Вот чертёныш

      Джисон был против. Изначально против. У него приёмный день, и это трудно. Но Минхо с распростёртыми ногами в кресле очень убедителен.       Вообще-то, Джисон видит десятки промежностей в день, и каждый раз это как минимум противно. Но он врач и умеет сдерживать эмоции.       Не с Минхо.       Во-первых, он чист. На двести процентов чист. Джисон, мало того, что предохраняется, так ещё и водит его на осмотры. Не к себе. Никогда не к себе. Это всегда пошло.       Его учили, что тело — это тело. Неважно, с какими первичными признаками. Он так и относится. Всегда. Кроме того случая, когда перед ним Минхо с раздвинутыми ногами. И ах, если бы ему нужен был осмотр, но ведь нужно внимание.       Его дырка растянута, вся промежность в смазке, и это липко, грязно, возбуждающе.       Чертёныш вредный.       Джисон берёт мазок самым аккуратным способом, учитывая, что процедура не особо и приятная. Только вот галку в бланке поставить надо. По записи же пришёл, жук.       — Всё, свободен.       — А как же массаж простаты? Я платил!       — Неужели?       — Ну... муж заплатит.       Джисон закатывает глаза и, поправляя перчатки, приставляет два смазанных пальца к растянутому отверстию. Он попадает ими ровно по комочку нервов, заставляя тело выгнуться, а яички — поджаться.       Джисон точно знает, как стимулировать простату, чтобы добиться возбуждения или потери чувствительности. Он акцентирует на второе, только вот Минхо тоже знает. Скулит недовольно и даже пытается отстраниться.       — Не так!       — Да что Вы? Я врач, мне виднее.       — П-пожалуйста... Сони, милый...       И если не на имя, то на ласку реагирует. Сдаётся, выдыхает. Целует в дрожащую коленку.        — Кошка, один оргазм, и ты уходишь с довольным лицом. Идёт? — Джисон идёт на сделку с дьяволом.       Только вот дьявол очень даже уверен в себе, находясь на чужих пальцах, которые слишком правильно двигаются внутри.       — Да, но... не пальцы.       — У меня нет резинок, — умоляюще тянет Джисон, вспоминая, что так и не поменял пустую пачку.       — Разве это важно?       — Это всё-таки больница!       — А у меня ножки мёрзнут, — плаксиво тянет Минхо и трёт ладонями свои бёдра.       — Ты хитрая... наглая кошка.       — Мёрзнут, — хнычет.       Джисон хватает его за ляжки, приближаясь, и наклоняется, врезаясь в губы. Целует долго, мокро, так, что у самого тесно в штанах до невозможности. А Минхо ногами в воздухе болтает, сидя в урологическом кресле. И ведь не стыдно даже.       Джисон вспоминает, что в кармане пальто, кажется, оставались презервативы с прошлого раза, и отрывается от губ Минхо, чтобы сходить за ними. Закрывает по пути дверь, потому что для психики как персонала, так и пациентов увидеть такую картину будет слишком.       Джисон возвращается с поцелуями и запасается терпением. Аккуратно растягивает нежную дырочку пальцами, разводя их в стороны, и старается игнорировать резкий запах препаратов, к которому привыкнуть просто невозможно.       Минхо хнычет от внезапно резких движений, а Джисон специально. Просто бесится. На календаре среда, на часах только утро, а ему ещё как-то работать после этого всего.       — Терпи, — хмыкает он в губы Минхо, а тот канючит.       — Не-ет, не хочу терпеть, — шипит и выгибается, пытаясь убежать от ловких пальцев, но бежать некуда. Он в слишком невыгодном положении.       — Надо.       — Хочу, чтобы сразу приятно, — обиженно ноет и носом нарочно шмыгает. На жалость давит. Знает же, что у Джисона это самое слабое место.       Матерясь под нос, Джисон снимает перчатки и наспех расправляется сначала с халатом, потом с брюками. Он раскатывает резинку по члену и, используя смазку, которая всегда под рукой, приставляет головку к и без того мокрой дырочке.       Минхо размыкает губы, чтобы застонать, и Джисон зажимает ему рот рукой. Как бы он ни любил эти вкусные стоны, сейчас не время. Он проникает на всю длину и не спешит, чтобы было терпимо, а Минхо ему по руке ладонью стучит, прося убрать.       — Ни звука, — шикает Джисон и смотрит в такие честные глаза, которым хочешь или не хочешь, но веришь.       Минхо шумно дышит, но даже не скулит. Он кусает губы, пальцы и правда молчит. Джисон плавно двигается и пытается словить взгляд Минхо, который он прячет. Специально же, котяра, прячет. Знает, как Джисон на него смотрит. Чувствует.       У Джисона вообще способности контролировать взгляд. Он может обращаться с Минхо нежно, может грубо трахать или что угодно ещё, но никогда не забывается и смотрит. Прямо в душу смотрит. И сейчас очень холодно.       Но Минхо наплевать. Крепкие руки Джисона на его талии, член мокро скользит внутри сжимающейся дырочки, и ему чертовски хорошо. Не до взглядов.       Джисон смещает ладони на его бёдра, учащая толчки, и Минхо сам прикрывает рот рукой, в свободной сжимая член. Хан двигается грубо, резко, так, что старенькое кресло под ним неприятно поскрипывает. Он убирает ладонь Минхо от лица и тянется к губам. Поцелуй получается смазанным, липким, они стукаются зубами, но это неважно.       Минхо держится изо всех сил и только слабо хрипит, если Джисон толкается слишком глубоко. Он держится за подлокотник, сжимает холодное железо пальцами и кончает, когда Хан меняет его руку на свою.       Джисон выпрямляется, отлипая от его губ, и делает несколько последних толчков, выходя почти полностью и проникая на всю длину. Минхо стоит больших усилий не издать звука, но он справляется, и Джисон гладит его по внутренней стороне бёдер ладонями, как бы хваля.       — Попрошу девочек в регистратуре не пускать тебя больше, — говорит легко и расслабленно, хотя отдышаться ещё не успел.       — Эй! А если что-то важное?       — Как сегодня?       — А тебе что, не понравилось? — недовольно бубнит Минхо, складывая руки на груди. Это выглядит комично, пока он всё ещё с раздвинутыми ногами, сбитым дыханием и совсем растрёпанный.       — Понравилось, — обещает Джисон и чмокает его в надутые губы. — Но это подбивает репутацию, знаешь, — старается быть серьёзным.       — Никто не вошёл.       — Мог бы.       — А я тебя люблю, — кокетливо тянет Минхо и обнимает его за шею.       — Мы договорились на один оргазм.       — А я тебя о-о-очень люблю.       Джисон смотрит на него так, как должен — как на чертёнка, который верёвки из него вьёт, а поделать с собой ничего не может. Тоже любит, поэтому целует снова.