Плохой человек

2005-2014 годы

Жизнь шла своим чередом. Ги-Хун успешно продвигался по карьерной лестнице, и даже добился статуса заместителя директора в крупной финансовой компании, отлично вписавшись в ряды трудолюбивых офисных сотрудников. Он продолжал воспитывать дочь, которая радовала его успехами в учебе, непомерными амбициями и присущей ей самостоятельностью. Ка Ён выросла действительно прекрасной девушкой, благоразумной и справедливой, и её отец мог только гордиться ею и смущённо улыбаться каждый раз, как та рассыпалась перед ним благодарностями, подмечая, что всё, что она имеет сейчас, так или иначе, является заслугой Ги-Хуна. Она отдавала предпочтение физике, собиралась стать ценным деятелем науки, а ещё встречалась с перспективным и тихим парнем со второго курса, работающим лаборантом в университетской лаборатории в свободное от учёбы время. В личной жизни самого Ги-Хуна всё складывалось совершенно иначе. После того, как Ин-Хо был арестован, он словно выстроил вокруг себя непроницаемую стену, отгораживаясь от любых попыток сблизиться. Случайные встречи и мимолётные романы — вот всё, что он мог себе позволить. Стоило кому-то проявить чуть больше внимания или намекнуть на что-то серьёзное, как Ги-Хун тут же отступал, находя десятки причин прервать общение. В глубине души он понимал, что это нездорово, но страх снова оказаться в токсичных отношениях, снова потерять себя был сильнее здравого смысла. Ка Ён видела, как отец страдает. Она замечала его натянутую улыбку каждый раз, когда речь заходила об отношениях, видела, как он украдкой вздыхает, наблюдая за влюблёнными парами в кафе. Именно она первая заговорила с ним о необходимости профессиональной помощи. Чон Бэ, который все эти годы оставался верным другом семьи, поддержал эту идею, настойчиво убеждая Ги-Хуна, что нет ничего постыдного в том, чтобы обратиться к психотерапевту. Ги-Хун согласился записаться на приём скорее чтобы успокоить дочь и друга, чем из реальной веры в терапию. Он сомневался, что кто-то сможет помочь ему избавиться от навязчивых воспоминаний о том, как он закрывал глаза на чудовищные поступки человека, которого любил. От мыслей о том, что он сам мог стать соучастником преступлений, если бы вовремя не нашёл в себе силы пойти в полицию. Призраки прошлого преследовали его даже спустя годы, отравляя любую попытку построить новые отношения. Но, по-краней мере, выходки Ин-Хо больше не трогали его оцарапанную душу, как это было прежде, — всего лишь наводили тоску, напоминая о пережитых муках, но не больше того. Ги-Хун знал обо всём, что происходило с Ин-Хо все эти годы, потому что, даже если бы он не хотел знать, не смог бы избежать этой информации, потому что та лилась нескончаемым потоком из всевозможных источников, и с каждым днём её становилось всё больше, потому что этот человек... буквально стал знаменитостью, о которой знали и говорили на каждом углу. Его дело предали такой мощной огласке, что даже заграницей находились люди, внимательно следящие за всем этим процессом, заходящиеся трепетом от каждого нового интервью и томящиеся от невыносимого ожидания. Они жили от заголовка к заголовку и гадали, как эта история закончится, и Ги-Хуну действительно было жаль их, потому что счастливые люди не тратят так много времени на то, чтобы переживать за судьбу незнакомцев. У Ин-Хо появились поклонницы и поклонники, свято убеждённые в том, что такой красивый, обаятельный и харизматичный человек, как этот, невероятный и созданный для телеэкранов Ин-Хо, не может быть тем самым преступником, совершившим все эти жестокие убийства, в которых его обвиняла полиция. Они защищали его, с пеной у рта доказывая то, чего знать не могли, и это не могло вызывать ничего, кроме огорчения, отвращения или разочарования. И всё становилось только хуже, потому что Ин-Хо, умеющий распознавать природу человеческих желаний, давал публике тот хлеб и те зрелища, которых они так настойчиво у него просили, чтобы не растерять своей популярности. Его последний суд произвёл настоящий фурор, потому что на нём Ин-Хо открыто заявил, что отказывается от своего адвоката, потому что "он сам знает, что для него лучше", и получил разрешение на то, чтобы защищать себя своими силами, без чьей-либо помощи. И было неясно, зачем он принял такое решение. Действительно ли он не доверял людям, пытающимся его защитить? Или это было очередное шоу? Решающим доказательством стали отпечатки зубов на теле жертвы и, несмотря на все старания Ин-Хо оправдать себя, его признали виновным по всем пунктам и приговорили к высшей мере наказания — пожизненному заключению в колонии строгого режима. Чувствовал ли Ги-Хун горечь, обиду и тоску вперемешку со страхом, когда узнал об этом? Наверное, нет. Он чувствовал вину. За то, что стал одним из важнейших звеньев этой цепи, за то, что это он сам помог полиции выйти на Ин-Хо, это его руки будут омрачены чернеющим отпечатком смерти, а всё это... Всё это, как ни крути, началось с него. И осознание собственной роли губило его жестоко и медленно, оттягивая момент окончательного уничтожения с таким наслаждением, что иногда Ги-Хуну казалось, что было бы, вероятно, так здорово, если бы у Ин-Хо всё же поднялась рука убить его тогда, далёкой ночью 1999 года. Чтобы он больше никогда не колебался, не позволял себе усомниться ни в чём. Но потом он смотрел на Ка Ён, на Чон Бэ и свою любимую кошку, которую он подобрал на улице в прошлом году, и сразу же отпускал подобные мысли. Он рождён был быть счастливым. И он будет. Иногда Ин-Хо признавался в некоторых своих убийствах, рассказывал какие-то подробности, ранее неизвестные следствию, и тут же опровергал эти слова. Он вводил в заблуждение, игрался и водил доверчивое человечество за нос, потому что это был единственный путь подольше оставаться на относительной свободе. Знал ли он об этом? Конечно, да. И умело этим фактом пользовался, скармливая журналистам незначительные подробности своей преступной жизни по искусно разделанным кусочкам. Чон Бэ рассказывал, что полиция даже начала работать с Ин-Хо, но это мало где афишировали, — из проверенных источников Ги-Хун узнал, что Ин-Хо помогает следователям составлять подробные психологические портреты опасных серийных убийц — таких, как и он сам, — подсказывая тем, как и где может произойти следующее нападение. Всё-таки у Ин-Хо было два образования — психолога и юриста, — поэтому он действительно мог быть полезен этим людям. Но Ги-Хун до сих пор считал всё происходящее в мире абсурдом и мечтал о том, чтобы всё это оказалось неправдой. Потому что Ин-Хо, очевидно, не хотел отпускать его. И это било похуже всяких там сомнений, бродивших в повреждённом сознании, каждый раз сбивая с ног, потому что Ги-Хун не мог разорвать их связь, как бы сильно он для этого ни старался. Ин-Хо всегда находил способы добраться до него и напомнить о себе, вновь возвращая в ту жаркую сеульскую ночь, и никогда не спрашивал, хочет ли того бывший когда-то его Ги-Хун. А он не хотел.

***

2015 год

Офис уже почти пуст, когда Ги-Хун решает немного задержаться. Завтра утром предстоит презентация квартального отчёта, и ему хочется всё перепроверить. Он методично складывает документы, просматривает файлы на компьютере, время от времени потягивая остывающий кофе из большой керамической кружки с логотипом компании. Он наконец-то находит папку, которую так долго искал — а та, как это бывает обычно, предсказуемо оказалась прямо у него под носом — и слышит, как снова открывается дверь, пуская в тесное помещение прохладную свежесть. — Ну, что ещё? — небрежно бросает он, думая, что это кто-то из коллег вернулся к нему, потому что вспомнил какую-нибудь глупость или оставил здесь ключи от собственного кабинета, но в нерешительности замирает, оказываясь лицом к лицу с вошедшим незнакомцем, и ненамеренно прижимает твёрдую папку к замершей вдруг груди. — Вы... кто? — Сон Ги-Хун? — спрашивает незнакомец невозмутимо, и Ги-Хун медленно кивает, не понимая, кому и зачем он мог так внезапно понадобиться. — Меня попросили отдать Вам это, — сообщает незнакомец и вытягивает вперёд держащую небольшой конверт руку. — А... — как-то слабо реагирует Ги-Хун, отстранёно пожимая ставшими вдруг каменными плечами. — Хорошо, оставьте на столе, — говорит он, стушевавшись, и как-то запоздало вспоминает, останавливая человека в шаге от входной двери: — Подождите, а... Должен ли я что-то подписать? — Нет, — отзывается тот, качая головой. — Я не курьер, а, скорее, приближённый. Всего хорошего. — Всего... хорошего, — вторит ему Ги-Хун, окончательно запутавшись в догадках, и провожает таинственную фигуру напряжённым взглядом. Конверт лежит на самом краю его рабочего стола и так и манит к себе, крича о какой-то загадке, поэтому Ги-Хун медленно обходит разбросанные по полу в вынужденном хаосе бумаги и вчитывается в аккуратно выведенные угольно-чёрным буквы. "От кого: Хван Ин-Хо". И наполненная исчерченными чем-то важным листами папка выскальзывает из его вмиг ослабших рук, с грохотом приземляясь на пол. Он не хочет читать это чёртово письмо. Но у него, в общем-то, никогда и не было выбора. Поэтому дрожащими руками он разворачивает несчастный бежевый конверт и впивается глазами в заходившие вдруг плавным, словно движение волн, танцем строчки.

"Дорогой Ги-Хун,

ты, наверное, всё обо мне знаешь: от самого первого моего интервью в переполненном и прогнившем здании городского суда и до последней скандальной статьи в выходящей еженедельно газете. И ты, конечно, осведомлён о том, где я нахожусь и в каком положении, — даже если того не желаешь. Больно ли тебе знать, что я приговорён к пожизненному заключению? Жаль ли тебе, что мне суждено умереть в тесной одиночной камере? Я не знаю.

Но знаю одно: ты — единственный, кто действительно заслуживает правды. И я готов дать тебе её. Всё, что можно увидеть, услышать или прочитать обо мне и моей жизни в общедоступных источниках, — частично или полностью является ложью. Я стал таким знаменитым благодаря всей этой истории, знаешь же? Постоянно общаюсь с журналистами и даже сотрудничаю в каком-то смысле с людьми, которые без всяких сомнений хотели бы убить меня. И я мог бы с этим смириться, Ги-Хун. Я готов смириться со всем: своим приговором, своими ошибками, с людской глупостью и безразличием. Но с тем, что я больше никогда тебя не увижу, — нет.

Что тебе нужно от меня? И что я могу тебе дать? Честность? Забирай её всю. Пожалуйста, забирай, Ги-Хун. Растопчи и порви на части, если ты этого хочешь, надругайся над моими секретами и выпотроши последние остатки моих тайн, но только приходи ко мне. Я не смогу умереть, зная, что тебя не было рядом так долго.

Сжалься надо мной.

Поговори.

Я буду ждать тебя, Ги-Хун. Я буду ждать тебя до последнего вздоха. Обещай только, что не напрасно, — и я всё стерплю."

***

Ги-Хун не стал скрывать своего желания наведаться к Ин-Хо от Ка Ён. Но Чон Бэ они решили пока ничего не говорить, опасаясь испортить счастливые физиономии его и его невесты, с которых не сходила улыбка с того самого дня, которого с нетерпением ждала вся семья Чон Бэ уже несколько долгих лет. Да и заняты молодожёны были своими хлопотами, среди которых, как ему казалось, известию о Ин-Хо нет места. Ка Ён, давно повзрослевшая и без лишних разъяснений всё осознавшая, поддержала решение Ги-Хуна. Они никогда не говорили о том, почему Ин-Хо пропал из их жизней так резко, куда делся и что между ними произошло, потому что им обоим было неловко всё это вспоминать, но она, будучи наблюдательной и не по годам умной девочкой, постепенно всё поняла и сама. Ей стоило больших усилий признать, каким на самом деле был этот Хван Ин-Хо, потому что она помнила всю его заботу, опеку и нежность, но не могла собрать его цельный образ, потому что тот всегда был каким-то далёким и недосягаемым, даже находясь на расстоянии жалкого метра. И, если уж даже ей самой не верилось во всё происходящее, каково тогда было Ги-Хуну? Не хотелось и представлять. Поэтому, когда день икс настал, она оказалась на заднем сидении недавно купленного Ги-Хуном автомобиля, нервничая и переживая, вероятно, не меньше своего отца, который с самого утра был точно на иголках. — Ты со всем справишься, папа! — кричит Ка Ён, просовываясь между сидениями, и Ги-Хун улыбается ей, хлопая дверцей и несмело шагая в сторону входа. Там, в этом Богом забытом месте, его уже ждут. Он не думает о том, как тяжело ему будет посмотреть Ин-Хо в глаза, как неприятно будет его, с щетиной и осунувшимся, постаревшим лицом, видеть и как страшно будет находиться рядом с ним после стольких лет разлуки. Не думает, пока его ведут по длинному коридору, негусто освещённому то и дело грозящими перегореть лампочками, и в момент — так оглушительно и резко — осознаёт, оказавшись в замкнутом пространстве со своим кошмаром один на один. Хорошо, думает Ги-Хун, что их с Ин-Хо теперь разделяет толстый слой стекла, и плохо, думает он, что стекло по природе своей — прозрачное, а потому того, с кем разговаривать ему сейчас так тошно, неохота и жутко, он видит даже слишком отчётливо — гораздо реальнее, чем ему бы хотелось. Ги-Хун в нерешительности присаживается на любезно предоставленный сотрудниками тюрьмы стул и медленно тянется к трубке, снимая её и прикладывая к уху под пристальным взглядом карих глаз, потускневших и, вопреки угнетающей атмосфере заточения, сияющих от проблеска спустившейся к нему в лице Ги-Хуна надежды. Ин-Хо отражает его движения, боясь спугнуть и снова всё испортить, и говорит негромко: — Привет, — и он действительно не знает, как вести себя с тем, кого он так долго ждал здесь и за чей образ так неустанно держался, изо дня в день просыпаясь с мыслями о небогатой квартире на окраине Сеула, полном нежности взгляде и уже начавшем стираться из памяти силуэте, забывать который ему бы не хотелось совсем — до сжатых зубов с силой, способной их раскрошить. Поэтому выдаёт первое, что приходит ему в голову, мысленно возвращаясь в самое начало их отношений, в тот сумасшедший танец, соединивший тогда не тела, а души, греющий чем-то сокровенным до сих пор: — Ты такой красивый сегодня. "И всегда", — хочется добавить ему, но слова застревают в горле, потому что мужчина напротив смотрит на него враждебно, настороженно и хмуро. Совершенно не так, как смотрел на него те же двенадцать лет назад. И, конечно же, не так завороженно и влюблённо, как тем волшебным вечером, подаренным обоим по нелепой случайности кем-то безмерно жестоким — и уж точно не доброй феей-крёстной из всеми любимой сказки. — Я с тобой не флиртовать пришёл, — говорит Ги-Хун, поправляя упавшие на лоб волосы, и складывает локти на пыльной поверхности у стекла. — Зачем тогда? — хмыкает Ин-Хо, в общем-то, такому ответу не удивляясь, и теснее прижимает к себе телефонную трубку — единственное связующее звено между ним и тем, кого он клялся ждать все отведённые ему дни и кому все эти клятвы были, в сущности, уже давно не нужны. — Я так по тебе соскучился, Ги-Хун, — произносит он, звуча при этом совершенно жалко, и невольно касается огрубевшими подушечками пальцев холодного стекла, представляя, что прикасается он именно к Ги-Хуну, такому повзрослевшему и возмужавшему, такому — теперь — от него далёкому. — Мне нужно знать, Ин-Хо, — игнорируя его жест, сообщает тот с завидным хладнокровием, и его рука тянется к портфелю, выуживая из него несколько напечатанных двумя днями ранее снимков. — Мне нужно знать, что всё это, — очерчивая в воздухе круг и имея в виду похожие друг на друга многочисленные убийства, говорит он, прожигая беспощадно-суровым взглядом, — дело твоих рук. Ин-Хо молчит, а Ги-Хун поворачивает одну из фотографий к стеклу, показывая, и продолжает, настойчиво не замечая нерадостной реакции заключённого: — Помнишь его? Это Мин Чжун, — говорит Ги-Хун, не прекращая наблюдать за тем, как меняются черты лица человека напротив, искажаясь разочарованием и злобой. — Ему было всего семнадцать лет. Всего семнадцать, Ин-Хо. Это ведь ты убил его? Скажи. — Ги-Хун, я... Что ты пытаешься сделать? — в замешательстве бормочет Ин-Хо, чувствуя, как на лбу появляется испарина, а тело позволяет осыпать себя мелкой дрожью. — Конечно, это был не я. — А вот этого? — не придавая значения его словам, задаёт вопрос Ги-Хун, прикладывая к стеклу фотографию ещё одной жертвы. — Ну же, вспоминай. Его звали Ким Ён, не так ли? Что он тебе сделал? Чем, по-твоему, он заслужил такую смерть? — Я не знаю... Я не знаю, о чём ты говоришь, я не... — зарываясь в собственные поседевшие на висках волосы, ставшие за проведённые в неволе годы жёсткими и сухими, мямлит Ин-Хо, пытаясь ровно дышать. — Я не убивал его. — А Ли Бин Вон? Ему было чёртовых четырнадцать лет, Ин-Хо! Господи, твой младший брат тогда был того же возраста... И я ведь оставлял тебя наедине с Ка Ён так часто, даже не зная о том, что ты убиваешь детей, немногим старше её! Я же в самом деле доверял тебе... Я же... — Но я не убивал всех этих людей! — восклицает Ин-Хо, отрицая, и его тело против воли подскакивает на месте от закипающей в крови ярости. Он не хочет становится агрессивным сейчас, когда его любовь находится к нему так близко, когда, как ему кажется, он ещё может всё исправить, но ему до побеления костяшек трудно свою агрессию сдерживать. Сейчас — трудно. И он пытается снова: — Вы с Ка Ён были в безопасности. Ги-Хун хмыкает, что-то для себя подмечая. — Ин-Хо, я прошу тебя: признайся. Пожалуйста, признайся мне. Ты сказал, что я заслуживаю твоей честности, и я пришёл сюда для того, чтобы наконец-то узнать правду, — он против воли меняет тактику, громче обычного вздыхая, и его взгляд наполняется искренней грустью. — Я больше не могу с этим жить, понимаешь? Я действительно больше не могу. Знаешь, почему тебя задержали тогда, по дороге в Сеул? И кто передал данные о твоём местоположении полиции, когда тебе всё же удалось сбежать? Я, Ин-Хо. Я назвал твоё имя полиции, я сообщил властям Сеула о том, что тебя задержали в Кванджу, и я был тем, кто засомневался в тебе первым. Это всё я. Я предал тебя, понимаешь? И я хочу, чтобы ты сказал мне, что это было не напрасно, — он поджимает губы и раскрывает их вновь, чтобы закончить: — Освободи меня. Ты должен. Или скажи, что Ги-Хун ошибается. Не прекращай стоять на своём, даже если до этого проваливался неоднократно, десятки чёртовых раз. Потому что, несмотря на тот телефонный разговор, полный пугающих подробностей, несмотря на странный монолог в темноте когда-то бывшей их спальни в ту клятую ночь, ожидаемо ставшую для них последней, несмотря на всю ту ложь, которой Ин-Хо кормил его изо дня в день, умело манипулируя и незаметно держа на расстоянии, Ги-Хун— такой повзрослевший и во всех смыслах другой — всё ещё готов ему сдаться. Одно слово — и он отступит. Всего одно слово. Какое же ты выберешь, Ин-Хо? — Нет, Ги-Хун, — Ин-Хо качает головой из стороны в сторону, корча жалостливую гримасу и едва не пуская нитевидные дорожки стоящих в покрасневших глазах слёз. — Только не ты... Какое? — Освободи меня, — настойчивее и твёрже произносит Ги-Хун, гулко сглатывая, прежде чем достать последнюю фотографию, посмотреть на которую он не мог все эти годы, боясь неизвестно чего. На ней оголённое, изуродованное и побледневшее тело мужчины, несомненно юного и, вероятно, жившего бы до сих пор, не окажись он не в то время и не в том месте однажды, лежало посреди рыхлого грунта, раскинувшись в неестественной позе. — Что ты сделал с его головой? — спрашивает он, показывая фотографию обезглавленной жертвы, и добавляет, замечая, как ожесточаются линии скул и подбородка сидящего в паре метров от него мужчины: — Что ты с ней сделал, Ин-Хо? Тот поднимает на него влажный взгляд, полный — на самом-то деле — никогда не проходящей и лишь изредка утихавшей боли, и вмиг становится совершенно другим человеком, пугающе-сломленным и действительно сдавшимся, когда нетвёрдо касается пальцами запотевшего края стекла, начиная выводить на его поверхности буква за буквой слово, которое так и не осмелился сказать вслух. "Ножовка", — читает Ги-Хун и, кажется, задыхается. Он смотрит на Ин-Хо широко раскрытыми глазами и в ужасе выбегает из помещения, игнорируя возгласы надзирателей, которые пытаются догнать его, чтобы расспросить о случившемся или хотя бы предложить воды. Ги-Хун бежит по этому дурацкому коридору, не слыша шарканья собственной подошвы, и просто не может, не может и не хочет во всё это верить. Ин-Хо виноват. Он действительно виноват во всём. Его руки по локоть испачканы в алой крови, а немыслимая и не знающая границ жестокость, которой он обладал, просто поражает разум. Всё это время... Чёрт возьми, всё это время он и был тем самым убийцей, беспощадным, коварным и безжалостным. Он и есть тот загадочный, славящийся своей привлекательной внешностью и гибким умом "Корейский потрошитель". И в его деле никогда не было ошибки. И все эти омерзительные, холодящие кровь преступления в самом деле совершил он — и тому всегда было десятки, сотни и тысячи различных доказательств, а Ги-Хун попросту был — потому что хотел таким быть — слеп. Если бы он не закрывал глаза так часто, если бы он хоть иногда слушал Чон Бэ или свой внутренний голос, который постоянно твердил ему о различных странностях и несостыковках... сколько бы жизней он спас? Какую цену ему пришлось заплатить за свою любовь? Вероятно, огромную. Ему не стало легче от того, что Ин-Хо оказался маньяком, несмотря на все свои ожидания и надежды. Ему не стало легче, потому что осознание того, какую ошибку он совершил, этому человеку доверившись, принесло ему лишь новое чувство вины, удушающее и как будто в тысячи раз сильнее бьющее. Он был инфантильным и глупым, если считал, что с признанием его жизнь очистится от всей этой грязи и заиграет по-новому, начавшись с многообещающего "заново". Чем лучше он Ин-Хо, который убивал? Ведь он тоже губил людей — своим бездействием. То, что их встреча прошла хуже, чем ожидалось, Ка Ён понимает сразу. Она говорит ему что-то успокаивающее и одобрительное, и, даже несмотря на то, что Ги-Хун её почти не слышит, он улыбается ей, потому что видеть её сейчас действительно приятно и незаменимо, — и он не хочет отпускать дочку ни на секунду, никогда. Проходят долгие минуты и, наверное, часы, прежде чем Ги-Хун наконец-то заговаривает: "Мне жаль, что я не узнал об этом раньше". Ка Ён поглаживает его по плечу — оказывается, они давно уже сидят на их родной, пропахшей лепёшками и супом, кухне — и шепчет: "Ты не мог этого знать, папа", она никуда не уезжает и остаётся в их доме ещё на несколько ночей, потому что чувствует, что должна поступить именно так — и Ги-Хун ей безмерно благодарен. Он приходит к выводу о том, что Хван Ин-Хо, несмотря на все заключения медиков, высококвалифицированных и не очень, неоднократно с ним общавшихся, вероятнее всего, всё же болен. Потому что тот Ин-Хо, который заботился о Ка Ён, как о родной дочери, и тот, который после убивал таких же беззащитных, как и она, детей и юношей, — это, как ни крути, один и тот же человек, который всегда был честен в проявлении своих эмоций, некоторые из которых просто оказались отравленными и нездоровыми, — и такой Ин-Хо нуждался в лечении, в чьей-то помощи. И Ги-Хун не может скрыть того факта, что ему действительно жаль, что даже такого невероятного, всемогущего и необъятного чувства, как любовь, взаимная и настоящая, было недостаточно для того, чтобы этого человека спасти, уберечь от падения в зияющую опасной чернотой пропасть и возродить, даруя ещё один шанс. Ги-Хун вспоминает его слова — "Всё, чего я когда-либо хотел, — это быть счастливым" — и с горечью осознаёт: Ин-Хо пытался жить нормальной жизнью, падая и поднимаясь множество раз, когда болезнь одолевала его вновь, мешая, — просто у него не получилось. И, если бы он заметил это раньше, он бы обязательно попытался всё исправить. Их история заканчивается двадцать четвёртого декабря две тысячи пятнадцатого года, утром, около семи часов, когда тюремный надзиратель входит в ванную и находит тело убийцы, который на протяжении семи лет держал всю Корею в страхе, распластавшимся на мокром кафельном полу, в луже собственной крови и с самодельной заточкой в шее. Ги-Хун, будучи знакомым с Ин-Хо так близко, интимно и тесно, не считает такой конец трагедией — как пишут многие газеты, рассчитывая повысить продажи за счёт расчувствовавшихся фанаток и фанатов, всё это время Ин-Хо поддерживающих, — не собирается наведываться к тому на могилу и вспоминать о нём каждый раз, задувая праздничные свечи. Но и радоваться его смерти он не собирается тоже. Ги-Хун думает только, что настоящая трагедия заключается в том, что такой тёплый и любящий человек был вынужден убивать, — и эта мысль становится их своеобразной точкой.