Рассвет на кончиках пальцев

      Несколько секунд тишину между парнями нарушает только вой ветра за окном. Шото силится разглядеть хоть что-то в непроглядной тьме, но это оказывается бесполезным занятием. На улице темнота, шторы плотно закрыты, а все возможные источники света погасли. Всё, на что он может ориентироваться — это теплые ладони Бакуго в его руках. Они по очереди сокрушенно вздыхают и их дыхание кажется самым звонким звуком в комнате. — Ну приехали… — хрипловато бормочет Кацуки и Тодороки больше чувствует, чем видит, как он крутит головой. — Пробки выбило? — полушепотом спрашивает Шото, словно боится разрезать громким голосом темноту. — Не думаю, — задумчиво и так же тихо протягивает Бакуго. — Скорее всего, половина города сидит без света. — Кажется, серьезный тайфун. — Ага, как бы вылет утром не отменили. — Ну отменят и ладно, — неожиданно легкомысленно выдает Тодороки.       Кацуки удивленно таращится во мрак приблизительно туда, где, по его мнению, глаза Шото. Он хорошо знает, что Тодороки ценит порядок и пунктуальность, и такое заявление граничит почти с безумием. — А как мы, по-твоему, тогда попадем домой? — задает резонный вопрос Бакуго. — Я… — Шото запинается и голос следом выдает легкое волнение. — Я не очень-то и хочу домой.       После сказанного они молчат только потому что Кацуки не может справиться с порывом очередной откровенности Шото. Вроде уже пора давно привыкнуть, что он любит резко выдавать непредсказуемые вещи, но все равно, каждый раз Бакуго по новой изумляется этому качеству. Такое случалось уже не раз, взять хотя бы то внезапное объятие за ледовой ареной. Привычка Шото глубоко хранить чувства, а потом проявлять их в одночасье до сих пор сбивает Кацуки с толку. И вовсе не в плохом смысле, это… Трогательно даже. — И почему это?       Бакуго старается не звучать слишком довольным. Он подозревает, что уже знает ответ. Но нельзя винить его в том, что он хочет услышать его из уст самого Шото. Зря он, что ли, столько месяцев ненавязчиво прививал ему привычку говорить о своих чувствах вслух, и, параллельно, учился этому сам. И ему чертовски жаль, что он не может увидеть сейчас лицо Тодороки. Потому что то, что он говорит далее, Кацуки ужасно хотел бы застать воочию. — Потому что… Мне хорошо с тобой здесь и сейчас.       В голосе Шото слышится смущение и Кацуки с досадой сжимает зубы, уверенный, что в данную секунду щеки его собеседника румяные, а глаза носятся туда-сюда в попытке спрятать взгляд. Он так любит это зрелище, что во второй раз проклинает темноту. Но также он думает, что их необычное положение помогает Тодороки говорить. В темноте многое можно скрыть, и откровенничать в такой обстановке проще. Может, так даже лучше. Что если он отважится сказать что-то еще? — Мы не можем остаться здесь навсегда, — чуть игриво отвечает Бакуго, рассчитывая смутить Шото еще сильнее, и это работает. — Я знаю, — торопливо и с волнением отвечает тот. — Но я бы… Очень этого хотел.       В животе Кацуки разливается трепетное тепло, а сердце ускоряется от звука одного лишь голоса Тодороки. А то, что он говорит, кажется в моменте невероятным и, одновременно, таким правдивым, что Бакуго тут же ему верит. Он чувствует абсолютно то же самое, и потому теряет способность контролировать свои движения. Он выпускает ладонь Шото из своей и аккуратно, на ощупь, приподнимает ее выше, чтобы по исходящему от кожи теплу найти горячую щеку и обхватить скулу, прижимая теснее кожу к коже.       Кацуки слышит порывистый выдох. Тодороки, не ожидавший касания, нервно встрепенулся, но тут же успокоился, ощущая, как теплая подушечка большого пальца нежно гладит уголок его губ. Шото знает, он понимает, что происходит. Теперь понимает. Ему дают фору, чтобы сориентироваться и подготовиться к тому, что может произойти в любую секунду. Он тихо сглатывает, но, к его несчастью, именно в этот миг вой за окном становится тише, и любой шум, издаваемый ими обоими, звучит громче в десять раз.       Бакуго никак не комментирует его неловкие звуки. Ему некогда, он занят тем, что впитывает каждый из них всем своим естеством. Ему хочется увидеть Шото, но, в то же время, он понимает, что темнота им не враг. Она — союзник, который дает шанс осуществить то, что, в глубине души, оба боятся, но очень хотят сделать. Может показаться, что нервничает один лишь Тодороки. Но если бы сердце Кацуки можно было услышать, оно бы кричало и звенело от лихорадки чувств. В его душе нарастает решимость, и у нее тоже есть звук, гулкий и отчаянный. Шото кажется, что он всё это слышит. Словно, потеряв зрение, его тело обострило все остальные чувства. Он ощущает, как теплый воздух между ними раскаляется, как становится упруже и плотнее. Он боится дышать, боится разрушить момент. — Шото… — чуть слышно выдыхает Кацуки и Тодороки чувствует, как волна мурашек стремительно пробегает от затылка к самой пояснице. — Что? — шепотом отвечает он, борясь с подступившим к телу жаром. — Ты хоть что-нибудь видишь? — Нет, — Тодороки моргает несколько раз, но чернота перед глазами никуда не уходит. — Отлично, — странно вкрадчивым голосом говорит Бакуго и спокойно добавляет. — Значит, ты никуда не убежишь.       Шото успевает только громко и рвано вдохнуть, когда чувствует, как Кацуки приподнимается на коленях чуть выше него и их лица оказываются в миллиметрах друг от друга. Хватка ладони на щеке становится крепче, будто его хотят удержать. Но ведь он… — Я не собираюсь убегать, — дрожащим, но уверенным голосом произносит Шото.       Он ощущает горячий смешок на своих губах, а после — жаркое касание. Никогда в жизни Тодороки не испытывал того, что сейчас. Так много случилось за эту микросекунду. Плотный воздух между ними лопнул, как пустой шарик. Температура поднялась на десять градусов. Умение дышать испарилось со встречей губ.       Бакуго обхватывает второй рукой шею Шото и теперь кажется, что поцелуй полностью в его распоряжении. Но Тодороки, несмотря на свою растерянность, тоже следует инстинкту. Он сам не понимает, как это происходит, но его пальцы сначала касаются ключицы Кацуки, заставляя того дважды порывисто выдохнуть через нос из-за касания к коже. Но в следующую секунду Шото сжимает пальцы на вороте футболки и неосознанно дергает Бакуго на себя.       Их губы прижимаются еще плотнее, и в этот момент они одновременно отстраняются, чтобы вдохнуть немного воздуха. Дыхание обоих короткое, с перебоями, они едва понимают, что происходит вовне. В тишине и темноте комнаты они слышат только дыхание друг друга, а всё осязание перемещается в кисти рук и губы. Шото требовательно сжимает футболку Бакуго сильнее и тому даже гадать не надо, чего от него хотят. Он и не думал останавливаться.       Кацуки издает негромкий рык и Шото чувствует, как его тело подконтрольно накренивается назад. Его затылок встречается с подушкой, а колени интуитивно расходятся в стороны, чтобы пустить Бакуго ближе. Он всё еще крепко держит его за футболку и пытается притянуть ближе, но Кацуки не нужно приглашение. Он склоняется над Шото, обе ладони обхватывают полыхающее лицо и он нежно и, в то же время нетерпеливо, возобновляет поцелуй.       Глаза Тодороки широко распахиваются в темноту, когда он чувствует резкие изменения. Человек над ним становится настойчивее. Очевидно, простого соприкосновения губ Кацуки недостаточно. Он слегка сжимает скулы Шото, вынуждая того приоткрыть рот. И, не теряя ни секунды, прижимается к его губам с новой силой. У Тодороки искры сыпятся из глаз. Во рту Бакуго жарко, его губы, жадные и напористые, ищуще скользят по кругу. Не встречая и тени сопротивления, Кацуки проводит языком по нижней губе Шото и неожиданно слышит тихий стон. Алые глаза расширяются от удивления. Никогда в жизни Бакуго не слышал ничего сексуальнее. Он сам не знает, почему не ожидал чего-то подобного. Он много раз представлял в своей голове как целует Шото, но ни в одной из этих фантазий Шото не издавал такого звука. Возможно, Кацуки даже не знал, что способен сделать ему настолько приятно. Он чувствует, что тело под ним напряжено, но он знает, что это лишь от волнения. Он сам сжался в одну упругую струну от страха сделать что-то не так. Но вырвавшийся стон только придает ему уверенности.       Однако, его задумчивость не осталась незамеченной. Тодороки воспользовался секундным замешательством Бакуго, чтобы ввергнуть его в еще больший шок. Шото, разгоряченный, взбудораженный, на эмоциях приближает тело Кацуки максимально близко и влажно проникает языком в его рот. Ответный стон раздается в тот же миг и Шото неразборчиво мычит в чужой рот. Бакуго тут же отвечает с еще большим напором и его терпение окончательно заканчивается. Он вжимает Шото в постель и целует его жестко, до кругов перед глазами. Мягкость губ тонет в жадности этого поцелуя.       Они больше не целуются, а терзают и кусают губы друг друга, зализывая языками легкие следы от зубов. Они уже не знают, где заканчивается нежность и начинается сумасшествие. Ситуация выходит из-под контроля обоих, когда Кацуки отрывается от губ Шото, чтобы сползти чуть ниже и расцеловать его шею. Тодороки перемещает руки за спину Бакуго и крепко прижимает к себе, чтобы между ними больше не осталось никакой преграды. Минуты сокращаются до секунд. Чем дольше продолжаются поцелуи, тем больше им становится нужно. Шото больше не сдерживает голос, он протяжно стонет, когда язык Кацуки находит бешено пульсирующую жилку на шее и прослеживает ее линию снизу вверх.       Кацуки всего трясет. То ли от нервов, то ли от нахлынувшего возбуждения. Он очень, очень плохо справляется с эмоциями, разрешая им находить выход в беспорядочных касаниях рук и губ. Он чувствует, как дрожит под ним Шото, слышит, как он хрипло дышит через рот и выгибает спину каждый раз, как Бакуго касается чувствительного участка кожи. Разум кричит «остановись!», но тело не слушается и с силой впечатывает Тодороки в кровать, воруя поцелуй за поцелуем. Он думает, что может пожалеть о своем порыве позже, но Шото под ним принимает каждый его поцелуй и прикосновение так хорошо, что от этого голова идет кругом. Кацуки и так ничерта не соображает, а глухие стоны Шото вовсе не помогают прийти в себя.       Тодороки в сотый раз притягивает лицо Кацуки назад к себе и целует снова. Снова и снова. И когда его руки заползают под футболку Бакуго и обхватывают его голую талию, за окном раздается оглушительный рёв грома. Губы размыкаются и наступает новая тишина.