Мамочка

Мегуми сразу понял, что что-то не так. Годжо после окончания своей течки ничего не стал говорить, он как обычно вышел на работу, мило улыбался студентам и читал лекции, как хороший учитель. Но было много существенных, пусть и не бросающихся в глаза отличий. Первое — Сукуна. Он очень заметно проявлял территориальность, постоянно сам забирал Годжо с работы, делал всё, о чем его просил муж, лип к нему, буквально пылинки с него сдувал, а ещё регулярно упрашивал уволиться с работы. Второе — запах. Мегуми отчётливо почувствовал, что мама начала пахнуть немного по-другому. Как молодой альфа, он волей-неволей улавливал все запахи омег, и Годжо в том числе. Тот стал пахнуть… слаще. Мегуми не знал, как это объяснить, но ему это очень не нравилось, он был уверен, что Сукуна тоже прекрасно это чувствует. Ну и третье — сам Годжо. Чем больше времени проходило, тем чаще Мегуми замечал, что мама отлучается в туалет по утрам вовсе не для того чтобы справить нужду. Годжо стал меньше есть, чаще выглядел плаксивым и даже пропустил несколько дней в колледже из-за плохого самочувствия. У Мегуми не было сомнений: его мама снова беременна. Эти двое до сих пор ничего прямо ему не сказали, Годжо ссылался на просроченную еду (у них в холодильнике сроду не было просрочки) уже вторую неделю подряд, а Сукуна просто смотрел на Мегуми как на идиота. Тот чувствовал, что именно идиота из него и делают. Ему уже не три года! Вечно эти взрослые всё усложняют. Почему нельзя просто сказать: «Да, сорян, мы заделали ребёнка, лол»?! Больше всего Мегуми переживал за маму. Годжо был уже омегой в возрасте, и беременность могла плохо на нём сказаться. О чём Сукуна вообще думал?! Они хоть как-то готовились к этому кроме спонтанного секса в течку?! Проводили чек-ап здоровья?! Хоть на одну консультацию сходили?! Мегуми просто дико бесил его отчим. Ещё не хватало, чтоб за хлебом ушёл, прям как папаша Мегуми. Плавали, знаем. Но теперь, даже если это случится, всё будет по-другому. Мегуми не оставит маму просто так. Он будет рядом с ней, как мужчина, готовый подставить крепкое плечо. С ним мама в безопасности. Тем временем Сукуна вообще-то никуда уходить не собирался. Наоборот! У него было лучшее время в жизни, он узнал, что станет отцом! Они с Годжо специально решили пока что никому ничего не говорить и наслаждались счастьем в тишине. Несмотря на справедливую мысленную критику Мегуми, этот ребёнок был ни в коем случае не спонтанным и уж точно не случайным, а очень жданным и желанным. Новоиспеченные будущие родители ворковали друг с другом как сумасшедшие. Даже Годжо, несмотря на трудности начальных сроков беременности, весь будто расцвёл. Пока Мегуми косился на него с кислым подозрительным таблом, другие студенты с улыбкой отмечали хорошее настроение Годжо-сенсея. Сукуна же чувствовал себя немного не на земле, а где-то на небе, примерно на седьмом, от счастья. Это был первый раз, когда он становился отцом, и, хотя Мегуми вроде как приходился ему пасынком, иметь своего, рожденного от их с Годжо любви, малыша, его плоть и кровь, ощущалось невероятно. Сукуна и сам будто заново родился. Он просыпался с мыслью, что скоро станет папой, завтракал с Годжо и этой мыслью, шёл с ней на работу, работал, возвращался домой в объятья Годжо, и опять, опять об этом думал… Пока что никаких внешних изменений не было. Годжо выглядел всё таким же милым и пухленьким, как обычно, разве что жаловался на небольшую боль в груди, однако это не мешало Сукуне часто и регулярно прикасаться к животу омеги, поглаживать его и целовать. Иногда Годжо даже уставал от этого, он сердито отпихивал слишком увлекшегося будущего отца от своего мягкого животика, чтобы тот успокоился и дал ему спокойно поваляться. Говорить что-то Мегуми они пока что не хотели, причём это была инициатива Годжо. Он переживал, что Мегуми рассердится или расстроится, им нужно как-то правильно это преподнести, а как именно — Годжо не знал. Сукуна предложил сказать ему после первого скрининга, когда они узнают о своём малыше немного больше, и Годжо понравилась эта идея. Ну, Мегуми и так это знал. Бурных оваций не вышло. После первого триместра токсикоз прошёл, и Годжо начал чувствовать себя значительно лучше. Он буквально наслаждался беременностью. Сукуна узнал, что в первый раз, когда он носил Мегуми, это было довольно тяжело и сложно, но теперь ему, кажется, повезло. Годжо продолжал преподавать в колледже, специально выбирая одежду, скрывающую округлившийся живот, без зазрений совести жевал тортики и проводил кучу времени со своим мужем. Сукуна был очень рад видеть его таким довольным. Он нежно тискал свою милую круглую женушку, баловал его, что есть сил, и всячески пытался наконец заставить уйти с работы. Годжо держался до победного. Только когда живот подрос настолько, что под конец дня у бедной омеги отваливалась спина, а ноги отекали, он согласился выйти в декретный отпуск. Это не было неожиданностью буквально ни для кого: студенты уже всё прекрасно поняли о состоянии своего сенсея. Сукуна жалел только о том, что он не может оставаться с Годжо круглосуточно, и вынужден ходить на работу. Он немного сходил с ума из-за своего мужа. Серьёзно, он был готов молиться на него, сделать для него всё, что угодно, возвести храм и трижды объехать вокруг света, но обычно Годжо просил его купить пирожных по дороге с работы. Сукуна отвечал кратким сообщением: «Да, жена.» и делал как его просили. На самом деле, Годжо во время беременности постоянно жаловался на зверский голод. В начале он почти ничего не ел из-за токсикоза и даже похудел (Сукуну это ужасно беспокоило), но во втором триместре все килограммы к нему вернулись, и, вероятно, появились новые. Годжо выглядел мягче и уютнее. Сукуна обожал приезжать после работы, укладываться головой на пухлые ляжечки своей омеги и лежать так несколько часов, обнимая его живот и наслаждаясь поглаживаниями по голове. Это было его маленьким раем среди рабочей рутины. Где-то после шестого месяца Сукуна заметил, как его муж надевает накладки на грудь. Тут же была произведена ревизия омеги (Годжо отбивался, словно прятал несколько украденных миллионов долларов под кофтой), в ходе которой выяснилось, что у Годжо появилось молоко. — Детка, это просто возмутительно, — заявил Сукуна, сердито смотря на мягкие пухлые сиськи перед собой, словно они были виноваты во всех его бедах. Они были не обнажены, Годжо купил себе удобный бюстгальтер для кормящих мам. — Как ты мог скрывать от меня такую прелесть?! — Я не скрывал, — капризно протянул Годжо, одёргивая пижамную футболку вниз и пряча не только грудь, но и заметный круглый живот. Пока они общались, он доедал мороженое из вазочки, валяясь в кровати. — Просто ты и не спрашивал. У нас секса не было уже две недели. Я думал, что ты меня разлюбил, и я тебе больше не нравлюсь. — Он надул губки и, отставив пустую вазочку, сложил руки на груди. У Сукуны в этот момент просто челюсть отвалилась. — Что?! Я?! Разлюбил?! Детка, ты с ума сошёл?! Я только о тебе и думаю! Я просто, ну… У тебя уже большой срок, я не хотел навредить… Я читал, что у беременных снижается либидо, да и вообще… — Нет, я больше тебе не нравлюсь, я чувствую!!! Ты просто не хочешь со мной трахаться! — Годжо разнылся, пихаясь ногами и всё так же капризничая. Во время беременности его постоянно бросало в две крайности: он или сиял от счастья и удовольствия, или устраивал скандал из-за крошек на обеденном столе. Сейчас, очевидно, это была вторая крайность. Мегуми как обычно куда-то свалил из дома, потому Сукуна решил немного успокоить расстроенную будущую мамочку. — Детка, это всё грязная ложь. Я люблю тебя больше всего на свете. И если ты хотел секса, ты мог просто попросить меня. — Он терпеливо вздохнул и сел на кровать рядом с Годжо, чтобы крепко его обнять. — Я не хотел тебя просить! Почему я должен был тебя просить? По мне что, не видно, что я хочу тебя? — Годжо даже покраснел от злости. Если честно, Сукуне ни черта видно не было. За эти две недели Годжо только пару раз шлепнул его по заднице, проходя мимо, но они часто делали так друг с другом, и Сукуна не воспринимал это как явный сексуальный намёк. Однако спорить с беременной омегой было глупой затеей. В конечном счёте у Годжо всегда был железный аргумент: их ребёнок, и против него Сукуне поставить было нечего. — Извини, что ещё не научился читать твои мысли, детка. — Он изо всех сил старался сохранять невозмутимое лицо. — Итак, ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? — Нет! — Годжо раздражённо оттолкнул его из объятий. — Я не хочу, чтобы ты меня «трахал»! Я твой муж, а не какая-то шлюха. Я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью… — Хорошо, малыш, давай займёмся любовью. — Нет, теперь я точно не хочу. — Годжо скрестил руки на груди, в его глазах стояли слёзы. — Ты как будто делаешь мне одолжение! Ты до сих пор со мной только из жалости и из чувства долга перед ребёнком! Тебе на меня плевать. И вообще, ты… Он не успел закончить фразу, потому что Сукуне надоело слушать этот бред, и он решительно поцеловал капризную омегу. Надо сказать, что обвинения Годжо были настолько же глупыми, насколько и пустыми. Сукуна буквально обожал свою беременную женушку, он покупал ему каждую безделушку, о которой он попросит, каждую ночь они засыпали в обнимку, и Сукуна всегда в подобных конфликтах проявлял почти невозможную степень терпения. Он был вспыльчивым и агрессивным по натуре, но никогда не позволил бы себе даже повысить голос на Годжо, не то что ударить его. Омега часто был просто невыносим, но Сукуна каждый раз успокаивал себя тем, что это всё гормоны, тем более, у Годжо началась лактация, поэтому он нервничает, возможно, плохо себя чувствует, и поэтому нуждается только в поддержке. Сукуна не знал, каким отцом он будет, но муж из него был замечательный. И на самом деле Годжо ценил это, пусть и не признавался. — Дурак. — Он раздражённо смотрел на Сукуну, когда они ненадолго разорвали поцелуй. — Твой, детка. — проурчал тот, улыбаясь и снова целуя Годжо. Он решительно уложил омегу на спину и навис над ним, прижав сильными руками к матрасу. — Мне надоело слушать твой бред, и я собираюсь заняться с тобой самой страстной любовью в твоей жизни, потому что я люблю и хочу тебя. — Заставь меня… — Годжо томно вздохнул, проведя ладонью вверх по торсу Сукуны, поднимая вверх его майку и касаясь каждого кубика пресса. — Ты самая красивая мамочка из всех, что я видел в своей жизни. — Он решительно сдёрнул с омеги шорты. — И мне просто необходимо осушить до дна каждую из твоих сисек. Годжо уже и не помнил, когда его в последний раз так быстро оставляли без одежды и так страстно целовали и прижимали к кровати (это в последний раз было две недели назад). Ему нравилось, когда Сукуна начинал вести себя как грубоватый альфа-самец, а не какая-то тряпка, хотя это касалось только секса. Тем временем Сукуна видел перед собой воплощение совершенства. Если бы он был художником Ренессанса, только это и рисовал бы. Годжо был самой Венерой. Быть его мужем — честь. Заниматься с ним сексом — привилегия. Просто смотреть на него — божья милость. Сукуна даже завис немного, пока с обожанием скользил глазами по роскошной фигуре Годжо. Омега лежал перед ним, слегка изогнув губы в улыбке Мона Лизы. Он немного подогнул ноги и закинул руки за голову, давая Сукуне больше простора для действий, и тот пялился на него, как пубертатный подросток. Обычно сравнительно небольшая, мягкая грудь Годжо раздулась, как воздушные шарики от молока. Это явно было неудобно, омега немного ёрзал под пристальным взглядом красных глаз, в то время как Сукуна медленно очертил обе выпуклости пальцами. От напряжения на груди даже просвечивали вены, а соски были красноватыми и воспаленными. Дальше фигура Годжо плавно расширялась на круглом тугом животе. Омега никогда его не стеснялся, часто с гордостью поглаживая механическим жестом, в своей беременности Годжо чувствовал себя более чем уверенно. В этой расслабленности и спокойствии было столько искреннего самодовольства, что сомнений не оставалось: Годжо наслаждался собой и возможностью носить своего ребёнка. Красота в глазах смотрящего, и Сукуна видел свою милую пухленькую женушку невероятно красивой в таком состоянии. С середины круглого, полного живота отходили красноватые растяжки, и Сукуна нежно поцеловал каждую, пока скользил глазами и руками по желанному телу. И, наконец, то, мимо чего Сукуна никогда не мог пройти мимо: шикарные бедра омеги. Годжо достаточно плавно расширялся к низу, и за счёт этого его фигура выглядела аккуратно и гармонично. Другими словами: его толстая задница и ляжки отлично поддерживали живот. Если бы Сукуна мог, он бы просто любовался этим всем сутками напролёт, но Годжо крутился на месте, судорожно сжимал бедра вместе и всем своим видом давал понять, что нуждается в хорошем трахе. Вид своей омеги такой уязвимой и нуждающейся пробуждал в Сукуне цунами собственничества и защитных чувств. Он крепко обнял Годжо, вжавшись лицом в его пышный бюст. Его сердце быстро билось в груди, вибрацией ударяясь в беременный живот Годжо. — Ты мне нужен… — тихо сказал он, погладив Сукуну по розовым волосам. Тот поднял голову, столкнувшись с всепоглощающей, материнской нежностью во взгляде Годжо. Это было пьяняще. — Я слушаю, моя королева. — У меня болит грудь. И… — Он отвёл взгляд. — Я хочу тебя внутри. — Понял. Ни слова больше. — Сукуна усмехнулся, нежно приложив палец к губам своей милой жены, а потом поцеловал его, горячо скользнув языком вглубь. Сукуна стал действовать достаточно активно. Он решил начать с тяжёлых набухших грудей. О, как он этого жаждал! Ему было достаточно лишь немного потянуть за сосок, чтобы Годжо простонал, а на его язык хлынула струя сладкого, сливочного и жирного молока. Это было восхитительно. Сукуна медленно ласкал тело Годжо, пока жадно пил из него, обняв губами сосок. — Это амброзия, мамочка. Я никогда не пил ничего вкуснее вашего молока, — промурлыкал Сукуна, отдаляясь и облизываясь, как большой сытый кот. Одна грудь наконец вернулась к более-менее нормальным размерам, но у Сукуны было ещё много работы со второй. — Пей его, пока у тебя есть такая возможность. — Годжо томно усмехнулся и снова потрепал альфу по волосам. — Когда родится наш малыш, тебе будут доставаться одни объедки. — О, я уверен, что у тебя хватит молока на всех. — Сукуна хищно улыбнулся, передвинувшись ко второму соску. Пока его губы неустанно работали, создавая тесный вакуум и опустошая грудь до конца, вторая рука Сукуны спустилась к бёдрам Годжо и плавно раздвинула их. Пальцы бережно провели вниз по скользким складкам сочной вагины омеги, заставляя его дрогнуть и шире развести ноги в стороны. Сукуна уже и сам едва держался, член ныл от боли и желания поскорее оказаться в тепле тела красивой будущей мамочки. Это было похоже на пытку, однако альфа не торопился, он начал совершать поступательные и одновременные движения, пока сосал грудь и проталкивал пальцы вглубь текущей дырочки. Он сам не заметил, как начал дополнительно двигать собственным тазом, практически трахая кровать от желания. Годжо быстро подстроился, он обнимал голову Сукуны, страстно и медленно постанывая с каждым толчком. Они двигались синхронно, скоро бедра омеги задрожали, и он кончил. Годжо вскрикнул, а в рот Сукуны хлынул целый водопад молока, который он едва мог проглотить. О, черт возьми… Он никогда не пил так много! Из-за этого даже его подтянутый живот немного вздулся, чтобы вместить весь объем сладкого омежьего молока. Сукуна отдалился, тяжело дыша. Он улыбался, вытирая губы и с обожанием глядя на Годжо. — Ты уверен, что хочешь обязательно с проникновением? Я не хочу навредить… — Альфа ласково погладил животик омеги. Тот нахмурился, неловко приподнимаясь на локтях. Порой из-за беременности он чувствовал себя жуком. — Да, обязательно! — Годжо сам насел на Сукуну, оперевшись на его широкую грудь. Мужчина решил не перечить, он послушно лёг на спину, позволяя своей женушке взобраться на него и нежно придержав его за талию. Годжо почти сразу решил оседлать его член. Сукуна помогал, как мог, но в основном это была просто страховка, зрелая, взрослая омега сама знала, как и куда ему надо. Бесспорный плюс их новой позы — Годжо сам мог регулировать силу и глубину толчков, не доставляя себе дискомфорта. Ну а Сукуна мог наслаждаться видом своей соблазнительной омеги. Аккуратно приподняв зад, Годжо начал фрикции. Он двигался постепенно, хмурясь и напрягая свои мягкие круглые бедра. Сукуна, сощурившись, наблюдал за тем, как грудь омеги подпрыгивает на каждом толчке, как пакет с водой. Он облизнул губы, наслаждаясь. Снова оказаться внутри Годжо, в этой обжигающе горячей, влажной вагине, было роскошью. Сукуна постанывал, сжимая бедра партнёра и придерживая его живот во время толчков. Однако Годжо скоро замедлился. Он тяжело дышал, его мягкие, быстрые вздохи выдавали усталость. — Куна, я больше не могу… — Он капризно пожаловался, сидя на члене по самую рукоятку. — Давай ты сам… — О, бедная мамочка… Ты устал, детка? — Сукуна ухмыльнулся, садясь на кровати и теснее прижав Годжо к себе. Тот выдохнул и положил руки на его плечи. — Ты альфа, ты и трахай! Надоел! Почему я делаю твою работу?! — Извини, милый. Сейчас исправлюсь. — Он улыбнулся и крепче взялся за бедра Годжо. Тягать на себе довольно тяжёлую беременную омегу было задачей не из легких, но Сукуна скорее бы порвал себе связки, чем отказался от этой чести. Он начал самостоятельно двигать бёдрами, приподнимая Годжо на себе и снова амплитудно усаживая на член с громкими пошлыми шлепками. Омежья смазка текла между ними, пачкая ляжки Годжо и орган Сукуны, но тот не прекращал, наслаждаясь ощущением тёплой тяжести в руках и на члене. Годжо стонал ему на ухо, закрыв глаза и прижавшись настолько, насколько позволял живот, пока они оба не дошли до оргазма. Сукуна почти не помнил, как кончал, он остановился, щедро наполняя свою женушку до краёв. — Прекрасно… — Годжо блаженно улыбнулся, прикрывая глаза. Сукуна знал, что ненадолго, по крайней мере, до конца вечера, омега больше не будет капризничать.