Наследник тёмного клинка

Лорион очнулся не от звука и не от света — от липкого, омерзительно-тягучего чувства онемения, которое словно пропитало его до самых костей. Спина, шея, плечи: казалось, каждое сухожилие в теле затекло до того состояния, когда мышцы превращаются в одно сплошное, ноющее месиво. Впрочем, иного он и не ждал — всю эту долгую, выматывающую ночь его ложем служила груда бумаг, беспорядочно наваленных прямо на столешнице. С огромным трудом приподняв голову, принц тут же схватился за шею — боль оказалась попросту неимоверной, будто позвонки склеились за ночь в один каменный монолит, не желающий больше ни гнуться, ни поворачиваться. Веки слипались, во рту стояла сухость, а запах собственного усталого тела — терпкий темный жасмин давно не мытой кожи и сдерживаемого напряжения — неприятно ударил в нос. Едва продрав глаза, Лорион машинально перевёл мутный взгляд на документы, которые стали ему этой ночью и подушкой, и единственным одеялом, и даже — если уж быть до конца честным — недостойной альфы постелью. И в этот самый миг его сердце пропустило удар. Разумеется, под его щекой покоились те самые доклады, которые не то что мять — рассматривать-то следовало в белых перчатках, затаив дыхание. Тончайшие свитки, хрупкие, как осенняя паутина, предназначались лишь для глаз высшего совета, но никак не для того, чтобы на них спали. Что ж, видно, не судьба. Принц их уже помял. Безнадёжно, безвозвратно и с такой грацией разорившегося на базаре торговца, что становилось тошно. Пробежавшись взглядом по истерзанной тиснёной бумаге, он узнал резкий, угловатый почерк начальника центральной части тайной стражи. Здесь были доклады… о вскрытии тела главы западного крыла. О безуспешных поисках его личной стражи — четвёрки альф, поклявшихся умереть за лорда. И наконец — сводка наблюдений за столицей за последние, самые тревожные дни, когда воздух пах гарью и предательством. Сводка наблюдений за последние дни: в городе стало слишком тихо. Та тишина, что бывает перед обвалом. Исчезали люди, не оставляя феромонных следов — словно их вырезали из мира скальпелем. Патрульные клялись, что видели на крышах тени, которые рассеивались до рассвета. На перекрёстках находили чёрные лужицы — не кровь, не магия, а просто отсутствие чего-то, что там должно было быть. И каждый третий донос от шептунов кончался одним словом: «жёлудь». Никто не знал, что это значит, но все боялись спрашивать. Из доклада Тайной канцелярии Лорд Арвин Торнвуд, глава западного крыла. Дата: третье число Пепельных Ветров. Место: морг «Чёрной Розы». Причина смерти: магический удар в спину с десяти шагов. Тихий, точный, чистый. Патрульные на переулке Трёх Фонарей сначала приняли останки за кучу пепла. Ни крови, ни криков — только чёрная пыль на булыжниках. Что сделало заклинание: не взорвало, не сожгло — растворило мягкие ткани. Мгновенно, без вспышки, словно убийца знал тело наизусть. Магов такой силы в столице нет, во всём королевстве — единицы, и те под колпаком. Состояние тела: голова уничтожена полностью, внутренности исчезли — только корка спекшейся плоти. Но скелет уцелел. Позвоночник обнажён, рёбра как на анатомическом стенде. Ноги нетронуты, кожа чистая. Застывшая поза выдаёт мгновенную смерть — тело не успело расслабиться. Главный лекарь Эразм Фогель, тридцать лет стажа, сказал: — Я видел всякое. Но чтобы заклинание само выбирало, что стереть, а что оставить… Это не бой. Это хирургия. Кто-то хотел, чтобы мы смотрели. Странные находки: На позвонках сзади — три руны на мёртвом языке семисотлетней давности: «Смотрю», «Помню», «Не прощаю». Они не вырезаны, не выжжены — они вплавлены в кость, будто росли там всегда. Не магия, не физика. Отпечаток чужой воли, пережившей хозяина. А внутри грудной клетки, на месте исчезнувшего сердца — маленький чёрный жёлудь. Сухой, старый. Никакой магии. Но пыльца показала: он касался живой ткани. Попал внутрь до удара — рёбра целы, разрезов нет. Просто лежал там, где должно биться сердце. Магистр Хельм, держа жёлудь в ладони, прошептал: — Это не орудие. Это послание. Не знаю кому — нам, ему или убийце. Может, всем сразу. Трое альф: Всех нашли в разных концах столицы. Те же руны на позвонках, те же жёлуди в груди. Первый — в районе боен, мёртвой хваткой сжимал булыжник. Второй — в фонтане на площади Мёртвого Феникса, аккуратно сложив руки, будто его уложили; охрана клянётся, что тело появилось из ниоткуда. Третий — в собственной запертой спальне, целый снаружи, но внутри — та же чернота и жёлудь. Четвёртый, Милош Вейн, не найден. Комната пуста, вещи на месте. В кармане куртки — записка его дрожащим почерком: «Я уже мёртв. Только ещё дышу». Феромонный след обрывается у порога, будто реальность разрезали ножом. Заключение: убийство — лишь последний штрих. Руны и жёлуди превращают его в ритуал, в предупреждение, вписанное в плоть глубже, чем огонь. Магистр Хельм приписал дрожащей рукой: — Он был мёртв задолго до того, как сердце перестало биться. И страшно даже думать — как долго. Лорион перечитал эту фразу трижды. Утро было светлым, но на душе у принца сделалось зябко и тоскливо. — Что значит «мёртв до того, как умер»? — спросил он тишину. Никто не ответил. Только чёрный жёлудь лежал на столе — маленький, сухой. И Лорион смотрел на него, хотя очень не хотел видеть то, что отражалось в его скорлупе. В кабинете, где свечи давно оплавились до восковых озёр, а тишина стала густой, как мёд, принц наконец оторвал взгляд от бесконечных столбцов цифр. Тяжело вздохнув — так вздыхает человек, выпускающий из лёгких всю усталость ночи — он поднялся с кресла, захватив с собой ту самую злополучную кипу бумаг. Скрепившую судьбы стопку листов, пахнущую типографской краской и отчаянием писцов. В коридоре его настиг мягкий свет утренних бра и обеспокоенный шёпот Милли. — Ваше высочество… — юный камергер замер, не веря своим глазам. — Вы… вы провели ночь в кабинете? — Увы, пришлось, — уголок губ принца дрогнул в усталой полуулыбке. — Бумажный дракон оказался прожорлив и коварен. Я пал на поле боя с отчётами. — Но вам хоть немножко удалось отдохнуть? — в голосе Милли дрожала искренняя тревога. — Самую малость, — Лорион мягко коснулся его плеча, проходя мимо. — Я сейчас приведу себя в порядок, а ты пока распорядись насчёт кареты. И поживее. — Слушаюсь, ваше высочество. — Милли отвесил почтительный поклон и бесшумно исчез в полумраке длинной галереи. Лорион же переступил порог личных покоев, и первое, что он сделал — швырнул ненавистные бумаги в один из зачарованных ящиков стола, где они тотчас утонули в безмолвной пустоте. С плеч соскользнула накинутая наспех шаль, и он, наконец выпрямившись во весь рост, направился прямиком в ванную комнату. Там, в тишине, где капли воды на мраморе сверкали как крошечные луны, он позволил себе снять очки — и мир сразу стал мягче, словно кто-то убрал резкость. Он умылся ледяной водой, чувствуя, как дрожь прогоняет остатки сна. Затем изящным, отточенным движением зачесал непослушные чёрные пряди назад и ловко стянул их в высокий, строгий хвост. Влажные волосы блеснули воронёной сталью. Принц подмигнул своему отражению в зеркале — холодному, бледному, с острыми скулами и пронзительным взглядом. «Ну здравствуй, Лорион. Сегодня будет хороший день». В гардеробной он долго не думал. Сегодня не было нужды надевать тяжелый церемониальный наряд. Взгляд его упал на костюм из плотного, но мягкого бархата цвета воронова крыла, отливавшего в глубине тёмной синью. Короткий пиджак А-силуэта, не сковывающий движений, с узкими лацканами и потайной платиновой застёжкой. Брюки сидели безупречно — стройные, без единой складки у щиколоток, заправленные в низкие сапоги из матовой чёрной кожи с серебряными шпорами, что не звенели, а тихо пели при каждом шаге. Под пиджак — простая, но дорогая рубашка со стоячим воротом, расстегнутая на одну пуговицу, открывавшую впадину между ключицами. Но это был лишь верх. С лёгким щелчком пальцев принц выдвинул несколько ящиков, которые никто из слуг не смог бы найти даже по запаху. В одном, на чёрном бархате, покоились двенадцать нательных кинжалов — тонких, как женский смех. Лезвия из дамасской стали агатово блестели в тусклом свете. В другом ящике, аккуратно, как парфюмерная коллекция, стояли флаконы с разноцветными жидкостями — от яблочно-зелёного до густого, как кровь, рубинового. Лорион задумчиво провёл кончиками пальцев над оружием, словно музыкант над клавишами, и выбрал два кинжала. Один — с рукоятью в виде корня, для скрытого удара, он скользнул в узкий карман на голени сапога. Второй, с изящным градиентом серебра, укрылся за голенищем. Бутылёк с зелёной жидкостью — отвар лунной полыни, на всякий случай — перекочевал во внутренний карман пиджака. Поверх всего этого тайного арсенала, скрывая любые намёки на опасность, он накинул длинную мантию. Не чёрную — боже упаси, чёрный цвет он оставлял для офицальных встречь. И не яркую, чтобы не кричать о себе. Это было полотнище густого, глубокого индиго, шитое серебряными нитями на подоле узором падающих звёзд. Мантия падала с плеч как застывшая ночная река, делая его силуэт величественным и чужим. Он вышел из гардеробной, снова заглянул в спальню — и взгляд его смягчился. На столике ещё стояла плетёная корзина с розами, оставшимися после вчерашнего бала. Лепестки алые, розовый, белые капли росы ещё не высохли. Лорион взял корзину под мышку — такой обыденный жест для принца — и быстрым шагом направился к чёрному входу, где его уже ждала крытая карета без гербов. Как только дверь отворилась наружу, он замер на верхней ступени. Воздух был чист и прозрачен, как горный хрусталь. Солнце ещё не поднялось в зенит, оно мягко золотило клумбы, и каждый цветок — от пунцовых пионов до воздушных ирисов — сиял словно изнутри. Лёгкий ветер доносил запах мокрой земли и липы. Тёплые, ещё нежаркие лучи легли на бледное лицо принца, и оно — всего на миг — потеряло свою царственную маску, став почти мальчишеским. — Ваше высочество… мне поехать с вами? — спросил Милли, замерев почти у самого крыла лошади. — Нет, — Лорион очнулся от своего короткого блаженства. — Останься. Присмотри за всем здесь. Помогай Лею, он один точно захлебнётся в этих бумагах. Проследи, чтобы он поел. — Слушаюсь… — голос у Милли был не просто покорным, а полным тихой нежности к тому, кто наконец увидел рассвет. Лорион легко, с пружинистой грацией взбежал по ступеньке, устроился на обитой шёлком скамье и поставил корзину с розами рядом — как молчаливого попутчика. — Погнали, — бросил он лакею, и его голос вдруг стал звонок и радостен. Карета мягко тронулась, и покатилась по мостовым столицы, которая после вчерашнего бала — его дебюта в Большом свете — казалась совершенно иной. Будто раньше это был чужой, холодный механизм, а теперь — организм, который дышал в унисон с ним. На соснувшихся улочках, ещё хранивших ночную прохладу, открывался один вид за другим: золото шпилей, розовый мрамор дворцовых стен, звонкие голоса первых торговок у фонтана. И Лориону внезапно подумалось: а ведь это всё его. Или почти его. Или скоро станет его. Каждая брусчатка, каждый флюгер, каждая старуха, открывающая ставни. Мир перестал быть печальным. Впервые за долгие годы. Ведь он больше не сторонний наблюдатель — он стал тем, кто завтра начнёт эти перемены. Тот, кто наконец-то взял судьбу за её капризную, бархатную руку. Они ехали долго. Почти через всю столицу — от самого центра, где ещё не утихли сплетни вчерашнего бала, прямо за город, на юг. Колеса кареты мерно отсчитывали версты, а принц не терял времени даром. Внутри полумрака, где пахло старым деревом и розами, Лорион сидел с корзиной на коленях. Его длинные пальцы, бледные как воск, медленно перебирали алые лепестки. Он сплетал тончайшие волокна растения с невидимыми нитями чистой магии — аккуратно, почти нежно, с терпением хирурга и вдохновением поэта. Каждый цветок становился маленькой ловушкой для удачи. Лорион закрывал глаза на мгновение, шептал что-то — тихо, как ветер в листве, — и лепестки вспыхивали изнутри мягким себребряным светом, прежде чем снова успокоиться. Когда всё было кончено, корзина засияла сама по себе: тысячи искр танцевали над розами, как рой светлячков в летнюю ночь. Принц довольно улыбнулся и выглянул в окно. Столица осталась позади. Едва последние дома растаяли за горизонтом, карета резко свернула. Не по большой накатанной дороге — нет, туда, где тракт кончался и начиналась тайна. Маленькая, почти непроглядная тропка, заросшая папоротником и скрытая от глаз случайных путников древними чарами. Дорога превратилась в череду ухабов, кочек, рытвин и канавок — карету бросало из стороны в сторону, но Лорион лишь крепче прижал корзину и не проронил ни звука. Лес, через который они пробирались, был великолепен. Разношёрстный, как лоскутное одеяло великана: сосны-свечи соседствовали с клёнами цвета старой меди, а в оврагах таились серебряные берёзы. Воздух дрожал от изумрудной зелени, сочной и плотной, как бархат. Солнечные зайчики прыгали по листьям, и казалось — сам лес дышит в такт сердцу принца. И вот — наконец. Прямо посреди поляны, которая поляной называлась с огромной натяжкой, выросла башня. Непроглядная, покосившаяся, словно старая кошка, которая давно перестала следить за своей шерстью. Каменные стены, когда-то белоснежные, теперь посерели от времени. Их обвивал плющ вперемешку с диким виноградом, а у подножия разросся мох — густой, бархатистый, цвета гнилого болота. Грибы-трутовики сидели на кладке как бородавки. Башня была похожа на старую водонапорку по высоте — казалась низкой и неказистой. Маленькие круглые окошки, похожие на глазницы, тускло поблёскивали. Внутри, казалось, никого не было уже сто лет. Но это было лишь первое впечатление. Карета остановилась, увязнув колёсами в высокой, по колено, траве. Вокруг шуршали кустарники — иные с ядовитыми ягодами, иные с колючками, способными проткнуть кожаную перчатку. Лорион выпрыгнул наружу с лёгкостью акробата — его сапоги даже не дрогнули, когда он наступил прямо лопух. Он не чувствовал дискомфорта. Казалось, сама земля стелилась ему под ноги. Принц подхватил тяжёлую корзину с искрящимися розами и зашагал через бурьян — прямо, не сворачивая, к маленькой неприметной двери. Ни тени сомнения. Подойдя, он остановился, беззвучно отсчитывая движения. Три кирпича вправо. Два наверх. И один — наискосок. Нажал. Камень поддался с глухим щелчком — и дверь дрогнула, а затем бесшумно уехала в стену, как театральный занавес. Лорион шагнул внутрь. И мир перевернулся. Порог резануло невидимой глазу магической пеленой — холодной, липкой, проверяющей. Принц даже не замедлил шаг. Преграда лизнула его магию, признала своей — и отпустила, шелестнув на прощание, как кошка хвостом. Он оказался внутри. И это было нечто совершенно иное, чем снаружи. Внутренность башни оказалась величественной до дрожи. Пространство расширялось — казалось, стены раздвинулись, чтобы впустить небо. Потолок уходил ввысь, теряясь в золотистом тумане, а по спирали взмывала широкая лестница из полупрозрачного камня — вроде бы мрамора, но светящегося изнутри тёплым, живым светом. Каждая ступенька была испещрена рунами — они мягко пульсировали, как второй пульс этого места. Вдоль стен, уходящих в бесконечность, висели гобелены, сотканные из чистого света и теней — сюжеты древних битв, первых заклинаний, рождения звёзд. Прямо в воздухе парили книги — сотни, тысячи томов, раскрытых на нужных страницах, они медленно перелистывали себя сами, подчиняясь незримому ветру знания. Сверху, из галерей, свисали хрустальные люстры — не с огнями, но с жидким лунным камнем, который струился как вода. Пол был выложен мозаикой из цветного стекла и драгоценных пород дерева: под ногами расцветали узоры в виде спиралей, зодиакальных кругов и филигранных вязей имени каждого великого мага, когда-либо ступавшего сюда. В центре зала бился магический источник — фонтан чистой силы, светло-голубой, клубящийся, испускающий мелкие искры. Каждая искра, касаясь стены, оставляла на мгновение крошечную галактику. И самое главное — в этом великолепии жили. По мраморной лестнице, освещённой призрачным светом, сновали туда-сюда фигуры в длинных цветных мантиях. Эльфы — с острыми ушами, спокойными жестами и лицами, скрытыми глубокими капюшонами поверх высоких остроконечных колпаков. Пожилые, с морщинистыми руками, держащими посохи — и совсем юные, но уже с колпаками, что свисали набок. Они переговаривались шепотом, иногда исчезая в воздухе, чтобы появиться на пару пролётов выше. В этом месте пахло старыми свитками, озоном, сушёной лавандой и чем-то ещё — неуловимым, как сон наяву. — Вы к кому? — раздался голос справа. Лорион обернулся. Из-за конторки, которая поначалу казалась частью стены, на него смотрел молодой эльф. Взъерошенный, как кот, которого разбудили в неподходящий момент. Очки криво сидели на носу, на столе громоздились свитки. — К профессору Фирану, — тихо, но отчётливо произнёс принц. — Знаете ли… — секретарь замялся, теребя перо. — Он… никого к себе не пускает. Только магистров. И то не всех. А вы… Он осекся, заметив, как уверенно принц держит корзину с искрящимися розами, и как на его плечах лежит явно не простая мантия. — Передайте, что это Лунар, — мягко сказал Лорион. В голосе его было столько спокойной силы, что воздух вокруг, казалось, сгустился. — Но… — попытался спорить секретарь. — Просто передай, — перебил принц без злости, но с финальностью взведённого курка. Секретарь сглотнул, кивнул — и сделал шаг на месте. В ту же секунду его тело стало прозрачным, а затем он просто исчез, словно его и не было. Заструился воздух, разошёлся легчайшей рябью — и всё. Принц ни капли не удивился. Он лишь поправил корзину поудобнее и, запрокинув голову, окинул взглядом спираль лестницы, уходящую в самый верх, где, должно быть, в одной из крошечных башенных комнат уже поднял брови его друг. Лорион ждал. И тишина магической башни пела вокруг него многоголосным хором древности, силы и будущего, которое ещё не свершилось, но уже стучалось в дверь. — Вас ожидают, — голос секретаря дрогнул, словно он сам не верил в то, что говорил. В его огромных глазах, похожих на две переспелые сливы, застыло удивление пополам с благоговением. Он так и замер, держа в руке перо, которое продолжало строчить само по себе. — Вот и славно, — принц улыбнулся уголками губ — криво, по-мальчишески, и эта улыбка на миг смыла с его лица всю усталость. Он сделал шаг. Один. И мир вокруг него сложился, как бумажная гармошка. Воздух зашипел, замерцал, разорвался серебряной молнией — и Лориона уже не было в приёмной. Он скользнул сквозь ткань реальности, как нож сквозь масло, оставив после себя лишь запах озона и упавший с корзины лепесток розы. Секретарь остался стоять с открытым ртом. Лорион вошёл без стука. Не потому что был невоспитан — нет, просто дверь, отделявшая этот мир от остального, сама признала его. Магическая защита, сотканная из тысячи проклятий и паролей, скользнула по его телу, как язык кошки, узнала родной запах магии и смиренно распахнула створки. Скрипнуло, но не дверь — скорее само время. Пространство, в котором он оказался, было безумным, прекрасным и невозможным. Это был высокий цилиндр, уходящий вверх, к потолку, затерянному в янтарном тумане. Вместо скучной комнаты — три уровня, три мира, три настроения, нанизанные на ось одной безумной души. Первый уровень, на котором стоял принц, был похож на гостиную старого библиофила, которого ограбили и посмеялись. Диванчики с облезлой парчой, кресла с вылезающими пружинами — и всё это завалено книгами, свитками, журналами, картами, полотнами. Изысканная каллиграфия соседствовала с грязными пятнами от кофе. На стенах — картины в тяжёлых рамах, все чуть кривые. На полу — огромный ковёр в коричневых тонах, вытканный сценами охоты на единорогов. Он был мягкий, как болотный мох, и такой же древний. Цветовая гамма комнаты — коричневая и зелёная, цвета болота и старого золота, гниющих листьев и изумрудных жил в камне. Воздух пах пылью, сушёной мятой и опасностью. Второй уровень — там, куда вела скрипучая лестница, — был зал для занятий. Парты. Самые обычные, школьные. С выцарапанными рунами на крышках, с чернильными пятнами, похожими на звёздные карты, с выгрызенными углами. Стулья стояли строго друг за другом, как солдаты. В воздухе ещё витал призрачный эхо детских голосов. Лорион, подняв голову, вдруг увидел — нет, не увидел, а вспомнил — обычную девочку с русыми косами. Элис. Она сидела за третьей партой у окна и боялась отвечать урок. Воспоминание прошлой жизни кольнуло под сердцем, как льдинка. Принц мотнул головой — видение исчезло. Третий уровень — библиотека. Там, под самым потолком, терялись в полумраке стеллажи, уходящие в бесконечность. Книги шептались, перешёптывались, иногда взлетали и менялись местами. И главная фишка этого безумного места — ячеистое окно во всю стену. От пола первого уровня до потолка третьего. Огромное, как глаз гиганта. Искусно вырезанные каменные переплёты держали толстое, слегка мутное стекло, через которое лился призрачный, зеленоватый свет наружного леса. Окно было похоже на пчелиные соты, которые сошли с ума от красоты. — Эй, осёл, ты где? — крикнул Лорион, не повышая голоса, но звук разлетелся по цилиндру, подскочил к потолку и вернулся эхом. — Тут! — отозвался голос, хриплый и насмешливый. Где-то из чертогов комнаты — так принц про себя называл закоулки между стеллажами. — Спустись уже! — Иду-у-у! — пропел голос, и в интонации было столько лени, что можно было ею одеяло шить. Раздался хлопок. Не громкий — глухой, как удар мешка с мукой о пол. Гора книг, уже лежавших на первом уровне, вдруг выросла. На неё, словно шальной султан на трон, опустилось ещё несколько десятков фолиантов — и на самой вершине этого бумажного Эвереста восседал Фиран. Он был молод — по меркам эльфов. То есть ему могло быть и пятьсот, и восемьсот. Но выглядел он на пике зрелости: резкое лицо, острый подбородок, глаза — один карий, другой зелёный — смотрят с прищуром, как у сытого кота. Кожа у него была тёмная, как у большинства тёмных эльфов, с характерным голубоватым отливом — цвет полуночного неба в грозу. Волосы — тёмно-синие, почти чёрные, растрёпанные, спутанные в колтуны, с редкой, но оттого ещё более заметной проседью. Он походил на старого рок-музыканта, который пережил всех своих фанатов и теперь поёт только для ворон. Одежда? Боже, какая одежда. На нём был балахон. То, что когда-то было изумрудной мантией с капюшоном. Теперь капюшон свисал на плечи, как ухо побитой собаки. Сам балахон представлял собой нечто бесформенное, тёмное, в пятнах (чернила, вино, возможно, кровь — кто разберёт?) и дырах. Из одной дыры торчала страница древнего манускрипта — Фиран использовал её как закладку в собственном рукаве. — Что привело вас ко мне, ваше высочество? — голос мага сочился ядовитой вежливостью, как перезрелый персик сочится соком. Он даже не слез с книжной кучи, только перекинул ногу на ногу. Принц вздохнул — тяжело, — и махнул рукой. Повинуясь жесту, книги, свитки, карты и журналы разлетелись в разные стороны, освобождая старый, продавленный диван. Лорион сел, откинулся на спинку, положил ногу на ногу. — Прошло пять лет, — сказал он тихо, но так, что эхо подхватило и разнесло по всем трём уровням. — Договор закончился. Фиран склонил голову набок, как ворона, разглядывающая блестящую монету. Его глаза блеснули. — Вот уж не думал, что королевские особы сами являются, чтобы по долгам просить… — Так-то ты всё ещё официально числишься у меня в подчинении, — принц щёлкнул пальцами, и в воздухе возник магический документ, подтверждающий слова. — Отпуск на пять лет не давал тебе разрешения совсем не появляться на службе. — И что же такое случилось, — маг сполз с книжной горы, приземлившись на ковёр с мягким стуком, и немедленно подошёл к столу, заваленному бутылками, — что заставило тебя аж сюда переться? Лично? Лорион усмехнулся. В этой усмешке было всё: усталость, гнев и странная привязанность к этому безумцу. — А что, ты ещё не посмотрел документы? Мне казалось, я видел пометки на докладах, написанные твоим почерком. Или у тебя уже и магия графологическая начала подводить? — Ой, ой, ой! — Фиран поднял обе руки вверх, изобразив капитуляцию. В одной руке у него оказался пузырёк с зелёной жидкостью — он отхлебнул, поморщился. — Хватит разглагольствовать. Выкладывай давай, что там у вас такое, что без меня ну ни как не разобраться. Принц подался вперёд, локти на колени, взгляд — в пол. — Все наши любимые преступники что-то уж активизировались в последнее время… Неспроста это. — Ну, это и ежу понятно, — маг отмахнулся, и пузырёк исчез в складках балахона. — Что-то грядет. Я просмотрел отчёты о вскрытии главы западного крыла. Там всё сделано по уму. Но это и удручает. Убить довольно умелого мага и хорошего воина с расстояния, в спину, да ещё и насмерть — это задачка, я бы сказал, с пятью звёздочками. Если не с шестью. — Есть догадки? Фиран замер. Его разноцветные глаза вдруг стали серьёзными, почти прозрачными. Он почесал заросший подбородок. — Ну… — протянул он медленно. — Я же сам не обследовал тело и место преступления. Так что судить не берусь. Но интуиция… — он ткнул пальцем в собственный висок, — подсказывает, что этот случай точно связан с этими… как они там себя называют? Они же недавно название сменили. Раньше были «Кровавые когти» или что-то типа того. А сейчас — то ли «Мгла воплоти», то ли как-то по-другому. Тоже со мглой что-то. — А-а-а, ты про моих любимок, — Лорион вдруг улыбнулся, и в этой улыбке блеснул холодный, охотничий азарт. — «Мгла рек и озёр». — Да-да, — маг хлопнул себя по лбу. — Те самые наркоторговцы. Они так часто меняют названия, что я просто запоминать не успеваю. Только выучу одно — а они уже другое придумали. Тьфу. — Ой, понимаю, — принц потёр переносицу. — А мне приходится всё это помнить по долгу службы. Сводки, ориентировки, допросы… — Хочешь, — Фиран вдруг шагнул ближе, и от него пахнуло озоном и старой пылью, — возложить эти тяготы на меня? — Они и так на тебе лежат, — ответил Лорион спокойно, как учитель, который устал повторять. — А ты всё отнекиваешься. — Ну ты же знаешь, — маг развёл руками, и складки его балахона зашевелились, словно там жило что-то своё. — Я был так занят обучением моих тупоголовых болванов. Понимаешь, они же без меня совсем отупеют. А за этим последует крах магического сообщества. А потом — раскол мира. А потом — да хоть потоп. В общем, дела. — Ну не драматизируй уж так, — сказал принц, и в его голосе впервые за весь разговор проскользнуло что-то тёплое. — Я всё понимаю. Но долг служащего, Фиран, никуда не делся. Даже у гениев. На секунду воцарилась тишина. Редкая для этого места. В ячеистое окно лился косой зелёный свет, чертя на полу тени, похожие на решётки. — Ладно, — вдруг выдохнул маг, и его плечи поникли. — Договор так договор. Пять лет прошло… Теперь я, как ты выражаешься, весь в твоей власти. — Вот и славно. — Но! — Фиран поднял палец, и на кончике его загорелся синий огонёк. — Я хотел бы заключить договор. Насчёт следующих пяти лет. — Ой нет, — принц даже засмеялся — коротко, сухо. — Уволь. На столь короткий срок я больше ничего не подписываю. Даже с тобой. — А на сколько же? — притворно удивился маг. — На десять?! — Ну вот, — Лорион кивнул, и в его глазах загорелся азарт игрока. — Другой разговор. — Не… — Фиран вдруг замялся, потупился, как нашкодивший ученик. — Э-э-э, на десять — это много. Мои олухи без меня тут совсем загнутся. Представляешь, они без моего присмотра могут случайно создать портал в ад. Или того хуже — съесть все мои зачарованные леденцы. Принц вздохнул. Протяжно, с чувством. — Ладно, можно же совмещать… — сказал он, глядя магу прямо в глаза. — Но первые пять лет, Фиран, мои. По закону. Маг хлопнул в ладоши. Звук получился сухой, как треск костра. — Хорошо! — рявкнул он. — Быть по сему! И взмахнул рукой. Воздух разорвался. Прямо между ними — на уровне груди — начала формироваться сияющая воронка. Из неё, как змея из травы, выскользнул свиток. Древний пергамент, жёлтый, с обгоревшими краями, сам собой развернулся. Строчки условий вспыхивали золотом: пункт за пунктом, обязательства, сроки, магические клятвы. Текст писал сам себя, без чернил — просто появлялся на бумаге, оставляя лёгкий запах серы и корицы. Принц и профессор встали друг напротив друга — два мага, два хищника, два когда-то (и снова) соратника. — Поставь свою метку, Лунар, — прошептал Фиран, и в его шёпоте не было насмешки — только торжественность. Лорион вытянул руку. Кончики его пальцев засветились холодным, серебристым пламенем. Он коснулся свитка — и там, где он провёл пальцем, остался его знак: стилизованный полумесяц, пронзённый стрелой. Фиран сделал то же самое. Его магия была другой — горячей, янтарной, с привкусом дыма. Его знак походил на раскрытую книгу, из которой вырывается молния. Свиток издал звук — низкий, почти музыкальный, как виолончельная струна — и свернулся. Две копии отделились от оригинала, замерцали и упали в руки каждому из магов. Принц спрятал свою в складках мантии. Маг засунул свою в рукав, туда, где уже жили пузырьки и закладки. И на миг между ними повисло нечто большее, чем договор. Уважение. Истома. И предвкушение грядущей бури. — Ну что, — Фиран хлопнул принца по плечу, оставляя на тёмной ткани след от грязной ладони. — Добро пожаловать назад, начальник. Не обещаю быть послушным. — А я и не прошу, — ответил Лорион, и в его голосе улыбались звёзды. — Я прошу только одного: чтобы ты не убил моих подчиненных в первую же неделю. — Договорились, — оскалился маг. Хрустальный звон пролетел по трём уровням кабинета. Где-то на верхней библиотеке упала книга. В ячеистое окно влетела птица, ударилась о стекло и, поняв, что это не выход, улетела обратно в изумрудный сумрак леса. — Ты опять что-то притащил? — голос Фирана прозвучал как шорох шин по гравию — хрипловато, с ленцой, но в нём сквозила та особенная интонация, с которой встречают только своих. Профессор кивнул подбородком на корзину в руках Лориона, и его разноцветные глаза блеснули в полумраке кабинета как два драгоценных камня разной огранки. Корзина всё ещё слабо мерцала. Розы, словно живые, тянули свои головки к потолку, и в глубине их алых лепестков тлел мягкий серебристый свет — остатки магии удачи, которую принц так тщательно вплетал в каждое волокно. Воздух вокруг корзины был сладковатым, с нотками мёда и легчайшей горчинкой, будто сами цветы помнили, что за красотой всегда скрывается шип. — Да, — Лорион приподнял корзину, и его губы тронула та особенная улыбка — краешком, беззащитная и чуть виноватая, как у мальчишки, которого поймали на горячем. — Решил задобрить тебя. И твоих олухов заодно. Подарочки, так сказать, с барского плеча. Он шагнул ближе, и сапоги его неслышно ступили по старому ковру. Пылинки в луче света из ячеистого окна заметались, испуганные его движением. — Им такое не по нраву, — маг скривился, и его лицо — острое, породистое, с ранними морщинами вокруг глаз — приобрело выражение крайнего неодобрения. Он даже отступил на полшага, будто розы могли его укусить. — В прошлый раз мои болваны попробовали твои прошлые розы на вкус. Представляешь? Сожрали три штуки, чтобы удачу за хвост ухватить, потом ходили светились еще с месяц наверное. — Ну и ладно, — принц пожал плечом — легко, почти небрежно, но в уголках его глаз собралась тень обиды. — Тогда я их заберу? Жалко ведь, если пропадут. Я их два часа заряжал. Лепесток к лепестку. Он уже протянул руку, чтобы забрать корзину, но Фиран оказался быстрее — старый лис, перехватил инициативу на вздохе. — Ну уж если принёс, так оставляй, — он выхватил корзину с такой ловкостью, будто всю жизнь только и делал, что воровал цветы у коронованных особ. Прижал к себе, как добычу. — Крысам-недоучкам отдам. Им они должны понравиться. Те хоть знают, что цветы — это не еда. Будут нюхать, а не жевать. Может, хоть капля твоей дурацкой удачи на них прольётся. — Хах… — вырвалось у Лориона. Короткий, горловой смешок, который эхом прокатился по трём уровням кабинета и затерялся где-то под потолком, среди рун и парящих книг. — Ладно. Забирай. Пусть крысятки радуются. А карапузики пока недоросли до такой милости. Принц отступил на шаг, разводя руки в стороны — жест капитуляции, но с достоинством. Его мантия цвета индиго колыхнулась, открывая на мгновение серебряный подбой. Фиран уже не слушал. Он притянул корзину к себе, поставил на стол, подвинув пузырьки с разноцветными жидкостями, и склонился над ней с видом ювелира, оценивающего редчайший бриллиант. Его длинные пальцы — темноватые, с лёгким синеватым отливом, как у всех тёмных эльфов — осторожно, почти благоговейно, перебирали лепестки. Он подносил каждый к носу — чуть прищурившись, втягивал аромат, иногда проводил ногтем по прожилкам, проверяя структуру магии. На лепестках вспыхивали крошечные искры — серебряные, капризные — и тут же гасли. — Хм, — буркнул он себе под нос. — Работа тонкая. Удача первого порядка. Не растрачена. Не выветрилась. Годится. Пятерка с плюсом. Он поднял взгляд на принца и подмигнул — разномастным глазом, отчего это выглядело одновременно жутковато и трогательно. Лорион, пропустив комплимент мимо ушей, уже приосанился. Голос его стал твёрже, официальнее — принц включил режим «начальник». — Так, — сказал он, и это «так» повисло в воздухе как камертон. — Жду тебя завтра в восемь на базе. Без опозданий. Без фокусов. С ясной головой. — Лей будет? — перебил Фиран, не отрываясь от цветов. — Нет, — ответил Лорион, и в его голосе проскользнула лёгкая, почти незаметная зависть к тому, кто остался в столице. — Он, в отличие от тебя, занят делами отечества. Спину гнёт. Отчёты строчит. С подчиненными ругается. — Ой, не гунди ты, — Фиран отмахнулся от этих слов, как от назойливой мухи, и его рука описала в воздухе ленивую дугу. — Дай последний денёк свободным походить. Завтра начнётся веселье. Сегодня ещё можно побыть человеком, а не пешкой на доске. Он выпрямился, уперев руки в бока — худой, нескладный, в своём бесформенном балахоне, весь в пятнах и складках, похожий на старого карточного шулера, который только что сорвал банк. — Всё, всё, наслаждайся последним днём, — принц кивнул в сторону комнаты, не глядя. — Не отвлекаю. Дыши. Помни, как это — быть свободным. До завтра, Фиран. Принц не обернулся. Он просто шагнул — и мир вокруг него сложился. Вспышка серебряного света — короткая, как удар сердца. Лорион уже стоял в приёмной башни, перед тем самым взъерошенным секретарём, который от неожиданности подавился воздухом. Перо выпало из его пальцев, застыв в воздухе в полёте. Он толкнул неприметную дверь — и вышел наружу. И на него обрушился лес. Изумрудный, шумный, живой. Влажный воздух ударил в лицо, пахнущий прелой листвой, нагретой корой и далёкой водой. Где-то высоко в кронах заливались птицы — кто-то тревожно, кто-то радостно. Солнце, уже клонящееся к полудню, пробивало густую листву золотыми клинками, и на земле, высокой, по колено, плясали световые пятна. Карета ждала там же, где он её оставил — чёрный силуэт на поляне уродливых трав. Кучер задремал, свесив голову на грудь, а лакей, молодой парень с веснушками, перебирал сбрую и тихонько насвистывал мелодию, которую принц не узнал. Лорион остановился на пороге башни — между её холодной, безличной мощью и тёплым хаосом леса. Он вдохнул. Полной грудью. До звона в рёбрах, до лёгкого головокружения. Воздух леса был густым и сладким, как старое вино, — он пропитал лёгкие, оставив на языке привкус мха и меда. Но долго стоять на пороге между двумя мирами принц не позволил себе. — Во дворец, — бросил он, почти не глядя на кучера, и шагнул в карету. Дверца захлопнулась с глухим, уютным стуком. Корзины с розами больше не было — она осталась там, в башне, у безумного профессора. Лорион вдруг почувствовал странную лёгкость в руках, будто вместе с цветами он сбросил и часть своей сегодняшней беззаботности. Карета тронулась. Затряслась по ухабам лесной дороги, потом выкатилась на большой тракт, и ход стал ровнее, размереннее. Принц откинулся на спинку, прикрыл глаза. Сквозь веки пробивался солнечный свет, рисуя тёплые оранжевые круги. Он не спал — просто позволил себе несколько минут тишины. Без мыслей. Без планов. Без договоров. Только стук копыт, скрип рессор и далёкий крик птицы, которая никак не хотела прощаться с лесом. Полчаса спустя. Колеса застучали по брусчатке — ровнее, звонче. Карета въехала в открытые ворота дворцового парка, миновала две линии стражи, которая при его появлении вскинула алебарды, и остановилась у главного крыльца. Лакей — тот самый, веснушчатый в вуали — откинул дверцу и опустил подножку. — Ваше высочество, прибыли. Лорион вышел и поднял голову. Дворец встречал его серым гранитом и белым мрамором колонн. Он был огромен, величественен и совершенно равнодушен. В его стенах не было той живой, дышащей магии, что в башне Фирана. Здесь всё держалось на силе традиции, золоте и тихом шелесте сотен документов, которые ждали своего часа. Принц поправил мантию — она тяжело упала на плечи, как напоминание о статусе — и быстрым шагом направился внутрь. Мимо фонтана, где воробьи купались в ледяной воде. Мимо портретов предков, которые смотрели на него с высоты своих золочёных рам холодными масляными глазами. Мимо слуг, которые при его приближении прижимались к стенам и кланялись. Всё это он не замечал. Или замечал краем сознания, как шум прибоя, к которому привык много лет назад. Коридоры дворца пахли воском, старым деревом и чуть-чуть — цветами коих повсюду было в изобилии, чей аромат не выветривался из тяжёлых портьер. Кабинет встретил его тишиной. Лорион толкнул дверь — знакомая, чуть скрипнувшая створка — и шагнул внутрь. Здесь воздух был другим. Плотным, как вода в пруду. Пахло бумагой, чернилами, сургучом и застарелой усталостью. На столе громоздились папки, свитки, конверты с сургучными печатями — золотыми, серебряными, изумрудными. Каждая печать означала чью-то просьбу, приказ, донос или мольбу. Лорион подошёл к столу, провёл пальцем по краю столешницы — ни пылинки, слуги старались. Скинул с плеч мантию, бросив её на спинку кресла. Очки он надел ещё в карете — перед возвращением, чтобы сразу включиться в работу. — Так, — выдохнул он и сел. Кресло привычно приняло его в свои объятия — продавленное, удобное, с высокой спинкой. Только здесь, за этим столом, принц позволял себе чуть расслабить спину. Первыми в руки попали документы внутреннего двора — хозяйственные отчёты, ведомости на жалованье, прошения от слуг о ремонте казарм, заявки на закупку корма для лошадей. Скука смертная, но необходимая. Лорион пробегал строки глазами, ставил резолюции — коротко, чётко, иногда скупым росчерком, иногда одной буквой: «У», «О», «Откл». Чернила пахли дубовой корой и железом. Перо скрипело по бумаге, оставляя за собой изящные, чуть угловатые буквы. Через несколько минут такой монотонной работы он потянулся к колокольчику — бронзовому, с фигуркой спящего льва вместо ручки. Позвонил. Звук разнёсся по кабинету тонким, требовательным звоном. Дверь открылась почти сразу. — Милли. Юный камергер, как всегда, возник на пороге бесшумно и вовремя. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах читалась та особенная настороженность, с которой приближаются к начальнику, только что вернувшемуся из неизвестной поездки. — Да, ваше высочество? Принц не поднял головы от бумаг — он перекладывал стопки, сортируя их по степени важности. — Когда там собеседование на роль моего секретаря? — спросил он буднично, словно речь шла о погоде. Милли моргнул — один раз, потом второй. Так завтра же… — голос его чуть дрогнул, потому что он точно помнил, что переносить ничего не нужно, но вдруг обстоятельства изменились? — Перенести? — Нет-нет, — Лорион отмахнулся свободной рукой, даже не взглянув на него. В этом жесте было столько усталой снисходительности, что Милли мгновенно успокоился. — Нормально. Оставь. Перо снова заскрипело. — Позвать Лея? — осторожно уточнил камергер, переминаясь с ноги на ногу. — Да, позови, — принц на секунду замер, поднял взгляд и всё же посмотрел на Милли. В его серых гладах блеснула тень заботы. — Если он не занят делами стражи. Если он там по горло в донесениях — не трогай, передай, чтобы зашёл, как освободится. — Слушаюсь, ваше высочество. — Милли поклонился — низко, но быстро, без подобострастия, и так же бесшумно выскользнул за дверь. Лорион остался один. Он снова уткнулся в бумаги. На этот раз — письма. От министров, кураторов, дипломатов, от дальних родственников, от тех, кто хотел казаться другом, и от тех, кто боялся стать врагом. Вся эта писанина была пропитана фальшью, как губка — водой. «Ваше высочество, позвольте выразить…», «С глубочайшим почтением…», «Искренне надеясь на ваше благорасположение…», «Мы верим, что под вашим мудрым руководством…» Лорион читал и кривил губы. Мудрое руководство. Благорасположение. Каждый хотел урвать кусок будущего пирога, пока он ещё не испёкся. Кто-то предлагал выгодный брак или наложника, кто-то — военный союз, кто-то — концессию на торговлю магическим янтарём. «Лизоблюды, — подумал принц беззлобно, откладывая очередной свиток с золотой печатью. — Точно такие же, как при отце. Как при деде. Мир меняется, а письма остаются одинаковыми». Он отодвинул льстивые послания в отдельную стопку — «ответить вежливым отказом», другую — «взять на заметку, но не более», третью, самую маленькую — «возможно, стоит встретиться». Солнце за большими окнами кабинета медленно ползло к полудню. Тени на полу укорачивались. Где-то за стеной слышались приглушённые голоса, звон посуды, далёкий лай собаки — обычная жизнь дворца, который никогда не затихал полностью. Лорион потёр переносицу, вздохнул и взялся за следующее письмо. Свободный день — это, видимо, только до тех пор, пока ты не вернулся в собственный кабинет. Здесь свобода заканчивается, и начинается долг. Он улыбнулся своим мыслям — невесело, но покорно. И продолжил разбирать бумаги. Тишина в кабинете была особенной — не ломкой и не пугающей, а тягучей, как мёд. Её нарушало лишь монотонное потрескивание поленьев в камине, проживающих свою короткую и яркую жизнь. Да сквозь высокие стрельчатые окна пробивался полуденный свет — зрелый, густой, золотисто-медовый, с лёгкой кисеей дымки, потому что день давно перевалил за середину. И в этот мерный покой ворвался звук — лёгкий, почти неслышный стук в дверь. Робкий, но настойчивый. — Войдите, — бросил принц, не поднимая головы от развёрнутой карты. Голос ровный, чуть усталый, но в нём сквозит та бархатная нотка, которая появляется после бессонной ночи. На пороге возник Лей — его тень, бесшумная и вовремя появляющаяся. Секунда задержки, шаг через невидимую границу, и он уже в святая святых. Воздух здесь пах старым пергаментом, воском и едва уловимым горьковатым табаком — Лорион иногда баловался им по ночам. — Есть новости от Фирана? — Лей вытянулся по струнке. — Да. Я съездил к нему лично. — Принц наконец поднял голову. Его взгляд, обычно отстранённо-холодный, сегодня казался странно живым. — Фиран подтвердил: приступит завтра утром. Из груди командира вырвался долгий выдох — облегчение, которое он сдерживал чёрт знает сколько. — Фух… А я уже начал переживать. Лорион усмехнулся уголками губ — снисходительно, по-королевски. Затем развернул кресло к окну. — Всё, Лей. Ты свободен. Теперь занимайся только делами королевской гвардии. Это прозвучало не как просьба — как приказ, обёрнутый в вежливость. Лей поклонился и исчез. Как только щёлкнул замок, Лорион откинулся на высокую спинку кресла. Тёмный дуб, резные грифоны. С минуту он сидел неподвижно, глядя в потолок, где свет от камина и окна плясал по лепнине. Часы с бронзовыми гирями показывали час пополудни. А Варамир Рейнорд скорее всего уже покинул столицу. Уехал в своё виконтство — туда, где тихие леса и тёмные реки, где нет ни балов, ни этого душного этикета. Лорион точно не знал, он доверял интуиции, и внутри — под рёбрами — кольнула пустота. Злая, незнакомая пустота. Альфа уехал. А браслет — один из четырёх помолвочных — всё ещё на его запястье? Или уже снял, решив, что ночь была ошибкой? Принц не знал. Но знать хотел до зубного скрежета. Он резко выдвинул ящик стола. Там, на тёмном бархате, лежала стопка особой бумаги — плотной, шершавой, цвета ночной грозы. Достал лист. Провёл пальцами, ощущая благородную фактуру. И тут Лорион замер, осознав абсурдность положения. Он, крон-принц, привыкший, что любое его слово превращается в письмо одним мысленным усилием — достаточно капнуть магических чернил и продиктовать, а свиток сам собой испишется изящной вязью, — он вдруг взялся за гусиное перо впервые за многие годы. Магия была быстрее, удобнее, чище. Не было нужды пачкать пальцы, следить за кляксами, выводить каждую букву с мучительной тщательностью. Но сейчас, когда речь шла о письме Варамиру, магия казалась… кощунством. Слишком легкомысленным. Слишком бездушным. Это послание требовало, чтобы принц испачкал руки — в прямом и переносном смысле. — Чёрт с тобой, — пробормотал он себе под нос, взял перо с серебряным наконечником и макнул в чернильницу. Какого демона? Рука дрожала. Глупо. Нелепо. И от этого ещё злее. Первая попытка: «Уважаемый Варамир Рейнорд…» — слишком чинно. Слишком по-секретарски. Лист вспыхнул синим пламенем. Вторая: «Мне доставило удовольствие…» — пафосно и фальшиво. Он не придворный лизоблюд. Лист сгорел с тихим шипением. Третья. Четвёртая. Пятая. Он сжигал их, не глядя, с какой-то даже злой усладой. Магия клубилась вокруг, пахла озоном. На пятнадцатой попытке перо замерло — и вдруг, будто набравшись наглости у своего хозяина, вывело строки, от которых у Лориона перехватило дыхание. Варамир Рейнорд,

Ты уехал. Даже не попрощался. Невежливо. Я, знаешь ли, крон-принц — я обычно никому не позволяю так относится, видимо кроме тебя…

Шучу. Но только наполовину.

Я пишу, потому что молчать — глупо. А я, если ты не заметил, глупостями не страдаю. Между нами что-то было прошлой ночью. Не называй это случайностью — я не верю в случайности. Ты пришёл. Мы говорили. Помнишь? Твои пальцы дрожали, когда ты брал браслет. А потом ты надел его сам. Не я — ты.

Ты сказал сначала сомневался, а потом твердо сказал «послужит».

И я, как и ты решил. Не передумаю.

Сейчас этот браслет — у тебя. Храни его. Скрывай, но не забывай о нем.

А теперь слушай, что ты сделаешь. Сядешь и напишешь мне ответ. Без «ваше высочество» — только по имени. И без этой твоей дурацкой робости, которая меня одновременно бесит и умиляет. Если сможешь приехать в столицу раньше турнира — приезжай хоть завтра. Я придумаю, как нам увидеться. Даже если для этого придётся выгнать из крыла всю прислугу и запереть двери лично. И браслет береги — я проверю.

Я не привык ждать и надеяться. Я привык брать. А ты, кажется, сам не против, чтобы тебя взяли.

Так что жду. Не слишком долго — я нетерпеливый,

Лорион

P.S. И не красней так сильно, когда будешь читать. Я всё равно это чувствую.

Принц перечитал письмо дважды — не трижды, потому что дважды хватило. Усмехнулся — довольно, по-кошачьи. Щёлкнул пальцами — на столе возник сургуч цвета воронова крыла. Капнул. Придавил личной печаткой — той, что никогда не ставили на любовные послания. Только на государственные бумаги. В тот момент он подумал о том что стоило бы выделить отдельную печать для подобных писем, ведь их в будущем будет больше…по крайней мере принц на это надеялся. Но сегодня он ставил её на письмо, которое было важнее любого указа. — Гонца ко мне. Личное, срочное. В виконтство Рейнорд, Варамиру Рейнорду. В собственные руки. И передай: если письмо задержат или вскроют — я лично сниму головы. — крикнул принц по направлению к двери, обращаясь к Милли который обязан был находится за дверью Он отдал конверт Милли и откинулся в кресле, прикрыл глаза и впервые за этот долгий день позволил себе улыбнуться — не казённо, не снисходительно, а по-настоящему. «Ну, Варамир Рейнорд. Посмотрим, как быстро ты ответишь своему принцу». Гонец ускакал через четверть часа после приказа. Лорион видел из окна, как всадник в гербовой ливрее вылетел за ворота, подняв облако пыли, и растворился в полуденном мареве столичных улиц. Июньское солнце стояло в зените, и воздух над мостовой дрожал от жары. — Ничего, — сказал себе принц, отворачиваясь от окна. — Теперь подожду. Он опустился в кресло, но не для того, чтобы растекаться в мечтательной тоске. Он выдвинул верхний ящик стола, достал папку с отчётами из министерства финансов и углубился в цифры. Налоговые поступления с южных провинций упали на семь процентов — не критично, но неприятно. Требовалось письмо губернатору. Короткое, жёсткое, магически оформленное — щелчок пальцами, и готово. — Отправить, — бросил Лорион, и лист сам собой сложился в конверт, улетев в корзину для исходящей корреспонденции. Следующим был рапорт командующего пограничными отрядами: стычки с орками на восточной границе участились. Ничего серьёзного, но наглость следовало пресечь. Принц набросал резолюцию, скрепил малой печатью — дежурный адъютант получит через минуту. — Кофе, — сказал он в пустоту, и через десять секунд в дверь постучали. Милли внёс поднос с чашкой горячего, крепкого, с едва уловимой ноткой кардамона. Июньская жара делала кофе почти неуместным, но Лорион пил его круглый год, не изменяя привычкам. Он работал до тех пор, пока стрелки часов не перевалили за три пополудни. Потом он почувствовал, что желудок напоминает о себе лёгкой пустотой — ничего драматичного, просто пора. — Обед, — бросил он мысленно мажордому. — В малой столовой. Через десять минут. Обед был быстрым и почти бессмысленным: холодный суп из щавеля — в самый раз для июня, запечённая форель с зеленью, полбокала лёгкого белого вина. Лорион жевал автоматически, прокручивая в голове дела. Письмо Варамиру — уже отправлено, точка. Ничего не изменишь. Не проверишь, не выудишь обратно. Гонец скачет во весь опор по июньским пыльным дорогам, а принц сидит и ест рыбу, делая вид, что его это не касается. Касалось. Ещё как касалось. Но крон-принц не имеет права показывать нетерпение. — Уберите, — сказал он, отодвигая недоеденную тарелку. — Я пойду в восточное крыло. Мажордом поклонился, не задавая вопросов. Восточное крыло — место, куда редко ступала нога посторонних. Там, в нескольких просторных комнатах с высокими окнами, выходящими во внутренний сад, уже несколько дней содержались триада альф. Не в темнице — так как обвинения были не столь серьездные, — но под надёжным домашним арестом. Двери запирались магией, окна тоже, но внутри было вполне сносно: кровати, столы, книги, даже ежедневная смена белья. — Ваше высочество, — кивнул стражник, когда принц поднялся по широкой лестнице. Здесь пахло цветущим жасмином из сада и чуть-чуть — дорогими благовониями, которые принц велел выделить для «гостей». — Всё тихо. Обвиняемый, всё так же твердит о своей невиновности. — Посмотрю на них сам, — Лорион поправил манжеты и шагнул в коридор. Первая комната. Двое альф — Ай, аристократ с короткими косичками и Моргот в очках. — Ваше высочество, — Моргот. — Мы уже всё рассказали. Мы выбрались в столицу для того чтобы Ай поучаствовал на балу дебютантов. Мы не знали, что случилось с командиром Бри, пока не пришли стражники. — Я помню ваши показания, — холодно ответил Лорион, проходя мимо. — Но пока вина вашего…возлюбленного не доказана, вы остаётесь здесь. Что касается вас лично — вы не обвиняетесь. Это просто мера предосторожности. Ай слишком громко вздохнул, обменявшись взглядом с Морготом, но промолчал. Вторая комната. Та, где содержали рядового Бриэля. Лорион вошёл без стука — и застал альфу стоящим у окна. Тот обернулся. Сейчас он был в простой льняной рубахе и штанах. Выглядел чисто, сыто, но в глазах затаилась какая-то обречённая злость. — Ваше высочество, — капитан поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет, не больше. — Рад видеть вас в добром здравии. — Можешь не лгать, — Лорион сел в кресло напротив, скрестив ногу на ногу. — Я пришёл не ради любезностей. — Тогда зачем? — альфа вздёрнул подбородок. — Вы меня уже допрашивали. Я никого не убивал. Моя увольнительная была подписана, я её вам показывал. То, что мой командир не передал её наверх… это не моя вина. — Это твоя проблема, — отрезал принц. — Потому что ты — военный. И ты должен был убедиться, что все бумаги в порядке. А ты ушёл, даже не проверив. В результате глава твоего крыла мёртв, ты — главный подозреваемый. И твои возлюбленные сидят в соседней комнате, тоже под арестом, хотя их вины нет вовсе. Это справедливо? Бри дёрнул щекой. Сжал кулаки. — Несправедливо, — выдохнул он через силу. — Всё это несправедливо. Но я не убийца, ваше высочество. И клянусь, когда вы найдёте настоящего — а вы его найдёте, я в вас верю, — вы поймёте, что держали не того. Лорион помолчал, глядя альфе прямо в глаза. Тот не отводил взгляда. Это было либо безумие, либо честность. — У тебя есть ещё неделя, — сказал принц, поднимаясь. — Мой следственный отдел не бездельничает. Если они найдут доказательства твоей невиновности — вы все трое выйдете на свободу. Если нет… — он пожал плечами. — Ты знаешь, что военным за убийство командира грозит…смерть. — Мне не грозит казнь, потому что я невиновен, — тихо сказал капитан. — Я просто… оказался не в том месте. С теми, кого люблю. Лорион на миг замер. Слова альфы ударили куда-то под рёбра — слишком близко к тому, о чём принц сам думал последние дни. Оказаться не в том месте с теми, кого любишь. Он ничего не ответил, вышел и плотно закрыл за собой дверь. — Проследите, чтобы у них было всё необходимое, — бросил он начальнику стражи. — И ускорьте расследование. Мне не нравится держать невиновных взаперти. — Слушаюсь, ваше высочество. Он поднялся наверх, в светло-золотой вестибюль, и на секунду прикрыл глаза. Капитан в заточении был весь как натянутая струна — и эта картина почему-то напомнила Лориону другое лицо. Варамира. Того, кто сейчас далеко, в своём бедном виконтстве, и, возможно, тоже чувствует себя в заточении — только другого рода. «Через несколько дней будет ответ. Через несколько длинных, проклято-долгих дней». Вечер опускался на дворец неторопливо, словно старый слуга, который знает все привычки хозяев. За стрельчатыми окнами кабинета гасло небо — последние отблески заката ещё золотили шпили, но в комнате уже хозяйничал мягкий полумрак, в котором свечи горели особенно уютно. Лорион отложил перо, потёр переносицу. От чернил пахло дубовой корой и железом, от пергамента — временем. — Ваше высочество, — Милли бесшумно возник на пороге, и его голос вплелся в тишину, не нарушая её, а наполняя смыслом, — его величество император просили передать, что сегодня семейный ужин. Прибыли семеро ваших старших братьев-альф. Все предоставили письменные разрешения на въезд — оформлены надлежащим образом. Лорион кивнул, отодвигая стопку бумаг. — А остальные пятеро? — Прислали письма и дары. Бенедикт из людских земель шлёт поклон и меч — говорят, работа лучших кузнецов. Дориан так как его муж сейчас в тягости, прислал ларец с восточными сладостями. Гаррет из страны гномов просил передать, что соскучился, и отправил ящик подземного железа. Итан из южных морей обещает приехать к зиме, а пока — жемчуг. А Леонард из западных степей прислал целый обоз с пряностями — корицей, гвоздикой, кардамоном. — А младшие? — Элдор и Элдан будут к ужину. Двое маленьких, Элиан и Элис, уже спят — няни доложили, что день был насыщенный. Элиан сегодня впервые сам завязал шнурки, а Элис выучил новое слово. Лорион улыбнулся — тепло, краешком губ. — Приготовь тёмно-синий сюртук с серебряным шитьём. Белый жилет, чёрные брюки и сапоги. И перчатки — не забудь. — Слушаюсь. Через час, когда сумерки окончательно сгустились за окнами, Лорион вышел из своих покоев. В коридорах дворца горели бра, отбрасывая на мраморные стены длинные, колышущиеся тени. Пахло воском и цветами — из сада доносился сладкий аромат ночного жасмина. Он был одет с той строгой элегантностью, которая отличала омег высшего ранга: тёмно-синий сюртук облегал плечи, серебряное шитьё на воротнике и обшлагах вспыхивало при каждом движении, белый жилет сиял свежестью, чёрные брюки сидели безупречно. Сапоги из мягкой кожи тихо поскрипывали на поворотах. Волосы, собранные в низкий узел, открывали тонкую шею и платиновую цепочку с крошечным полумесяцем — подарок отца. Большая семейная столовая в центральном крыле встретила его волнами тепла и золотого света. Камин горел вовсю, хотя за окнами стоял июнь, — традиция, которую в этой семье не нарушали даже в самые жаркие дни. Огромный дубовый стол, накрытый на множество персон, сиял хрусталём, серебром и белоснежной скатертью. В центре, в низкой хрустальной вазе, благоухали пионы и ветки жасмина — их аромат смешивался с запахом горячего воска и старых книг, которые кто-то из братьев принёс с собой. За столом уже сидели его братья-альфы. Семеро из двенадцати старших. Все в вуалях — разноцветные шёлка и бархаты скрывали их лица, оставляя видимыми только глаза. Глаза же у всех были разными: у одних — тёмными, как ночь, у других — серыми, как утренний туман, у третьих — с золотистыми искрами. У женатых волосы заплетены в косы. У холостых — распущенные волосы, свободно струящиеся по плечам. Волосы были тёмными — иссиня-чёрными, цвета воронова крыла, тёмно-каштановыми, почти чёрными. Только у Лориона, родившегося от связи императора и светлого эльфа, кожа была светлой, а волосы отливали тёплым, почти каштановым оттенком. Но императора за столом ещё не было. Братья ждали. Лорион занял своё кресло — по правую руку от императорского места, — и жестом пригласил остальных садиться. Однако никто не сел: все оставались стоять, поскольку глава семьи ещё не появился. И вот — торжественный миг. Двери в дальнем конце столовой бесшумно распахнулись, и на пороге показался император Лилурион. Он был в чёрном сюртуке с серебряным поясом, без единой лишней детали — только строгие линии и благородная простота. Длинные волосы были как всегда собраны. За ним следовали его супруги-альфы. Ри — первый супруг, с зелёной вуалью, статный и спокойный, шёл сразу за императором. Уроч — второй, в чёрной вуали, массивный, хмурый, но его рука лежала на плече императора с той собственнической нежностью, которая рождается только долгими десятилетиями. Лод — третий, коричневая вуаль с серебром, гибкий и молчаливый, держался чуть поодаль. Суни — четвёртый, сиреневая вуаль, тихий, с мягкими движениями. И, наконец, Кими — самый младший, золотистая вуаль, он шёл ближе всех к императору, почти касаясь его локтя. Все пятеро — в ханьфу, у каждого свои цвета, свои оттенки вуалей. И волосы заплетены точно также как и у императора. Как только император переступил порог, все за столом поднялись. Даже те, кто только что шумно спорил, замерли. Братья выпрямились, расправили плечи, и одновременно — как единый организм — склонили головы в глубоком поклоне. Альфы прижали кулаки к сердцу. Лорион, как омега, лишь слегка наклонил голову и коснулся рукой груди — жест уважения, но не подчинения. Он крон-принц выказывать тот же уровень подчинения что и остальные не к чему. — Ваше величество, — произнесли они негромко, но хором. Император Лилу обвёл взглядом стол — сыновей — и его губы тронула лёгкая, почти неуловимая улыбка. — Садитесь, — сказал он, занимая своё место во главе стола. — Мы в кругу семьи. Супруги расселись следом: Ри слева от императора, Кими сзади слева между Ри и императором но немного вглубь. Уроч расположился зеркально Кими, Лод и Суни заняли места чуть поодаль, а точнее за императором, в пределах досягаемости — так, чтобы касаться императора рукой или плечом. Только после того, как император сел, братья опустились на свои места. Первым заговорил Альберт, самый старший из присутствующих. Ему было где-то около сотни, но для эльфа это возраст расцвета — когда мудрость уже пришла, а силы ещё не ушли. Широкоплечий, массивный, он занимал своё кресло как скала — неподвижно и надёжно. Чёрная бархатная вуаль делала его лицо ещё более суровым. Иссиня-чёрные волосы были заплетены в три маленькие тугой косички, а те — в одну большую, толстую косу, переброшенную через плечо. В его союзе — он сам, его муж-омега лорд Мартин и двое альф-мужей. На нём было тёмно-серое ханьфу из плотной шерсти — без единого украшения, только серебряные пуговицы. Командующий северным дивизионом, он и выглядел соответственно. — Лори, ты выглядишь уставшим, — голос его был низким, с хрипотцой, как у человека, который много времени проводит на холодном ветру. — Опять бумаги до ночи заполнял? — Я теперь принц, официально вступивший в высшее общество, — ответил Лорион с лёгкой улыбкой. — Бумажный дракон оказался прожорлив. А ты как, Альберт? Говорят, учения прошли успешно? — Да, я доволен, — кивнул Альберт, и даже сквозь вуаль было видно, как его глаза потеплели при упоминании омеги. — Хотя Мартин сказал, что я слишком много времени провожу в казармах, забываю о семье. Пришлось взять неделю отпуска и сидеть с детьми. — А сколько у вас детей? — спросил Лорион. — Четверо, — ответил Альберт. — Двое альф уже взрослые — один пошёл по моим стопам, в военные, другой выбрал дипломатию. Третий — омега, сейчас в академии права, говорит, что хочет стать судьёй. И младший альфа — ещё совсем мал, бегает по дому и всё ломает. — Славное семейство, — одобрил Лорион. Император отпил глоток воды из хрустального стакана и негромко добавил: — Мартин пишет мне, что северные рубежи надёжны. Это твоя заслуга, Альберт. Но мужа слушайся — он у тебя мудрый омега. — Слушаюсь, ваше величество, — с улыбкой в голосе ответил Альберт. Рядом с Альбертом сидел Келвин. Ему было около девяноста, и он оставался холостым — к большому недоумению всей семьи и к его собственному упрямому удовольствию. Его длинные чёрные волосы были распущены и свободно падали на плечи, подчёркивая статус неженатого альфы. Вуаль цвета слоновой кости с серебряной вышивкой — изящная, почти кокетливая. На нём было небесно-голубое шёлковое ханьфу с длинными развевающимися рукавами — он любил красивые ткани и не скрывал этого. Келвин работал старшим секретарём в дипломатической канцелярии, и его острый ум ценился настолько, что покрывал факт нежелания создавать семью. — Келвин, — обратился к нему Лорион, — ты почему такой мрачный? Опять загрузили работой? — Нет, — буркнул Келвин, отводя взгляд. — Всё нормально. — Он просто не хочет признаваться, — вмешался Эдгар, сидевший напротив. Эдгару было около восьмидесяти, и он работал юристом в столичном суде — педантичный, строгий, справедливый. Его тёмно-каштановые волосы были заплетены в три маленькие косички, а те — в одну большую: в его союзе — он сам, его омега лорд Себастьян и двое альф-мужей. Вуаль тёмно-синяя, плотная, почти не пропускающая света. Ханьфу строгое, чёрное, с серебряными пуговицами. — Мы с Себастьяном уже с год как пытаемся уговорить его наконец найти себе омегу. А он ни в какую. Тут подал голос Уроч. Голос у него был низкий, рокочущий, как далёкий гром. — В наше время не жениться в его возрасте считалось почти мятежом. Но времена меняются. — Времена меняются, — мягко поправил Ри, зелёные глаза которого светились из-под вуали спокойствием и мудростью. — Однако семья даёт опору. Келвин, не спеши отказываться — может, ты просто не встретил того, кто заставит твоё сердце биться быстрее. Келвин только вздохнул и уставился в тарелку. — Потому что не хочу, — отрезал он, обращаясь уже ко всем. — Мне и так хорошо. — Тебе почти девяносто, — сказал Альберт, и в его голосе прозвучала не насмешка, а скорее озабоченность. — Пора остепениться. Все братья уже женаты, кроме тебя и Кристофера. И ты старше. — Ну и что? — Келвин откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. — Не все созданы для семьи. Я люблю свою работу, люблю свободу. Зачем мне омега, который будет указывать, что делать? — Омега не указывает, — мягко, но твёрдо сказал император. — Омега заботится. Ты бы имел дом, уют, поддержку. Кого-то, кто ждал бы тебя вечером. — У меня и так есть дом, — упрямо ответил Келвин. — И уют. И поддержка от вас, братьев. Я не вижу смысла что-то менять. — А как же дети? — спросил Фабиан. — Неужели ты не хочешь оставить после себя наследника? Продолжить род? — Наследники уже есть — племянники, — отмахнулся Келвин. — Мои гены никуда не денутся. Альберт, твои дети — почти мои, по крови. (Келвин и Альберт полностью родные братья) — Это не одно и то же, — покачал головой Альберт. — Но ладно, уговаривать не буду. Только знай: когда состаришься, пенять будешь на себя. — Я и так уже старый, — усмехнулся Келвин, и в его голосе впервые за вечер мелькнула искра живого, почти мальчишеского вызова. — И прекрасно себя чувствую. За столом повисла пауза, тягучая, как карамель. Её нарушил Хьюго, астроном, который всегда умел сменить тему с той непринуждённостью, с какой планеты меняют положение на небосводе. — А я слышал, твой начальник, лорд Стефан, сам хочет тебя женить. Правда, что он уже присмотрел кандидата? Келвин поморщился — его брови сошлись к переносице. — Он мой начальник, а не отец. Он не имеет права распоряжаться моей личной жизнью. — Немного-то имеет, — заметил Джаред. — Ты же работаешь под его началом. Если он прикажет тебе жениться, придётся прислушиться. Тут не выдержал Кими — младший супруг императора, чья золотистая вуаль часто поднималась в улыбке. Он был самым живым и открытым из всех мужей. — А знаешь, Келвин, я тоже долго не хотел жениться. Говорил, что свобода дороже. А потом встретил Лилу — и понял, что без него моя свобода ничего не стоит. Так что не торопись закрывать своё сердце. Император чуть коснулся руки Кими — жест, полный тихой благодарности. — Не прикажет, — твёрдо сказал Келвин. — Он меня уважает. — И всё же, — не унимался Хьюго, — ты бы подумал. Есть один очень достойный молодой омега из восточной провинции. Работает в архиве, тихий, воспитанный. Я его видел на балу — он стоял у колонны в нежно-голубом костюме и так трогательно поправлял свои перчатки. — Хьюго, оставь, — устало сказал Келвин. — Давайте лучше обсудим что-нибудь другое. Например, как твои успехи в астрономии? Ты обещал рассказать о новой звезде. Хьюго понял, что дальше давить бесполезно — по крайней мере сегодня, — и переключился на свой любимый предмет, оживившись всем телом. — Отлично, кстати! — воскликнул он. — На прошлой неделе открыл новую переменную звезду. Она находится в созвездии Северной Короны, пульсирует с периодом в четырнадцать дней. Мой омега Филипп был так горд, что устроил ужин в мою честь — пригласил всех наших коллег из обсерватории, заказал пирог с заварным кремом и даже надел тот бархатный камзол, который бережёт для особых случаев. — Похвально, — кивнул император, откинувшись в кресле. Его глаза, тёмные и пронзительные, светились теплом. — Науку двигать — дело благородное. Ты делаешь честь нашей семье, Хьюго. — Филипп, кстати, передавал вам привет, ваше величество, — добавил Хьюго. — И спрашивал, не нужно ли нам новых астрономических инструментов для дворцовой обсерватории. Он нашёл хорошего мастера на востоке. — Передай Филиппу, что я подумаю, — ответил император. — Но сначала пусть мастер пришлёт образцы. Хьюго, польщённый, склонил голову. Он был высок и худощав, с иссиня-чёрными волосами, заплетёнными в четыре маленькие косички, а те — в одну большую, которая тяжело лежала на плече. В его союзе — омега лорд Филипп и трое альф-мужей. Вуаль серебристо-серая, переливчатая, как лунная дорожка на воде. Ханьфу чёрное, расшитое серебряными звёздами — он сам его вышивал, потому что любил порядок во всём, даже в одежде. — А у меня новости не такие радостные, — вздохнул Джаред. Он сидел рядом с Хьюго и крутил в пальцах пустой бокал. Джареду было около семидесяти, и он возглавлял торговую гильдию центральных провинций — должность хлопотная, но доходная. Волосы его были заплетены в три косы он, его омега лорд Феликс и один альфа, а вуаль — тёмно-синяя с золотыми звёздами, что перекликалось с ханьфу Хьюго (братья уже пошутили и не раз над этим совпадением). — Наши торговые партнёры из южных земель подняли пошлины на магические артефакты. Феликс в ярости — пришлось мне ему три дня цветы носить, чтобы успокоить. Жасмин, его любимые. Зачаровал теплицу, чтобы цвели среди зимы. — И помогло? — спросил Элдор, внимательно слушавший. — Помогло, — усмехнулся Джаред. — Вчера Феликс сказал, что я молодец, и даже разрешил мне сегодня поехать на ужин без дополнительного согласования. — Омеги любят, когда о них заботятся, — философски заметил Фабиан. Фабиан сидел в углу, скрестив руки на груди. Он был коренастым, с мощными плечами — не от военных упражнений, а от домашних забот: таскать дрова, переставлять мебель, поднимать детей. Волосы тёмно-каштановые, заплетённые в три косы — у него омега лорд Матиас и один альфа. Фабиан почти не работал по найму: он был домохозяином, сидел с детьми, вёл хозяйство, шил, вышивал и вязал. Его омега занимал высокий пост главы восточного округа и часто пропадал на совещаниях, так что Фабиан взял на себя всё остальное. И делал это с тихим, невыносимым достоинством. — Фабиан, а ты как? — спросил Лорион. — Дети не шалят? — Шалят, — вздохнул Фабиан, и в этом вздохе была не жалоба, а усталая нежность. — Младший на прошлой неделе разбил фамильную вазу — ту, с золотыми драконами, что отец подарил нам на свадьбу. Матиас, конечно, расстроился, но сказал: «Ничего, главное, чтобы дети были здоровы». А вазу склеили магией — теперь она как новая, даже трещин не видно. Лод, четвёртый супруг императора, молчаливый и гибкий, как тростник, чуть приподнял вуаль и произнёс тихо: — У нас тоже младший разбил кубок в прошлом году. Лилу тогда сказал: «Вещи — прах, дети — жизнь». Так что ты не один. Император слегка кивнул, подтверждая слова мужа. — Это хорошо, — кивнул Фабиан. — А у меня, братцы, новость! — воскликнул Кристофер, самый младший из присутствующих старших. Ему было чуть за пятьдесят, и его чёрные волосы были распущены — он тоже был холост, но, в отличие от Келвина, искал омегу с надеждой и трепетом. Вуаль у него была белая, тончайшего шёлка, почти прозрачная, ханьфу светло-серое, элегантное, с платиновыми пуговицами. Он учился на дипломата в академии и мечтал о карьере в посольстве. — Мой опекун лорд Колле нашёл мне потенциального омегу! Очень достойный, работает в судебном департаменте. Говорят, у него прекрасный почерк, он знает три древних языка и играет на арфе. — О, это хорошо, — одобрил Альберт. — Когда знакомство? — Через две недели, — смущённо сказал Кристофер, и даже сквозь вуаль было видно, как покраснели его щёки. — Я, если честно, волнуюсь. А вдруг я ему не понравлюсь? Вдруг он найдёт кого-то получше? Император мягко улыбнулся, глядя на младшего сына. — Если боишься — значит, тебе не всё равно. А это уже половина успеха. Будь вежлив, но не подобострастен. И помни: омеги чувствуют фальшь за версту. — Спасибо, ваше величество, — выдохнул Кристофер. — Не переживай, — ободрил Лорион. — Ты у нас красивый, образованный, с хорошими перспективами. Главное — будь собой. И не забудь попросить разрешения на танец заранее — этикет, знаешь ли. — А ты, Келвин, взял бы пример с младшего брата, — снова повернулся к нему Эдгар. — Отстань, — устало сказал Келвин. — Кристофер хочет жениться — пусть женится. Я не хочу — и не буду. Каждому своё. — Но почему? — не унимался Эдгар. — Объясни нам, почему ты так упорствуешь? Мы же не враги тебе, мы братья. Келвин помолчал. Свечи тихо потрескивали, отбрасывая пляшущие тени на его вуаль. Потом он ответил — тихо, но так, что каждое слово прозвучало как удар колокола: — Потому что я видел, как некоторые омеги обращаются со своими альфами. Не буду называть имён, но вы знаете. Требуют невозможного, унижают за малейшую провинность, заставляют чувствовать себя никчёмными слугами. Я не хочу жить в страхе, братцы. Я хочу свободы. Хочу приходить домой и знать, что меня не будут судить за то, что я вовремя не подал ужин. В гостиной повисла тишина — такая глубокая, что стало слышно, как в камине провалилось полено. Суни, четвёртый супруг императора, заговорил впервые за вечер — тихо, но твёрдо: — Не все омеги таковы. И ты, Келвин, слишком умён, чтобы верить слухам. Найди того, кто будет тебя ценить, — и ты поймёшь, что страх был напрасным. — Не все омеги такие, — мягко сказал Лорион. — Большинство — заботливые и понимающие. Ты просто не встретил своего. — Может быть, — Келвин пожал плечами. — Но я не готов рисковать. Оставьте меня в покое, братцы. Пожалуйста. Альберт, тяжело вздохнув, сказал: — Ладно. Уговорил. Не будем давить. Но знай: если передумаешь — мы всегда рядом. И поможем. И поддержим. — Спасибо, — тихо сказал Келвин. В его голосе впервые за вечер не было вызова — только усталая благодарность. Император, сидевший во главе стола, поднял бокал с рубиновым вином. Свет свечей заиграл в гранях хрусталя, рассыпаясь мелкими радужными зайчиками. — За моих сыновей, — произнёс он негромко, но так, что каждое слово легло на сердце. — За тех, кто уже нашёл своё счастье, и за тех, кто ещё ищет. За терпимость и понимание в нашей семье. За то, чтобы за этим столом всегда звучал смех, а не споры. И за то, чтобы каждый из вас знал: вы не одни. — За семью! — подхватили все, и звон бокалов разлился по комнате, как музыка. Даже мужья императора подняли свои бокалы — Ри с лёгкой улыбкой, Уроч — коротко кивнув, Лод молча, Суни с достоинством, а Кими — с открытой, радостной улыбкой, которую не могла скрыть даже вуаль. Келвин поднял бокал вместе со всеми, но пил маленькими глотками, глядя куда-то в сторону — в огонь камина, где догорали угли. Разговор перешёл на другие темы — легче, быстрее, как ручей, который обогнул камень. Альберт рассказывал о военных учениях на севере, о том, как молодые рекруты путают лево и право. Джаред — о торговых проблемах, о контрабанде магических артефактов и о том, как его омега Феликс лично перекрыл канал поставок. Хьюго — о новых звёздах, о далёких галактиках и о том, что, возможно, где-то там, в бездне космоса, есть другие миры и другие эльфы. Кристофер делился планами на будущее, Эдгар — забавными случаями из суда (один барон требовал развода потому, что его альфа неправильно складывал его мантию). Фабиан жаловался, что его муж-альфа никак не может освоить приготовление сложных соусов — вечно всё горит и убегает. — А вы слышали о новом театре? — спросил Кристофер, когда речь зашла о развлечениях. — «Летучий Корабль» называется. Там сейчас идёт пьеса о любви омеги-адмирала и альфы-повара. Говорят, очень трогательно — в конце они побеждают пиратов и пекут огромный торт на всю команду. — Я бы сходил, — признался Хьюго. — Но Филипп не отпустит, да и много работы — нужно закончить каталог звёзд. Придётся просить разрешение. — И я хочу, — добавил Джаред. Лорион улыбнулся, чувствуя, как напряжение вечера понемногу отпускает. — Если соберётесь, позовите меня. Я тоже не против отвлечься от бумаг. — Только сначала разрешение у отца спроси, — усмехнулся Альберт. — Разумеется, — кивнул Лорион, бросив быстрый взгляд на императора. Тот лишь чуть приподнял бровь, но ничего не сказал — значит, не против. Ри, первый супруг, добавил спокойно: — Если соберётесь, возьмите с собой охрану. В театре бывает толпа, а безопасность омег — прежде всего. — Хорошо, Ри, — ответил Лорион. — Я распоряжусь. После ужина все перешли в гостиную — большую комнату с высокими потолками, где стены были затянуты тёмно-зелёным штофом, а пол устилали персидские ковры. Камин горел особенно ярко, разгоняя тени по углам. Братья расположились кто где: Альберт и Эдгар сели в кресла у камина и продолжили спор о политике, Джаред и Хьюго разглядывали карту звёздного неба, Фабиан устроился на пуфике с вязанием — он вязал маленький свитер для младшего сына. Кристофер, Элдор и Элдан сидели на диване и о чём-то тихо переговаривались. Келвин отошёл в угол и стоял у окна, глядя на тёмный сад, где в ночной тишине мерцали редкие фонари. К нему подошёл Лорион. — Ты обиделся? — тихо спросил принц. — Нет, — Келвин покачал головой. — Просто устал от этих разговоров. Все хотят меня женить, а я не хочу. Почему это так трудно понять? — Потому что они любят тебя и желают тебе счастья, — сказал Лорион. — Они не хотят, чтобы ты остался один в старости. Когда все братья будут сидеть у камина с внуками, ты будешь сидеть один. — Я не буду один, — возразил Келвин. — У меня есть вы, есть племянники, есть работа. Этого достаточно. — Если ты так считаешь… — Лорион не стал спорить. — Но обещай мне хотя бы подумать. Не отмахиваться сразу. Просто… позволить себе представить, что это возможно. Келвин вздохнул. — Подумаю, — нехотя сказал он. — Но не обещаю, что передумаю. — Это уже что-то, — улыбнулся Лорион. Они вернулись к остальным. Кристофер сидел на пуфике у камина и с воодушевлением рассказывал Элдору и Элдану о своей будущей карьере — о том, как он будет ездить в другие страны, договариваться с королями и заключать мирные договоры. Альберт курил трубку, выпуская колечки дыма, которые медленно таяли в воздухе. Эдгар и Фабиан тихо спорили о лучшем рецепте яблочного пирога — Эдгар настаивал на корице, Фабиан — на кардамоне. Хьюго и Джаред склонились над картой, и Хьюго что-то чертил на полях. Император сидел в кресле, положив голову на плечо Кими. Его пять мужья расположились рядом: Ри с правой стороны, поглаживал его руку; Уроч и Лод — с левой, молчаливые, но присутствующие; Суни устроился на пуфике у ног и грел ладони у камина. Кими, самый младший, обнимал императора за плечи, и они о чём-то шептались — о своём, сокровенном. Время от времени то один, то другой муж касался императора — коротко, привычно, как касаются родного воздуха. К ночи братья начали расходиться. Келвин, прощаясь с Лорионом, крепко пожал ему руку. — Спасибо, что не давишь. И за то, что понимаешь. — Я всегда рад тебя выслушать, — ответил Лорион. — Береги себя, Келвин. — И ты. Один за другим они исчезали в коридорах направляясь в альфье крыло в свои покои. Элдор и Элдан, пожелав спокойной ночи, направились в детское крыло — завтра у них была ранняя тренировка. Кристофер, уже засыпая на ходу, едва кивнул на прощание. Лорион остался у камина один. Он смотрел на огонь, который уже почти догорел, оставляя после себя горку тлеющих углей. В голове кружились мысли о братьях — о тех, кто нашёл своё счастье в семье, и о тех, кто пока ищет. О Келвине, который боится потерять свободу. О Кристофере, который мечтает о любви. Об Альберте, который в свои сто лет всё ещё готов сражаться за Север. О Фабиане, который нашёл своё призвание в том, чтобы растить детей. «У каждого свой путь, — подумал Лорион. — Главное — чтобы они были счастливы. И чтобы за этим столом всегда собирались — спорить, мириться, смеяться и вспоминать». Он встал, погасил свечи — одну за другой, пока комната не погрузилась в полумрак, освещённый только отблесками догорающего камина. Надел очки, которые оставил на столике, и вышел в коридор. Милли ждал с тёплым пледом. — Ваше высочество, вам пора спать. Завтра будет новый день. — Уже иду, Милли. Уже иду. Лорион направился в свою спальню. Коридоры дворца были тихими и почти тёмными — лишь редкие ночные светильники горели на стенах, отбрасывая мягкий золотистый свет. Где-то далеко слышались шаги ночной стражи, где-то скрипела половица под ветром. «Сегодня был хороший день, — подумал Лорион, закрывая за собой дверь спальни. — Очень хороший день». Он скинул сапоги, снял сюртук и жилет, и, оставшись в одной рубашке, подошёл к окну. За стёклами сияла июньская ночь — звёздная, тихая, полная обещаний. Где-то там, за горизонтом, его братья продолжали свою жизнь — войны, торговля, наука, семья. А здесь, в этом тихом дворце, Лорион позволил себе просто быть. Не наследником, не крон-принцем — а сыном, братом, частью чего-то большего. И этого было достаточно. Хотя бы на сегодня.