Плохой человек

Канун Нового года, 2005 год

И Ин-Хо сбежал во второй раз. Все новостные сводки пестрили известиями об обхитрившем тюремных надзирателей заключённом, намеренно похудевшим для того, чтобы пролезть в проделанную им же дыру в потолке, и переодевшимся в украденную форму полицейского, в чью квартиру ему удалось проникнуть, пока вся семья офицера была на вечерней прогулке, чтобы спокойно ходить по городу, не привлекая к себе должного внимания. Он продумал всё до страшного хорошо, совершил практически идеальный побег, поразив своей целеустремлённостью и изобретательностью встрепенувшуюся общественность, — и Ги-Хун не может сказать, что ему не страшно ждать неизвестного, сидя в кресле собственного дома, который так внезапно и в долю грёбанной секунды перестал быть для него неприступной крепостью. Что, если Ин-Хо снова придёт к нему? Тогда, около полугода назад, мучимый неясной тревогой и совершенно больной решимостью всё изменить, он пришёл к Ин-Хо на свидание, встречая его тяжёлый взгляд, полный отчаянной надежды и беспомощной радости, и всё-таки сказал ему. Сказал, что устал, что больше не может так мучиться, что не уверен в том, что он в невиновность Ин-Хо верит, что хочет всё остановить сейчас, что не готов потратить свои не имеющие цены годы на такие травмирующие отношения, не оставляющие после себя ничего хорошего. Ин-Хо на него посмотрел тогда каким-то пустым, отсутствующим взглядом, кивнул, пребывая, вероятно, в шоке, и молча посмотрел вниз, опустив плечи. Когда Ги-Хун только вошёл в комнату, тот принялся нести бесполезную чушь о том, как ему нравится его новая камера, как он доволен тем, что теперь гуляет в полном одиночестве, неясно зачем забалтывая, словно предчувствовал исход этой встречи, словно давно уже всё знал и просто не хотел мириться, — а теперь вот замолчал, зарывшись пальцами в отросшие волосы, выглядеть стал очевидно запутанным и растерянным. И Ги-Хун, так и не определившись, стоит ли ему пытаться поговорить чуть дольше, разъясняя каждую мелкую деталь, которая в итоге заставила его сделать такой выбор, смотрел на разбитость в каждом движении Ин-Хо, понимая, что он стал тому причиной, и, неуклюже встав на ноги, сразу же оказался под прицелом острого, изучающего взгляда затуманенных жалкой безнадёжностью глаз. Он протянул Ин-Хо клочок согнутой в несколько раз бумаги — рисунок — и сказал: "Это тебе передала Ён", — а тот вцепился в него, словно это последнее, что способно удержать его на плаву, и Ги-Хун просто ушёл, никогда больше не возвращаясь. У Ин-Хо нет никаких причин — да и прав — сюда возвращаться, но что, если он захочет отомстить? Где гарантия того, что они с Ка Ён в безопасности, пока тот беспечно гуляет по улицам Южной Кореи снова? Ему действительно страшно думать об этом, и он действительно на полпути к тому, чтобы залить это отвратительное чувство терпким алкоголем, когда отрывает свой успевший застекленеть взгляд от экрана телевизора и переводит его на тёмный пейзаж за окном, но... В относительной тишине, разрывая пелену нелёгких воспоминаний, раздаётся характерный — и очень резкий от своей неожиданности — звук, исходящий из коридора. Ги-Хун делает несколько шагов и понимает, что это разрывается его стационарный телефон, настойчиво требуя внимания. Он смотрит на часы — два часа ночи — и, поджимая губы, снимает трубку, прикладывая её к уху и опираясь на стену спиной: — Да? — Ги-Хун... — говорят на том конце знакомым голосом, и он чувствует, что заходится неприятными мурашками, утопая в этом баритоне так наивно и бесконтрольно, как будто ему снова чёртовых двадцать пять лет. — Ги-Хун, я... — Чего ты хочешь от меня? — произносит от с нескрываемым недовольством, чувствуя, как собирается некрасивыми складками кожа на его лбу. — Поговорить, — отвечают ему тихо, одним тоном вымаливая разрешения. И Ги-Хун даёт его, отвечая согласным молчанием. — Я люблю тебя. — Ин-Хо, послушай... — начинает было он, но его перебивают, не давая возразить или поспорить. — Я не требую от тебя... ничего взамен, просто... Просто дай мне высказаться, хорошо? Потому что я больше не могу молчать, — настаивает мужчина мягко, и его манипуляции в очередной раз срабатывают, потому что Ги-Хун мычит незамысловатое "угу-м" и позволяет ему продолжить, даже если это снова разобьёт сердце им обоим. — Я влюбился в тебя ещё там, в задымлённом помещении подпольного клуба. И, хоть я и любил прежде, и любил сильно, с тобой у меня всё было совершенно по-другому. Не так, как я привык. Тебя... мне хотелось защищать, оберегать и заботиться. Мне никогда не хотелось касаться кого-то так нежно, чувственно и осторожно, как это было с тобой, и я так боялся это разрушить, — каждое слово вылетает из его уст так легко и непринуждённо, хоть и с небольшими паузами, что Ги-Хун невольно теряется в собственном лабиринте чувств, сомнений и мыслей, потому что не понимает, насколько серьёзен Ин-Хо в своих словах. Чему из всего им сказанного действительно можно верить, а чему — нет? Стоит ли ему опасаться этого разговора? — Но с каждым днём мне становилось всё хуже. Я не мог находиться с тобой рядом каждую секунду своего существования, несмотря на то, что каждая клеточка моего тела жаждала этого, ломая меня изнутри чудовищной болью. Я хотел любить тебя, но что-то внутри меня... Хотело совсем другого. Оно хотело тебя уничтожить, Ги-Хун. Я пытался начать нормальную жизнь, с тобой и Ка Ён, но я не смог. Были дни, когда я смотрел на тебя и думал о том, что будет, если я сожму твою шею чуть сильнее обычного, если я возьму в руки нож, которым до этого нарезал огурцы глупыми кольцами, и подойду чуть ближе, чем должен?.. Я не мог так поступить с тобой, единственным человеком, который приносил в мою жизнь что-то светлое и невозможно тёплое, поэтому я решил уехать. Я сказал тебе, что поступил в университет, что усердно учусь и мечтаю стать лучшим адвокатом Южной Кореи, но... это не всегда было так. Я очень часто лгал тебе, пытаясь отгородить от себя настоящего, но я никогда — слышишь? — никогда не предавал тебя. Я бы не посмел сделать тебе больно, я бы... Я бы никогда... — он запинается, и Ги-Хун чувствует, как сдавивший горло страх заставляет его пропустить несколько обжигающих щёки слезинок. Как же долго он жил бок-о-бок с человеком, который всё это время представлял для него такую очевидную опасность. Каким же идиотом он, чёрт возьми, был. — Пожалуйста, поверь мне: я не виноват ни в чём, действительно ни в чём, Ги-Хун. Всё, чего я когда-либо хотел, — это быть счастливым. И мне жаль, что я заставил тебя страдать. Хочется накричать на него, послать куда подальше и завершить этот чёртов звонок, потому что у Ин-Хо не было никакого права снова врываться в его жизнь таким нелепым образом и вываливать на него все эти откровения, которых он и в самом деле не хотел знать. Но он находит в себе силы промолчать, закопав всю свою злость и обиду где-то внутри, надеясь однажды похоронить, и вместо этого спрашивает, звуча при этом совершенно безразлично: — Ин-Хо, где ты? Тот, на удивление, отвечает ему прямолинейно и быстро: — Я в Кванджу. Мой автомобиль заглох, когда я попытался выехать в Муан, и полицейские снова посчитали моё поведение странным, арестовав и заперев в местном отделении до выяснения всех обстоятельств. Мне пришлось обменять своё имя на звонок тебе, — усмехается Ин-Хо, сокрушённо и печально вздыхая, и Ги-Хун думает о том, что у него просто нет другого выхода. Вот сейчас — нет. И произносит на грани слышимости: — Мне не нужны были твои объяснения, — и его голос звучит не менее убито и безрадостно, но это не даёт ему остановить себя, потому что, вероятно, впервые за все эти годы он знает, как поступить правильно. — Как и не нужно было твоё эгоистичное "мне так жаль". Всё, что я когда-либо надеялся от тебя получить, — это честность. И ты никогда бы не смог дать её мне. — Я... И Ги-Хун бросает трубку, делая несколько медленных и глубоких вдохов для того, чтобы прийти в себя и не дать не до конца угасшим чувствам бесхарактерно и так предсказуемо разгореться с новой силой, потому что он многое переосмыслил за эти месяцы, — и этот результат нельзя терять. Он повзрослел и, несомненно, вырос — морально, — но до сих пор учится контролировать свои эмоции и руководствоваться здравым смыслом, чтобы не наделать очередных глупостей. На секунду он сжимает ткань своей футболки в районе сердца, прислушиваясь к внутренним ощущениям, и мотает головой самому себе, вновь касаясь трубки и набирая хорошо известную ему комбинацию простых цифр. Ин-Хо ему омерзителен, неприятен, противен. — Здравствуйте, у меня есть сведения о сбежавшем Хван Ин-Хо. Да, о том самом Хван Ин-Хо. Да, конечно. И совершать ещё больше ошибок он не намерен.