломающегося автомата, а ещё рисует картинку хмурых, сведённых к переносице бровей. Вероятно, человек по ту сторону трубки седоват от частых волнений и специфики такой ответственной и неспокойной, особенно в последнее время, работы. Раздосадованная своими провалами полиция уже месяц как получает на горячую линию звонки сотен обеспокоенных граждан, которые подозревают своих родственников, соседей и знакомых. Сотрудник полиции здоровается заучено-вежливо, называет номер своего подразделения, сообщая о том, куда именно дозвонился Ги-Хун, говорит ещё несколько формальностей, практически тараторя, потому что "для галочки" и неважно, а потом затихает как-то в раз, так и не услышав даже банального вздоха на том конце. — Вы можете говорить? — интересуется мужчина, и темп его речи ощутимо меняется. Ги-Хун не может даже дышать. Он вспоминает шёлк каштановых волос, бархат тёплой, словно летнее солнце, улыбки, прозрачную сетку морщин возле глаз и россыпь родинок на рельефной спине. Вспоминает мокрую от проливного дождя футболку, тяжёлые от падающих сверху капель веки, слипшиеся безбожно-чёрные ресницы и руки, вопреки омерзительно-слякотной погоде горячие. Вспоминает его голос и свои мурашки от тысячи ласковых слов. Хочется плакать отчётливо, ярко, и приходится напрячь каждую мышцу в теле, чтобы этого не сделать. Чтобы не расплыться ничтожной лужей так некстати, во время разговора с представителем закона, которому нужно, нужно сказать что-то безумно важное. Что-то очевидно-кричащее, невозможно-реальное. Что-то страшное. Он набирает в лёгкие воздуха, чтобы сказать, но вслух выходит только жалкий всхлип, и рука рефлекторно ложится на рот, желая заткнуть рвущееся наружу отвратительное, обессиливающее чувство. — Я... Я могу, — наконец произносит Ги-Хун и устремляет свой стеклянный взгляд в сторону окна, за которым серое небо, которое вот-вот разразится дождём. — В газете... Я увидел в газете фоторобот человека, которого обвиняют в похищении и убийстве двух парней на недавно прошедшем фестивале в Сеуле, и подумал, что могу знать его. Мне кажется, что знаю. — Вы можете назвать его имя? Ги-Хун слышит бумажный шелест в трубке и прикрывает глаза, долго выдыхая тонким, медленно-выходящим потоком жаркого воздуха. Его ладони потеют. — Хван Ин-Хо, — он говорит кратко и резко, словно срывает пластырь с недавно покрывшейся корочкой раны, изо всех сил сдерживаясь, чтобы действительно не зашипеть. — У него есть машина, красная Хендай Пони, и он был на том фестивале четырнадцатого июля. — Хорошо, — говорит офицер, записывая показания, и добавляет с серьёзной заинтересованностью: — Что-то ещё? — На самом деле... — Сон Ги-Хун нервно теребит нижнюю губу пальцами левой руки, отвечая крайне несвязно и опасливо. — Он не делает ничего странного или пугающего в своей повседневной жизни, чтобы его действительно можно было подозревать хоть в чём-то. Вы должны знать. — Сейчас важна любая информация, и нельзя ничего исключать, — полицейский вздыхает. — Как Вас зовут? О, Боже... Это страх, чистой воды страх! Ги-Хун бросает трубку и обессиленно падает на диван в гостиной. Его одолевает мигрень, колени дрожат, руки не слушаются, а к горлу подкатывает тошнота. Он сделал что-то ужасное. Он только что предал дорогого сердцу человека, втоптал в грязь всё, что между ними было, сравняв всё доверие, выстраивавшееся годами, с землёй, и даже не смог признаться в этом. Самому себе сказать не смог, что сдал, подставил, что струсил и напугался до неприятного звона в голове, сводящего с ума. Что эгоистично предпочёл заботиться о своём благополучии вместо того, чтобы беречь чужие чувства. Но что он ещё должен был делать? Сегодняшняя сводка новостей окончательно убила в нём всё светлое, что так отчаянно защищало Хван Ин-Хо от недостойных мыслей всё это время. Но всё же Ги-Хуну за свой поступок, не имеющий никаких оправданий, стыдно. Ин-Хо такого отношения к себе совсем не заслужил.