Наследник тёмного клинка

Бальный зал Империи Темных эльфов был создан не руками — он был соткан из света и древней магии, хранящей память о каждом танце, когда-либо исполненном в этих стенах. Сотни магических светильников парили под высоченным потолком, расписанным сценами сотворения мира: там, среди чернильных глубин, рождались первые звёзды, а драконьи тени сплетались с тенями первых эльфов. Светильники мерцали мягким, живым серебром, переливающимся на гранях хрустальных подвесок, что гирляндами спускались к паркету. Пол из темного дерева, отполированный до зеркального блеска, отражал огни, превращая зал в бездонное небо, по которому ступали танцоры. Вдоль стен, на небольших возвышениях, теснились гости — молодые альфы и омеги, чьи наряды соперничали друг с другом богатством тканей и искусством портных. Воздух был насыщен запахами дорогих благовоний, легким терпким ароматом вина из бокалов, что разносили бесшумные слуги, и — едва уловимо — волнением сотен сердец, готовящихся к самому важному вечеру в своей жизни. Перед главной платформой, где уже выстроились дебютанты, стояли столики для наблюдателей — самых уважаемых эльфов империи. Здесь, в мягком полумраке, расположились те, кто уже прошел свой путь: омеги, чья мудрость читалась в спокойных глазах, и альфы, чьи имена гремели в сражениях и политических интригах. Они пили медленно, перебрасывались редкими фразами, но их взгляды — острые, оценивающие — были прикованы к платформе. И вот он — миг, заставивший смолкнуть даже дыхание. — Его высочество крон-принц Лорион Линосс в сопровождении Элендила Дарквина! Голос лакея прокатился под сводами, и в тишине, наступившей следом, был слышен лишь легкий шелест тканей. Лорион вышел из-за колонн, и на мгновение показалось, что светильники дрогнули, подстраиваясь под свет его волос — черных, как сама ночь, собранных в низкий узел, распущенные и красиво лежащие на плечах, расшитого тончайшей серебряной нитью темно-синего камзола. Он держался за руку Элендила. Его пальцы, облаченные в изящную перчатку из черного кружева, лежали на его ладони легко, словно лепесток, но это была та легкость, что дается лишь годами воспитания и абсолютным знанием своего места в мире. Элендил был великолепен: лифу многослойное разноцветное, скрывало его фигуру, а волосы, цвета воронова крыла, были красиво уложены. Он шёл чуть позади принца, но с таким достоинством, что казалось — они равны. И они действительно были равны только на этот вечер: первая пара дебютантов, открывающая сезон. Они заняли свое место на платформе, и Лорион, повернув голову, обвел взглядом зал. Черные глаза, в которых, казалось, застыли осколки ледяных звезд, не выдавали ни волнения, ни гордости — лишь спокойную, выверенную отстраненность наследника. Другие пары — двадцать девять по числу великих родов, что в этом году имели омегу на выдание — выстроились полукругом за ними. Дебютанты-омеги в различных, ярких, иногда открытых костюмах, альфы в скрывающих тела ланьфу у самых богатых и благородных и обычных костюмах у альф менее знатного происхождения, цвета также были совершенно разные. На лицах всех альф независимо от степени благородства были вуали. Тишина стала полной. Гости замерли. Наблюдатели перестали подносить бокалы к губам. И в эту тишину, легкой, но неумолимой поступью, вышел Император. Он не был похож на сына. В нем чувствовалась сила, выкованная веками, — тяжелая, как расплавленный металл, и сдержанная, как цепь, что держит дракона. Его мантия, сотканная из тьмы, струилась за ним, не касаясь пола. Когда он остановился в центре зала, пространство вокруг него дрогнуло — так дрожит воздух над раскаленной печью. Все, кто стоял, и все, кто сидел, в едином движении расправили плечи, выпрямили спины и склонились. Это был поклон, в котором чувствовалась не только дань титулу, но и признание силы, древней и непререкаемой. Все склонились, кроме одного. Лорион лишь слегка наклонил голову, чуть коснувшись рукой груди в жесте, что был скорее приветствием равного, чем поклоном подданного. На его губах не было улыбки — лишь спокойное принятие своей природы. Он был наследником. Он не кланялся никому, кроме времени. Император окинул зал взглядом — и в этом взгляде было и одобрение, и напоминание, и что-то еще, слишком глубокое, чтобы его мог прочесть кто-то, кроме тех, кто носит корону. — Я приветствую вас, благородные омеги и чудесные альфы, на балу дебютантов. Голос его не был громким, но он наполнял собой все пространство, проникая в самую грудь, заставляя сердца биться в унисон с его словами. — Для меня честь официально объявить начало свадебного сезона, который по традиции продлится до месяца Сломанных Зеркал . Сегодня — первый день месяца Неспящего Солнца 2955 года. Этот день войдет в историю как пробуждение нового короля. Зал охнул. Этот звук — единый, общий — прокатился по рядам гостей, заставив дрогнуть хрустальные подвески. Наблюдатели переглянулись, некоторые прижали руки к груди, кто-то едва заметно покачал головой, осознавая вес сказанного. Император выдержал паузу, позволяя этим словам осесть в сердцах присутствующих, и продолжил, и теперь в его голосе зазвучала теплота, которую так редко слышали подданные: — Сегодня мой сын, крон-принц Лорион Линосс, выходит в высший свет. С этого момента начинается новая эра — эра, знаменуемая юностью и открытостью тех омег и альф, что вступают в наше общество, дабы привнести ту новизну, что нам так необходима. Он перевел взгляд на сына, и на мгновение между ними промелькнуло что-то, не предназначенное для чужих глаз — нежность, может быть, или тень волнения, столь же быстро скрывшаяся за маской владыки. — Наслаждайтесь вечером, соблюдайте устав и не торопитесь взрослеть. Хоть сегодня вы официально и стали совершеннолетними, но вам еще расти и расти. И, не дав никому времени на ответ, он хлопнул в ладоши. Звук этот был не просто звуком — он был заклинанием. Из ладоней Императора вырвался сгусток серебристой магии, рассыпавшийся тысячами искр над головами гостей, и в тот же миг зазвучала музыка. Она родилась из тишины, как рождается рассвет из ночи, — сначала тихая, едва слышная, будто сама магия настраивала струны, а потом полная, глубокая, разливающаяся по залу подобно дыханию древнего моря. Это была еще не танцевальная мелодия — скорее приглашение, миг, чтобы перевести дух, чтобы пары заняли свои места. И вот, когда последние ноты вступления растворились в воздухе, начался первый танец. Минуэт. Обычно балы в Империи открывал величавый полонез — шествие, где важнее всего была осанка и достоинство. Но сегодня, на балу дебютантов, традиция уступала место изяществу. Минуэт был выбран не случайно: он требовал не просто грации, но той особой, почти интимной внимательности друг к другу, что редко встречается на публике. Лорион и Элендил вышли в центр. Музыка замедлилась, словно затаила дыхание. Сотни глаз следили за ними, но принц не видел никого, кроме своей партнерши. Первый шаг. Легкий, скользящий — едва касаясь паркета. Элендил, повинуясь его движению, сделал поклон, такой глубокий, что кружева его перчатки коснулись пола, и в этом поклоне было не подчинение, а скорее — танец. Искусство, доведенное до совершенства. Лорион подал ему руку. Он приняла ее, и они начали движение — плавное, неторопливое, словно два листа, кружащихся в медленном течении реки. Поклон, шаг, поворот, снова поклон. Их движения были зеркальны, каждый жест отточен до математической точности, но за этой точностью угадывалась жизнь. Взгляд Элендила, опущенный по этикету, на мгновение поднялся, встретился с черными глазами принца, и в этом коротком касании было больше смысла, чем в ином долгом разговоре. Они обходили друг друга по выверенной дуге — приближались, почти касаясь плечами, и снова расходились, и каждый раз, когда они расходились, музыка делала паузу, позволяя ощутить сладость ожидания перед новым сближением. Ритм был медленным, торжественным, и в этой медленности чувствовалось нечто большее, чем танец: ритуал, древний как мир, где мужчины учатся понимать друг друга без слов. За ними, через несколько тактов, начали двигаться и другие пары. Но для Лориона их не существовало. Был только он и желание побыстрее закончить все это. Когда минуэт закончился, тишина в зале была почти осязаемой. Элендил сделал глубокий поклон, Лорион ответил ей легким кивком — кивком, в котором было признание: «Вы были великолепны». Затем альфа, по всем правилам, проводил принца к их месту, поддерживая его руку, слегка касаясь — лишь обозначая присутствие, заботу, готовность служить. Второй танец — контрданс — сменил настроение зала, как смена дня и ночи. Музыка заиграла живее, легче. Дебютанты выстроились в две шеренги напротив друг друга — омеги с одной стороны, альфы с другой. Контрданс был танцем-диалогом, танцем-игрой, где важно было не столько личное изящество, сколько умение слышать партнера, встраиваться в общий рисунок, мгновенно реагировать на смену фигур. Лорион оказался в первой паре, и это был его экзамен. Не столько на благородство — с ним оно было с рождения, — сколько на способность быть частью целого. Он ловил взгляд Элендила, и они начинали движение: «алеманда» — проход под руками, «досе-а-дос» — спиной к спине, не касаясь, но чувствуя дыхание друг друга. Затем — смена партнеров, быстрая, почти незаметная, и вот Лорион уже танцует с другим альфой, чье имя он не знает, а Элендил кружится с новым кавалером. Смех, редкий на балах такой строгости, прокатился по залу, когда одна из пар запуталась в фигуре «мулине», образовав вместо звезды забавный узел из рук и кружев. Кто-то из наблюдателей улыбнулся, прикрыв рот веером. Кто-то покачал головой с напускной строгостью. Но напряжение, державшее зал в первом танце, спало. Дебютанты стали не просто фигурами в ритуале, а живыми, немного растерянными, немного счастливыми молодыми эльфами, которым выпала честь открыть сезон. И вот он, третий танец, — венский вальс. Если минуэт был разговором, а контрданс — игрой, то вальс был полетом. Музыка закружилась, быстрая, головокружительная, задавая темп, от которого захватывало дух. Лорион и Элендил, как и требовалось, были первыми. Элендил взял принца за талию — легкое, почти невесомое прикосновение, он положил руку ему на плечо — и началось кружение. Зал исчез. Светильники слились в серебряные дуги. Лица гостей стали размытыми пятнами. Остались только ритм — раз-два-три, раз-два-три — и тепло ладони Элендила на талии. Венский вальс не прощает ошибок. Он требует полного доверия. И Эландил, кружа своего партнера, чувствовал, как он доверяет ему — безоговорочно, как доверяют тому, кто ведет. Костюм принца развевалось, превращаясь в темно-синее облако, но улыбка не появлялась на его всегда сосредоточенном лице. Когда вальс закончился, Эландил поклонился, принц кивнул, и Эл отошёл, растворившись среди других альф, покидающих зал перед антрактом. Лорион проводил его взглядом и только тогда позволил себе выдохнуть. Антракт наступил внезапно, как пробуждение от сна. Только что зал гудел голосами, смехом, шарканьем сотен ног — и вот музыка смолкла, и из ниоткуда, повинуясь незримому приказу, поднялась огромная ширма, разделив пространство надвое. Тонкая, почти прозрачная, но непреодолимая — как граница, которую не переступают без приглашения. Омеги остались на одной половине зала, альфы — на другой. На омежьей половине царило оживление. Юные эльфы, чьи лица еще хранили следы волнения, рассыпались по креслам и диванам, сбрасывая маску светской невозмутимости. Кто-то со смехом рассказывал другу, как наступил на подол партнера, кто-то жадно пил шампанское, пытаясь унять дрожь в коленях, кто-то, прижав веер к груди, перешептывался о первой паре: «Видели, как он на него смотрел?», «Говорят, Элендил — его личный выбор», «Тише, не при нем». Лорион, оставшись наконец один, почувствовал, как усталость тяжелым грузом ложится на плечи. Три танца. Полчаса на виду у всей империи. Полчаса, когда каждое движение, каждый взгляд взвешивались, оценивались, запоминались. Он взял с подноса слуги-омеги бокал шампанского — пузырьки лениво поднимались кверху, лопаясь с тихим шипением, — набрал тарелку с канапе и сладкими булочками, пахнущими мандаринами и корицей, и, стараясь не привлекать внимания, направился к балкону. Пышная зелень обвивала каменные перила, виноградные лозы, переплетаясь с плющом, создавали живой навес, сквозь который мерцали редкие звезды. Вдоль стен стояли высокие кадки с цветущим темным жасмином — его запах, сладкий и чуть терпкий, смешивался с ароматом нагретого за ночь камня. Магические светильники здесь были погашены, и лишь закатное солцнце освещало балкон. Посередине балкона, тянулась тонкая перегородка — та же, что разделяла зал. Она была почти невесомой, но Лорион знал: за ней — другая вселенная, другая половина бала, куда ему, как омеге, путь был закрыт до определенного часа. Он поставил тарелку на широкие каменные перила, обвитые плющом, и сделал глоток шампанского. Холодный, терпкий напиток обжег горло, и Лорион, прикрыв глаза, позволил себе на мгновение забыть, кто он, где он и что от него ждут. — Мммм… оказывается, я проголодался, — произнес он вслух, отправляя в рот канапе с помидором черри. Сок брызнул, оставив на губах кисловатый привкус, и принц с наслаждением запил его шампанским. И тут с другой стороны перегородки раздался шорох. Лорион вздрогнул. Бокал в его руке качнулся, и несколько капель упали на мрамор. Он замер, прислушиваясь. Шорох повторился — словно кто-то осторожно, стараясь не шуметь, придвинулся к перегородке. — Кхм, кхм… здравствуйте, — раздался голос — низкий, с хрипотцой, но не грубый, скорее усталый. — Тоже сбежали от толпы? Лорион моргнул. Голос был альфим — это он понял сразу, по той особой бархатистой глубине, что отличает их речь. Но в этом голосе не было напора, свойственного молодым альфам, — только спокойная, немного печальная вежливость. — А? — переспросил принц, не сразу найдя слова. — Д… да. Он поколебался секунду, чувствуя, как глупо это звучит — отвечать невидимому собеседнику через ширму. Но нарушить молчание теперь было бы еще более неловко. — Хотите шампанского? — спросил он, и сам удивился своей смелости. — Н… не стоит, — ответил альфа, и в этом «не стоит» Лорион услышал не отказ, а скорее смущение. Он поставил свой бокал на перила, аккуратно пододвинув его к самому краю перегородки. Секунда тишины. — Спасибо, — сказал альфа, и Лорион услышал, как он делает глоток — большой, жадный, будто очень хотел пить, но сдерживался. Пустой бокал вернулся на перила с тихим звоном. — Первый сезон? — спросил Лорион, сам не зная, зачем спрашивает. Просто хотелось продолжить разговор, не видеть, а слышать — голос этого альфы был странно успокаивающим. — А? Нет, — ответил тот, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Наоборот, это мой… наверное, десятый сезон. Лорион замер с бутербродом у рта. — Десятый? — переспросил он, не веря своим ушам. — И вас до сих пор не выбрали? Альфа вздохнул — глубоко, с каким-то надрывом. — Ну, я не каждый год участвовал… — Он помолчал. — Думаю, этот сезон станет для меня последним. Лорион нахмурился, откладывая булочку. Что-то в этих словах было не так. Неправильно. Грустно. — Собираетесь наконец выйти замуж? — перебил он, и в голосе его прозвучала насмешка, но мягкая, без жестокости. Тишина за ширмой длилась несколько ударов сердца. — Собираюсь остаться одиноким на всю жизнь, — сказал альфа. Лорион почувствовал, как что-то кольнуло в груди. Он вспомнил свой танец, свой выход, свой первый бал — и всю эту тяжесть ожидания, которая лежит на каждом, кто вступает в свет. Но чтобы так — десять сезонов, десять попыток, десять раз, когда ты стоишь и надеешься, что сегодня кто-то выберет тебя… — Ого, — выдохнул он. — Весьма удручающе. — Да, так и есть, — согласился альфа, и в его голосе не было горечи. Только принятие. Лорион посмотрел на свою тарелку, на булочки с мандаринами, что так аппетитно розовели на белой глазури. Потом на перегородку, за которой прятался этот странный, невеселый альфа, который простоял десять сезонов и так и не услышал «да». — Хотите булочку с мандаринами? — спросил он. Пауза. Короткая. — Нуу… — протянул альфа, и в этом «нуу» Лорион услышал сомнение, желание, голод и воспитание, которое не позволяло принимать угощение от незнакомцев, особенно от омег, особенно от… Принц снова протянул всю тарелку за ширму. — Спасибо, — сказал альфа. И добавил тише, словно себе: — Никогда таких не ел. Лорион, оставшись без своей тарелки, смотрел на пустые перила и чувствовал странное, незнакомое тепло. Будто он сделал что-то правильное. Что-то, чего от него не ждали. — Как вы смотрите на то, чтобы станцевать со мной первый танец? — выпалил он, прежде чем успел подумать. Тишина за ширмой стала плотной, почти осязаемой. — Ну… это же я, как альфа, должен вас пригласить, — наконец произнес голос, и в нем слышалось искреннее замешательство. — Это… это не правильно. Лорион усмехнулся. Правила. Вечно эти правила, которые созданы для того, чтобы их нарушать теми, кто стоит достаточно высоко. — Не суть, — сказал он, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, упрямая волна — та самая, из-за которой его учителя этикета седели на глазах. — Если ты не против, то до правил нет никакого дела. Альфа за ширмой вздохнул. Долго. Сложно. — Я… я еще никогда не получал согласия на приглашение на танец от омеги, — признался он. Лорион нахмурился. Слова не укладывались в голове. Десять сезонов. Ни одного согласия. Этот альфа простоял десять сезонов, приглашая омег, и никто — никто — не сказал ему «да»? — За десять с лишним сезонов ни один омега не согласился с вами потанцевать?! — переспросил он, не скрывая изумления. — Да. Ни одного, — голос альфы стал тише, будто он говорил с собой, а не с принцем. — Я пойму, если после услышанных от меня откровений вы отзовете свое приглашение… — Нет. — Лорион перебил его, и в этом «нет» было столько силы, что альфа за ширмой замолчал. — Давайте свою бутоньерку. Истинный омега никогда не отказывается от своих слов. За ширмой было слышно, как альфа вздохнул — выдох, полный удивления, неверия и чего-то еще, похожего на надежду, которую он, кажется, уже давно похоронил. Через секунду на перилах, там, где только что стояла пустая тарелка, появилась бутоньерка. Лорион взял ее в руки, и в ярком свете заката она казалась драгоценностью: три крошечных красные розочки, туго перевязанные шелковой лентой, такой же алой, как лепестки. На ленте, тонким, изящным почерком, было выведено имя: Варамир Рейнорд. — Ого, — прошептал Лорион, переворачивая бутоньерку. На обратной стороне, на маленькой бирочке из слоновой кости, значилось: виконтский род Рейнорд. Он поднес цветы к лицу, вдыхая их аромат, и в голове мелькнула смутная, неясная мысль: «Кажется, я уже где-то слышал это имя… Только где?». За ширмой альфа ждал. Молча. Не дыша. А луна, равнодушная и прекрасная, продолжала лить свой свет на красные розы в руках наследника Империи Темных эльфов. — Лори, ты чего здесь сидишь? — Эл возник на болконе, словно вихрь, в распахнутом костюме, красивого светло-серого наряда, состоящего из удлененного со спины сюртука, красивых брюк клеш, под сюртуком белая плотная белая с такойже белой вышевкой рубашка. — Погнали общаться! Это же бал! Тут надо веселиться, танцевать, дышать полной грудью! — Это говорит человек, который даже на «ширмочку» не явился, — лениво, с лёгкой улыбкой парировал Лорион, но глаза его оставались грустными. — Ох, у меня были дела, — отмахнулся Эландир. — Тем более там же не было Нима. — А сейчас что? — принц приподнял идеальную бровь. — Сейчас же ты только с омегами и можешь общаться. — Это не надолго, пойдём пока пообщаемся! — Эл подскочил и дружески встряхнул друга за плечо. — А то потом я буду во власти моего Нимчика — и с тобой повеселиться уже не успею. Он меня целиком поглотит, ты же знаешь. — Ладно, пойдём, — ответил принц, поднимаясь и неторопливо прикалывая бутоньерку к поясу. Эл вдруг замер, присвистнув: — Ого! Когда успел найти первого партнёра? Ты смотри, какой прыткий! Лорион ничего не ответил — лишь многозначительно ухмыльнулся той улыбкой, которая сводила с ума всех альф королевства, и первым вышел в зал, растворившись в сиянии сотен свечей. Главный бальный зал сверкал, как шкатулка с драгоценностями. Хрусталь люстр дробил свет на тысячи радужных зайчиков, а воздух был густым от запаха дорогого парфюма и шампанского. Они прошли к столикам, где громоздились ледяные горки с устрицами и башни из малины в шоколаде. Взяли по два высоких бокала, полных золотистого шампанского — пузырьки лениво поднимались кверху, обещая забытьё. Чокнулись коротко и тепло — дзынь — и направились к кругу омег, которые, перешёптываясь и томно вздыхая, обсуждали гостей и последние сплетни. — Здравствуйте, ваше высочество, — склонились они в лёгких поклонах, и бриллианты на их шеях вспыхнули. — Да-да, здравствуйте, — принц тут же включил обаяние на полную мощность, принимаясь чокаться с каждым по очереди. — Так о чём это вы здесь болтали? Чем дышит новое высшее общество? — Ох, — выдохнул омега на вид, старше принца лет на десять, а то и больше, томно прикрыв глаза. — Обсуждали альф, конечно. Кого же ещё в такой вечер? — Да, — подхватил другой. — Тот, что стоял у колонны, с красивой серёжкой в виде цветка, довольно красив. — Это Тирион Рондо, кажется, — лениво бросил третий, поправляя кружевной манжет. — Ах, я запомню… — мечтательно протянул первый. — А тот красавчик с полосатым шарфиком, — оживился ещё один. — Тоже неплох. Он такой милашка, прямо заплести его волосы. — Это Каллен Винтерхолл, — процедил Эландир, узнав его. — Я запомню, — томно вздохнул омега. — А вот тот… — голос четвёртого стал вдруг масляным и сладким. — В таком стильном костюме… С таким оботком… Вы видели этот оботок? Какая тонкая работа! Должно быть, очень знатный альфа. В этот момент Эландир встрепенулся, словно его кольнуло током. Он-то знал этого альфу. Он знал, как серебряный оботок холодит пальцы, когда снимаешь его перед сном. Как пахнут эти волосы, которые он собственноручно расчёсывал сотни раз. — Нет, — голос Эла стал вдруг ревнивым, звонким и очень, очень ясным. — Этого альфу вам знать необязательно. Повисла пауза, полная недосказанности. Лорион, стоявший рядом, просто прыснул от смеха, прикрыв улыбку краем бокала, так что шампанское чуть не расплескалось. Все омеги разом заткнулись, моментально поняв намёк: этот трофей занят на сто процентов, и на его горизонте лучше не показываться. Лорион молча похлопал друга по плечу, давясь от смеха. — Поройдемте в комнаты отдыха, — предложил он всем, вытирая слёзы. — Скоро уже начало второго акта. — Ох, хорошо, — Эландир, всё ещё немного красный от нахлынувших эмоций и своего же порыва ревности, согласился. Лорион и Эландир вышли из шумного зала в тихий, устланный коврами коридор. Гримёрки здесь были у каждого омеги, но у принца, конечно, — самая большая и шикарная: с венецианскими зеркалами в золочёных рамах и пуфами из бархата цвета бордо. — Милли, — бросил принц, усаживаясь в кресло. — Пора поправить причёску и макияж. Надо быть безупречным. — Слушаюсь, ваше высочество, — Милли подал сигнал и слуги с ловкостью фокусника достали кисти и пудру, принялись колдовать над лицом своего господина. Вдруг Милли сидевший на одном из пуфов восхищенно ахнул: — Ваше высочество! У вас такое огромное количество бутоньерок! Я никогда не видел столько за один вечер. Он указал на три хрустальные корзины у трюмо, доверху заваленные алыми, розовыми и белыми розами. Цветы были крупными, влажными, от них пахло так, что кружилась голова. — Ого… — даже принц удивился такому. — На первый танец я уже выбрал партнёра, — задумчиво протянул принц, глядя на своё отражение. — А на второй и третий… Ммм… — он хитро прищурился. — Наверное, подумаю над этим потом. — Хорошо, ваше высочество, — Милли, довольный, сделал последний штрих. Через несколько минут принц вновь был свеж, красив и опасен, как только что отточенный клинок. Он был готов вернуться в свет. Тяжелые бархатные портьеры с серебряной вышивкой бесшумно разъехались в стороны, и исчезла последняя преграда. Тонкая ширма, разделявшая зал на две половины, словно растворилась в воздухе, уступив место единому пространству. Теперь альфы и омеги стояли вместе — единое море расшитых камзолов, струящихся шелков и сверкающих драгоценностей. Хрустальные люстры, отражаясь в зеркальном паркете, рассыпали тысячи живых бликов по лицам гостей. Воздух дрожал от запахов: терпкие древесные ароматы духов альф переплетались с цветочными, медовыми духами омег. И в этот миг музыка сменилась. Торжественная, тягучая мелодия возвестила начало первого танца второго акта. Это было приглашение, от которого невозможно отказаться. Омеги, изящные в лунном свете канделябров, с замиранием сердца сжимали в пальцах свои бутоньерки — красные розочки, пропитанные древней магией. Одна за другой, точно падающие звезды, они проходили сквозь весь зал, направляясь к тем, чьи имена выжгло на лепестках колдовство. Лорион, шагнул первым. В ту секунду, когда его длинные, изящные пальцы коснулись заколки с живыми алыми цветами, мир сузился до одного-единственного биения сердца. Магия. Она пронзила его запястье тонкой нитью, горячей и верной. Она не спрашивала, не шептала — она знала. И он узнал. Принц резко поднял свои тёмные, как полночь, глаза, рассекая ими толпу, и увидел. Вот он. Тот, чью бутоньерку он выбрал, Варамир. И память хлынула рекой, прорвавшей плотину. Река. Владения дяди. Пару недель назад. Тихий плеск воды и этот силуэт на фоне плакучих ив. Он сидел в воде около берега, такой огромный, неповоротливый на вид, а потом Лорион увидел, как он искренне смеется отшуток друзей сидящих рядом. И великан перестал казаться столь…непреступным. Теперь Варамир стоял в толпе альф и казался среди них валуном среди гальки. Не столько возвышаясь над всеми ростом — хотя и ростом тоже, — сколько будучи просто шире в плечах. Настолько шире, что его фигура выделялась даже на расстоянии. Мощная шея, тяжелая челюсть, скрытая за привычной для всех альф вуалью, руки, способные, казалось, переломить подкову. На нём был не слишком дорогой костюм простого серого цвета — без единой вышивки, без драгоценных пуговиц, скупой и удобный, как одежда человека, который не привык наряжаться. Темно-болотные волосы — цвета омута в летний полдень — тяжелой волной струились по могучим плечам, контрастируя с белоснежной, почти болезненной белизной рубашки. А кожа… темная, как старая бронза, на фоне этой белизны и темной зелени волос казалась чем-то первозданным, земляным. Но главное было в его лице. Угрюмое, насупленное, с глубокими складками на лбу, он-человек, которому всё это высшее общество было глубоко чуждо. Он держался у края, ближе к выходу, будто готов был в любой момент сбежать в тишину леса. Словно медведь, загнанный в оранжерею. Лорион скользнул сквозь толпу, и гости расступались перед ним, как море перед кормой корабля. Остановился в двух шагах от виконта. — Здравствуйте, виконт Рейнорд, — голос принца звучал ровно, будто они раскланивались в малой гостиной, а не на глазах сотен глаз. В его белом, почти фарфоровом лице с резкими скулами и тонкими губами не дрогнул ни один мускул. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад, отливали синевой в свете люстр. — Разрешите пригласить вас на танец? Не дожидаясь ответа, он взял широкую, грубоватую ладонь альфы в свою — такая разница: изящная, бледная рука принца и медвежья лапа виконта — и, наклонившись, коснулся губами прохладной ткани перчатки. Жест абсолютной вежливости, но в нём читалась стальная воля. Варамир замер. На долгую, тягучую секунду его лицо, высеченное из тёмного камня, утратило свою угрюмую неподвижность. Глаза цвета болотной тины распахнулись. Он моргнул — раз, другой. Тот, кому он наугад, подчиняясь непонятному порыву, протянул свою бутоньерку час назад… сам крон-принц. Империя. Солнце, вокруг которого вращались миры. А он, простой виконт из медвежьего угла, который терпеть не может эти балы, эти шелка и притворные улыбки… — Д… да, — выдохнул Варамир. Его голос, низкий и чуть хриплый, прозвучал глухо, как удар в большой колокол. — Ваше высочество принц Лорион. Он поклонился — сдержанно, тяжело, как старый дуб, склоняющийся под ветром. В его движениях чувствовалась сила, которую он тщательно сдерживал, будто боялся сломать хрупкий паркет. Принц лишь кивнул и позволил альфе увлечь себя в водоворот. Рука на талии — такая осторожная, почти невесомая, хотя ладонь могла бы сомкнуться вокруг талии целиком. Ладонь в ладони. И вот они уже кружились по сияющему паркету. Вальс был прекрасен: элегантный, чувственный, полный скрытых обещаний. Лорион двигался с той текучей грацией, что даётся эльфийской крови и годам тренировок. Но сегодня его вёл этот громадный, неуклюжий на вид альфа — и, о чудо, тот вёл его удивительно бережно, мягко, словно учился танцевать не в бальных залах, а под шум дождя в отцовском поместье. Некоторое время они кружились молча. Варамир смотрел куда-то мимо, на люстры, на стены, только не в глаза принцу. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке — медведь в клетке с канарейками. — Ваше высочество, — наконец проговорил он, и его голос прозвучал глуше обычного. — М? — Лорион даже не повернул головы, продолжая следить за рисунком танца, но в уголке его губ заплясала едва заметная искра смеха. Он чувствовал, как напряжены плечи альфы. — Надеюсь, на вас никак не повлияет то, что первый танец вы подарили мне, обычному виконту. — В голосе Варамира сквозила осторожность человека, привыкшего, что мир давит на тех, кто ниже. И лёгкое сомнение — не подставляет ли он принца под удар сплетен. Лорион чуть склонил голову набок, изображая задумчивость. Прядь тёмных волос упала на лоб. — Ох… как думаешь, в мире много людей, которые могут мне хоть что-то сделать? Варамир сглотнул. Кадык резко дёрнулся под тугой белой тканью рубашки. — Н… нет? — В его голосе прорезалась неуверенность. Он не привык к такой прямой, почти дерзкой манере. — Хах. — Принц улыбнулся, холодно и ослепительно, сверкнув белыми клыками на фоне бледных губ. — Конечно нет. Таких людей просто нет на этом свете. И альфа, наконец, выдохнул. Всей грудью. Так выдыхают после долгого ныряния. Его могучие плечи, которые до этого были напряжены, как струны, чуть опустились. Он перестал сжимать ладонь принца с такой осторожностью, будто та была из хрусталя. И танец заиграл новыми красками. Лорион заметил это и позволил себе чуть заметную улыбку — теплее, чем раньше. — Вы неплохо танцуете, — бросил он как бы невзначай, хотя на самом деле оценивал каждое движение этого огромного человека. — Нет, что вы… — Варамир смутился. На его тёмной коже этот румянец был не виден, но его выдавали чуть расширенные ноздри и то, как он вдруг уставился в пол. Голос стал тише, почти виноватым: — В своей жизни я недостаточно времени уделял танцам… По сравнению с вами я совсем плох. Отец всегда говорил: «Ты рождён для топора и плуга, сын, а не для этих кружений». — Ох и я не идеал. — Принц сделал пируэт и вернулся в руки альфы, точно нырял в надёжное укрытие. — Я начал постоянные занятия только месяц назад. — И вы так хороши всего за месяц? — Варамир не поверил. Его густые брови поползли вверх, придавая лицу удивлённо-детское выражение — такое неожиданное на этом суровом, угрюмом лице. — Ну… я всё детство ходил на танцы. — Лорион усмехнулся чему-то своему, и его белое лицо на миг стало почти живым, мальчишеским. — Ну как «ходил»… зачастую я пропускал уроки, убегая на плац. Меч был важнее реверансов. Варамир повёл их в повороте, и свет люстры на миг ослепил принца. А потом альфа вдруг сделал то, чего от него не ждал никто, включая его самого — он чуть склонил голову, внимательно глядя на Лориона, и сказал тихо, почти робко: — По вашей форме видно… вы воин. Это прозвучало не как комплимент вельможи вельможе. Это прозвучало как признание равного равным. От сильного сильному. — Хорошо выгляжу? — Принц поднял бровь, глядя прямо в глаза виконта. Его тонкие губы изогнулись в лёгкой, дразнящей ухмылке. И тут случилось то, чего Лорион не ожидал. Суровый, угрюмый Варамир, этот гигант, который весь вечер смотрел на светскую толпу с плохо скрываемым отвращением, вдруг смутился. По-настоящему. Его тёмная кожа, кажется, стала на тон темнее от прилившей крови. Он отвел взгляд, потом вернул. Потом снова отвел. Его огромные руки, державшие принца, дрогнули — но не от слабости, а от растерянности. Медведь превращался в медвежонка. — Вы… — голос его сел, и он прокашлялся. — Вы очень красивы, ваше высочество. Он сказал это, глядя прямо в глаза. Без лести, без придворной слащавости. Просто сказал правду — такую, какую думал. И после этого густо, тяжело покраснел, будто сам удивился собственной смелости. Лорион моргнул. Кажется, впервые в жизни кто-то сказал ему это так… искренне. Так неуклюже-прекрасно. Скрипка взяла последний высокий аккорд. Танец замер, как замирает сердце перед падением. Варамир плавно — на удивление плавно для такого громадного тела — остановил принца и, не разжимая руки, проводил его к указанному месту: к мраморной колонне, увитой живыми розами, подальше от любопытных глаз. Лорион кивнул на прощание. Варамир поклонился ещё раз — коротко, тяжело, почти по-военному — и, развернувшись, пошёл прочь. И тут атмосфера в зале незаметно накалилась до предела. Тяжелые люстры из горного хрусталя отбрасывали зловещие блики на лица высокородных альф, собравшихся вокруг. Их взгляды, полные яда и презрения, вонзились в спину Варамира, едва тот сделал шаг в их сторону. Воздух, пропитанный дорогим парфюмом и звериным возбуждением, стал вязким, как патока. Но принц лишь наблюдал со стороны не чувствуя ни атмосферы ни напряженности. Альфы смотрели на него так, словно у них на глазах ограбили сокровищницу. Этот выскочка из промозглого севера, этот виконтишка, чьи земли едва ли тянут на приличное поместье, посмел украсть внимание единственного крон-принца. Мало того — он был стар. В его возрасте давно пора нянчить уже не первых детей, а не кружить принца на первом балу сезона. Это было оскорблением. Настоящим плевком в их родословные. — Рейнард, ты совсем границы потерял? — рявкнул высокий альфа с багровым от злости лицом. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Твоя вонючая северная наглость уже перешла все мыслимые пределы! Варамир лениво повернул голову, словно только что заметил, что к нему обращаются. — А? — переспросил он с ледяным спокойствием. В его голосе не было и тени страха — только усталость от чужой глупости. — Ты кем себя возомнил? — прошипел другой, толкая плечом стоящего рядом союзника. — Северный отброс, пахнущий болотами! Твое место — в конюшне, а не рядом с его высочеством! — Может, он решил, что принцу нужен старый альфа? — хохотнул третий, но смех вышел злым и нервным. — Или ты забыл, щенок, что альфы твоего возраста и статуса обычно доживают свой век в забвении? Варамир не ответил. Ни слова. Ни жеста. Вместо этого он медленно, демонстративно развернулся к ним спиной — широкой, облаченной в простой, но безупречный сюртук. Он шагнул к столу, взял высокий стакан с прозрачной водой, где тонула тонкая долька лимона, и с хрустальным звоном опустил лед. Нападки продолжали сыпаться градом: — Ты нас слышишь, нищий? — Да кто тебя вообще сюда пустил? — Позор! Настоящий позор для виконтства! А Варамир спокойно откусил маленький бутерброд с лососем, прикрыл глаза от удовольствия и сделал еще один глоток. Его спина оставалась прямой, как струна. Игнорирование было не просто защитой — это было оружием. Каждое «не услышал» впивалось в альф острее ножа. За его спиной росла лавина оскорблений. Кто-то уже схватил за рукав товарища, чтобы не кинулся в драку. Кто-то зарычал по-настоящему, по-звериному. Но Варамир продолжал жевать свой бутерброд, и это спокойствие было страшнее любой пощечины. Крон-принц Лорион наблюдал за этой сценой из своего кресла с высокой спинкой, куда он присел устав танцевать, подперев щеку рукой. Его губы тронула легкая, почти неуловимая улыбка. Отлично, — подумал он, следя за тем, как Варамир методично, бутерброд за бутербродом, гасит ярость аристократов. Отстранение. Молчание. Лучший способ раздавить таких, как они. Принц чувствовал гордость — не показную, а глубокую, удовлетворенную. Северный виконт не провалил экзамен. А затем взгляд Лориона скользнул дальше — туда, где у колонны, в укромном полумраке, стояли двое. Эландир и Намраэль. Принц невольно улыбнулся шире. Друг детства, Эландир, что-то очень нежно и увлеченно шептал Намраэлю на ухо. Тот слушал, склонив голову, и в свете канделябров его красота казалась нереальной. Намраэль сегодня был прекрасен, как никогда. Черный, безупречно скроенный костюм с серебряной нитью облегал его стройную фигуру. На голове — изящный ободок, похожий на маленькую корону: достаточно легкий, чтобы не давить, но достаточно выразительный, чтобы подчеркнуть его утонченную породу. Волосы — иссиня-черные, густые, струящиеся по плечам мягкими волнами — переливались в свете огней. И лишь одна непокорная прядь выбивалась из общей массы, падая на лоб. Именно этот локон сейчас накручивал на палец Эландир — рассеянно, почти машинально, будто делал это уже сотню раз прежде. Эландир тоже был темноволосым — его волосы отливали теплым, каштаново-черным отливом, в отличие от холодного, вороньего блеска Намраэля. Вместе они смотрелись как две стороны одной ночи: один — мягкий сумрак, другой — непроглядная тьма. Эландир что-то сказал — и Намраэль тихо рассмеялся, запрокинув голову. На мгновение их пальцы соприкоснулись, и оба замерли, словно искра пробежала между ними. Лорион улыбнулся, наблюдая за этой сценой. Ну наконец-то, — подумал он. — Хоть у кого-то этот вечер складывается хорошо. Лорион перевел взгляд на Варамира — тот как раз ставил пустой стакан и спокойно вытирал губы салфеткой, не обращая внимания на беснующихся вокруг альф. Идеальный вечер, — подумал принц. — И пусть только попробуют тронуть его. Лорион лениво окинул бальный зал — море шелка, кружев и сверкающих драгоценностей. И среди этой пёстрой карусели лиц его цепкий взгляд наткнулся на несколько знакомых силуэтов, но думать о них сейчас не хотелось. Наступил второй антракт. Тишина перед новым танцем, словно затишье перед бурей. Принц откинулся в кресле с резными подлокотниками, напоминающими когтистые лапы хищной птицы, и закрыл глаза, погружаясь в холодный расчёт. На второй танец… да, пожалуй, стоит позвать того парня Ая. Муж Бри, того самого дезертира, что принц недавно поймал. Сейчас он беззащитен — один как перст, без поддержки своих мужей. Надавить на него — и секреты потекут рекой, стоит лишь слегка нажать. А на третий… на третий нужен кто-то посолиднее. Сын министра или важного чиновника. Танец, за которым последует союз. Ничего личного, только политика. Принц распахнул глаза — в них больше не было томной скуки, лишь стальной блеск хищника, выслеживающего добычу. Его взгляд скользнул по залу, перебирая альф одного за другим, и наконец замер. Ай. Короткие три косички, напряжённая спина — он отличался от остальных, как воробей среди нарядных павлинов. Рядом с ним, почти незримо для посторонних, маячили тени — стража, лично приставленная принцем. Словно путенки для птицы которые позволяют летать но улететь не позволят. Лорион бесшумно поднялся и скользнул в свою гримерку, где пахло дорогим воском и лавандой. — Милли, — голос принца звучал вкрадчиво, словно мурлыканье сытого кота, — здесь есть бутоньерка от кого-то с именем Ай? — Ай? — слуга наморщил лоб, перебирая стопку расшитых записок. — Такое короткое имя, ваше высочество? Или, быть может, сокращение? — Проверь все варианты. — Слушаюсь, ваше высочество, — Милли поклонился и принялся за работу, шурша шелестящими лентами и пергаментом. Принц же устало опустился на софу, прикрыл веки, позволяя себе минутную слабость. Тяжёлые шторы на окнах приглушали свет, создавая уютный полумрак. Он почти задремал, когда слуга вновь подал голос. — Ваше высочество, тут есть всего один человек с похожим именем. — Кто? — не открывая глаз, лениво спросил Лорион. — Айарил Сэйри, с востока. Сын графа. — Нет, — принц поморщился, словно от кислого лимона, — мне нужен не он. — Тогда, — Милли замялся, — от него не поступало приглашения на танец с вами, ваше высочество. — Мммм… — Лорион резко сел, глаза его вспыхнули азартом. — Что ж… пойду-ка раздобуду себе бутоньерку с его именем сам. — В-ваше высочество! — слуга побледнел, как полотно. — Так нельзя! — Что? — в голосе принца прозвенел лёд. — Н-ничего, ваше высочество, — Милли мгновенно сдал назад, опуская взгляд. — Делайте так, как сочтёте нужным. — Вот и славно. Лорион вышел в зал, и свет сотен свечей ударил в глаза, заиграв в драгоценностях на его камзоле. Он взял с ближайшего столика бокал с золотистым шампанским — пузырьки весело рвались к поверхности, словно живые — и плавным шагом направился к целой стайке омег, которые щебетали в углу, как райские птички. Принц изящно приподнял бокал, отсалютовав им компании, и заговорил первым, не дожидаясь, пока они придут в себя от его близости. — У меня к вам всем небольшой вопрос, — его голос сочился вежливостью и скрытой опасностью. — Есть ли у кого-нибудь бутоньерка вон того альфы с короткими волосами? — Того? — пискнул один омега, томно вытянув пальчик в сторону Ая. — Да-да, именно его. Омеги зашептались, закачали головами. — У меня нет… — И у меня тоже… — И у меня… — И у меня нет… — Кажется, у меня есть, — тихо, почти неслышно, поднял руку один из них. Омега с красивыми, цвета тёмного мёда, волосами, которые струились по плечам, как шёлк. Лорион приблизился к нему, как хищник к добыче. — Отдадите её мне? — Но… — омега смущённо потупился, теребя край кружевного платка, — он довольно симпатичный… я бы хотел с ним пообщаться. — Ох, не поймите меня превратно, — принц мягко улыбнулся, разыгрывая светскую любезность, — я не собираюсь отбивать его у вас. Мне просто нужно… поговорить с ним о делах. Скучные взрослые разговоры, — он лениво махнул рукой, давая понять, что ничего интересного в этом нет. — Тогда ладно, — омега немного расслабился, но тут же нахмурился вновь. — Но… с кем же мне тогда танцевать второй танец? Лорион сделал глоток шампанского — кисло-сладкий огонь скользнул по горлу. — Можете выбрать любого альфу из тех, кто прислал приглашение мне. Вас такое устроит? — Да! — омега просиял, словно солнце из-за тучи, и протянул розовую, как утренняя заря, бутоньерку. Принц взял её аккуратно, двумя пальцами, будто драгоценность. — Благодарю. Пройдите в мою комнату отдыха, мой слуга даст вам всё, что попросите. Что угодно. Омега поклонился довольно низко и, сияя от счастья, упорхнул в сторону гримерки его высочества. А Лорион снова опустился в кресло, водрузил на колено бокал с шампанским и принялся лениво потягивать его, наблюдая за залом. Взгляд его то и дело возвращался к Варамиру. Тот по-прежнему стоял в окружении злобных альф, как скала среди бушующих волн, и даже не думал сдаваться. Их взгляды встретились через весь зал — сквозь музыку, смех, блеск хрусталя и шёпот интриг. Принц медленно, почти вызывающе, приподнял бокал, салютуя Варамиру. И тот ответил тем же — коротким, уверенным жестом бокалом наполненным все той же водой с лимоном, без капли подобострастия. Лорион улыбнулся — открыто, по-мальчишески, не скрывая удовольствия. Улыбки Варамира не было видно из-за плотной вуали, скрывающей его лицо. Но он вдруг опустил голову. Низко. Почти коснувшись подбородком груди. «Смутился?» — мелькнуло в голове у принца. От этой мысли где-то глубоко внутри разлилось приятное, щекочущее тепло. Заиграла музыка. Негромкая, тягучая, словно струны трогали само серебро воздуха — это была мелодия для приглашения партнёров. Зал ожил, зашевелился, как огромный драгоценный цветок, раскрывающий лепестки. Принц, держась с той лёгкой небрежностью, которая даётся только рождённым на троне, вышел вперёд вместе с потоком танцующих. Его камзол переливался при каждом шаге, словно чешуя сказочного змея. Он направился прямо к Аю — не спеша, но неотвратимо, как течение реки. — Здравствуйте, ваше высочество, — Ай склонил голову, но в его голосе послышалась настороженность, почти колючка. — Как вы?! Я… я же не давал вам свою бутоньерку… Лорион мягко улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от хищного кота, который наигрался с мышью и теперь решает, съесть её или отпустить. — Для принца не существует правил, — его голос струился, как тёплый мёд, но с едва заметной кислинкой. — Ты думаешь, что принц не может сам пригласить того, кого захочет? Ай побледнел. Нет, не от страха — от обиды, которая разъедала его изнутри, как кислота. Его губы сжались, в глазах вспыхнул недобрый огонь, но он сдержался. — Простите, ваше высочество… это честь для меня. Он выглядел так, будто ему в бокал капнули яду, а он обязан был улыбнуться и выпить до дна. Принц склонился над рукой Ая — сделал вид, что целует, едва коснувшись губами воздуха над побелевшими костяшками. Формальность, насмешка, власть. Всё сразу. Началась музыка. Принц прикрепил розовую бутоньерку на пояс. Мягкий, раскачивающийся ритм вальса Бостон подхватил их, закружил, и они вышли в центр ордена — туда, где хрустальные подвески люстр дрожали от каждого аккорда. — Как вам живётся во дворце, виконт? — спросил принц ехидно, почти лениво, и его рука легла на талию Ая твёрдо, как стальной обруч. — Ох… спасибо за вашу заботу, — голос Ая звучал глухо, сквозь зубы, но он старался держать спину прямо и не сбиваться с шага. — Всё хорошо… но было бы лучше, если бы отпустили моего мужа. — Для кого было бы лучше? Для вас? Ай кивнул. Один короткий, резкий кивок — словно удар кнута. — Хах, — принц чуть склонил голову к плечу, в его глазах заискрилось холодное веселье, — а для империи нет. И что же это означает? Вы против благополучия нашей Великой Империи Тёмных Эльфов? — он сделал паузу, давая яду пропитаться, — Стоит и вас тоже взять на абордаж? — Ххх… — Ай прошипел, как потревоженная змея. Его ноздри раздулись, желваки заходили под тонкой кожей. — Ха-ха, — принц рассмеялся — тихо, мелодично, опасно, — не пыхти ты так… Если он ни в чём не виноват, то ему ничего и не будет. А если виноват… — Лорион чуть крепче сжал пальцы на плече партнёра, — то и вас с вашим третьим мужем… как его там… Мор… Моргит? — Моргот, — выдавил Ай, и это имя прозвучало как заклинание, как молитва. — Ох, спасибо, что напомнили, — принц изогнул бровь с притворной благодарностью. — Так вот, и ему, и тебе, а тем более рядовому Бри — ох как не поздоровится. А ещё и вашим семьям… Они сделали поворот, и свет свечей на мгновение ослепил Ая, заставив его прищуриться. — Что вы хотите конкретно от меня, ваше высочество? — голос Ая стал тихим, вкрадчивым, но под ним клокотала ярость, как лава под коркой остывшей земли. — Что вам от меня нужно? — Мне? — Лорион сделал вид, что удивлён. Он даже ресницами хлопнул — театрально, красиво. — Это тебе нужен этот разговор, а не мне. Ты же хочешь помочь своему мужу? — Как? — Ай взглянул принцу прямо в глаза — дерзко, отчаянно, почти с вызовом. — Просто ответить на парочку вопросов. Не более. — Если эти вопросы хоть как-то дискредитируют меня, его, или Моргота, нашу семью или наших предков… — Ай говорил медленно, чеканя каждое слово, как монету, — то я уж, пожалуй, не буду отвечать на такие вопросы. — Ах, конечно, конечно, — принц кивнул, и его улыбка стала шире, почти дружеской, отчего делалось только страшнее. — Вопросы будут… интересные. — Он чуть придвинулся ближе, так, что их дыхание смешалось. — Когда вы приехали в столицу и во сколько? — Где-то пять дней назад, — Ай говорил отрывисто, словно выплёвывал косточки от вишни, — ночью, где-то в полночь. — Вас было трое? — Нет. Моргот приехал раньше. Вообще он собирается переезжать в столицу… он приехал недели две назад. — Две? — принц чуть приподнял бровь, и в его голосе проскользнул интерес — живой, почти хищный. — Да. А мы с Бри приехали точно к балу… — Они же оба не из знатных семей, если я правильно помню? — тон Лориона стал задумчивым, словно он перебирал чётки. — Да… — Ай опустил взгляд, но тут же снова поднял, — но это не мешает нам любить друг друга. — Верю, верю, — принц махнул свободной рукой, словно отгоняя муху. — А Бри часто задерживался допоздна? — Ну… иногда… — Ай запнулся, будто наступил на острую грань. — Просто мы не живём вместе. Я живу в доме у родителей, а Бри… он приходит раза три в неделю ко мне. — Ваши родители в курсе ваших отношений? — Нет… — голос Ая дрогнул, и он отвернулся на мгновение. — Они против наших с Бри отношений. — А с Морготом? — Лорион наклонил голову, как любопытная птица. — Они не знакомы с Морготом. — Как? — принц даже слегка сбил шаг, но тут же восстановил ритм. — Вы же являетесь союзом уже не один год. Как они не знакомы с твоим парнером? — Ну… — Ай вздохнул, и в этом выдохе было столько усталости, сколько не бывает у молодых альф, — между альфами же не проводят официальные церемонии. Так что родителям нет надобности даже встречаться друг с другом. — А кем работает Моргот? — Он… — Ай на секунду замялся, словно примерял слова, — алхимик. Вероятно, так. — Понятно… — Лорион выдержал паузу, и в этой тишине, под звуки затихающего вальса, чувствовалось напряжение натянутой струны. — Спасибо за ответы. Позже я приглашу вас на ещё один разговор. Танец закончился. Музыка замерла, последний аккорд повис в воздухе, как капля росы на лепестке розы. Ай отпустил талию принца и сделал шаг назад, изящно кланяясь. В глазах Лориона жеплясали искры — довольные, тёмные, опасные. Ай застыл на мгновение, словно не веря, что всё закончилось. Его пальцы дрожали, но он сжал их в кулаки и растворился в толпе — одинокая, гордая фигура, которую только что пытали шёлковыми перчатками. Наступил третий антракт в который принц просто общался с омегами обсуждая последние модные тенденции, сплетни и новости. Когда заиграла третья композиция кадриль, Лорион, подчиняясь этикету, пригласил сына одного из влиятельных министров. Юношу звали Лилисс Тенебра, и он оказался на редкость ничем не примечательным — типичный отпрыск золотой молодёжи, полный амбиций и отточенной, но пустой уверенности в себе. Они закружились в фигурах танца, и едва только пальцы Лориона коснулись его ладони, как Лилисс раскрыл шлюзы красноречия. — Ваше высочество, вы просто ослепительны сегодня. Этот синий камзол — темно-синий очень идет вам. А я вчера на охоте взял трёх зайцев, представляете? Отец сказал, что это выдающийся результат для моего возраста. Кстати, вы слышали, как лорд Эстель на прошлой неделе провалил переговоры? Говорят, он перепутал ноту с подписью. Смешно, правда? Я бы никогда… Лорион вежливо кивал, позволяя своему взгляду блуждать над плечом собеседника. — Вы, наверное, предпочитаете утренние прогулки? — не унимался Лилисс, сверкая улыбкой. — Я каждое утро объезжаю три парка. Это держит меня в тонусе. А вы? — Да, — односложно ответил принц, следя за тем, как ноги сами выписывают па. — Я так и знал! У нас столько общего. Например, я обожаю шоколадные эклеры. А вы? Вы, должно быть, предпочитаете что-то утончённое? Варенье из лепестков роз? Мой повар готовит божественное… — Возможно, — Лорион уже почти не слушал. Его внимание переключилось на дальний край зала. И вдруг он замер на долю такта. Там, у колонны, прислонившись спиной к мрамору, стоял Варамир. Огромный, как скала, широкий в плечах — истинный медведь среди стройных, выхоленных альф. Тёмно-болотные волосы, цвета лесной тины после дождя, были небрежно зачёсаны назад, но несколько прядей выбились и падали на лоб, придавая ему вид человека, который только что вернулся с ветреной прогулки. С виду он казался угрюмым густые брови сведены к переносице, шея напряжена. Но в одиночестве его не было ни горечи, ни обиды. Просто стоял и смотрел на танцующих. А когда их взгляды встретились, Вар медленно кивнул — так кивает старый верный пёс, когда хозяин оглядывается на него через толпу. Этот кивок сказал Лориону: «Я здесь. Я вижу вас. Всё хорошо». Сердце принца дрогнуло. Тепло разлилось под рёбрами, и он едва заметно улыбнулся. — Ваше высочество? Вы меня слышите? — голос Лилисса вернул его в реальность. — Я спросил, как вы относитесь к коллекционированию бабочек? У меня семьдесят три вида… — Восхитительно, — произнёс Лорион, не отрывая взгляда от медвежьей фигуры. Наконец кадриль отгремела. Принц отпустил руку Лилисса с облегчением, которое едва удалось скрыть за маской вежливости. Ему захотелось глубоко выдохнуть — как после долгого пребывания под водой. По правилам бала, в четвертом перерыве каждый омега мог пригласить одного альфу на приватный разговор в присутствии свидетелей. Лорион, не теряя времени, направился в свою личную гримерку. Едва за ним закрылась дверь, он устало рухнул на софу, откинувшись на шёлковые подушки. — Милли, — позвал он негромко. — Принеси украшения. Те самые, о которых я говорил. — Слушаюсь, ваше высочество, — поклонился слуга и бесшумно исчез. Лорион прикрыл глаза. В ушах всё ещё звенела болтовня Лилисса. Как же это утомительно — быть вежливым с теми, кто не вызывает ничего, кроме зевоты. Через десять минут дверь отворилась. На пороге возник Варамир. Он был так массивен, что, казалось, гримерка стала теснее. Широкие плечи едва не касались косяков. Варамир низко поклонился. — Спасибо, что пригласили, ваше высочество… Для меня это впервые… — голос у него оказался низким, чуть хрипловатым, но в нём дрожала едва уловимая нотка растерянности. Лорион приподнялся на софе, опираясь на локоть. — Тебя ещё никто не приглашал на разговор? Никто за все твои балы? — Да… никто. На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. — Это хорошо, — мягко сказал принц, и в уголках его глаз мелькнула лукавая искра. — Значит, я буду у тебя первым во всем. Варамир замер. А потом — о чудо! — этот огромный, суровый мужчина, похожий на лесного медведя, вдруг залился краской. Румянец проступил даже сквозь смуглую кожу, заливая шею и уши. Он опустил взгляд и начал переминаться с ноги на ногу, теребя край своего камзола — точь-в-точь смущённый медвежонок, который наступил на лапу старшему. — Это слишком… ваше высочество, — пробормотал он, не поднимая глаз. Лорион улыбнулся — по-настоящему, тепло, без тени придворной вежливости. — Знаешь, Вар, тебе бы очень пошла борода. — Нет-нет! Что вы! — Варамир вскинул голову, и в его глазах мелькнул настоящий ужас. — Я не хочу быть изгоем в обществе. Это же считается недопустимостью… — Жаль, — вздохнул принц. — А мне нравятся альфы с бородой. Он действительно ни разу не видел в этом мире бородатого мужчину. Но в прошлой жизни, когда он был Элис, многие парни носили бороды — и это казалось ему очень привлекательным. Варамир молчал несколько долгих секунд. Потом, пересилив себя, тихо спросил: — Если вам нравится… я отращу. Но только если… — Если я дам тебе гарантии? — закончил за него Лорион. — Угу, — кивнул альфа, и это простое «угу» в его низком голосе прозвучало почти по-детски. Принц откинулся на спинку софы, сложив руки на груди. — Уж поверь, если я так тебя выделил по отношению к остальным, то это не просто так. Но и ты постарайся побольше показать мне своих достоинств… — Да-да, конечно, ваше высочество! — выпалил Варамир с такой горячностью, что его мощный кулак непроизвольно сжался. — Скоро будет турнир, — продолжил Лорион, понижая голос. — И будет хорошо, если ты его выиграешь. Варамир вздрогнул. В его глазах мелькнуло удивление — о турнире ещё не было объявлено публично. Но он быстро взял себя в руки и лишь кивнул: — Я понял, ваше высочество. — Ну и хорошо, что понимаешь. Лорион подозвал Милли, что-то шепнул ему на ухо. Слуга бесшумно вышел и через минуту вернулся с маленькой бархатной коробочкой. — Это тебе, — принц протянул коробочку Варамиру. — Надеюсь, ты понимаешь, что этим не нужно светить перед всеми? — Д-да… — альфа принял подарок дрожащими пальцами. Открыл. Внутри, на тёмном бархате, лежал серебряный браслет — тонкой работы, с едва заметной гравировкой. — Это… это мне? — выдохнул Варамир, и в его низком голосе вдруг прорезалась такая детская, искренняя радость, что Лориону стало почти щекотно. — Да. Надеюсь, это послужит тебе напоминанием о твоём обещании и оказанном мною доверии. Альфа медленно, бережно, словно боясь раздавить, застегнул браслет на запястье. Металл тускло блеснул на его мощной руке — на фоне серого рукава и белых перчаток. — Не волнуйтесь, — тихо, но твёрдо сказал он. — Послужит. После перерыва начался котильон — самый весёлый, самый игривый танец бала, где официоз уступал место шуткам, живым фигурам и неожиданным сменам партнёров. На этот танец не требовалось бутоньерки, и Лорион, следуя этикету, выбрал сына посла — юношу по имени Эраст. Тот оказался полной противоположностью болтливому Лилиссу. Холодный, отстранённый, с глазами, устремлёнными куда-то в пустоту. Они встали в круг, и заиграла задорная мелодия. — Как вам сегодняшний вечер? — спросил Лорион, когда фигура вывела их в центр. — Сносно, — коротко ответил Эраст, даже не взглянув на принца. — Вы не любите танцы? — Я люблю тишину. Лорион подавил вздох. Ну что за день — одни крайности. То фонтан красноречия, то молчаливая скала. В котильоне то и дело менялись пары: одна из фигур требовала, чтобы кавалеры отпускали друг друга и хватали за руки первых встречных. Когда Лорион на мгновение остался без партнёра, он бросил взгляд в сторону Варамира. Тот стоял у стены, всё такой же огромный и угрюмый — но на запястье у него поблёскивал серебряный браслет — принц заметил это даже издалека. — Ваше высочество,? — голос Эраста прозвучал резко. — Конечно, — соврал Лорион, возвращаясь в танец. — Вы сказали, что любите тишину. Что ж, это редкое достоинство. — Не достоинство, а необходимость, — буркнул сын посла и отвернулся. К концу котильона принц окончательно понял: этот вечер не принёс ему ярких впечатлений, кроме одного — того самого, медвежьего, прячущего смущение под вуалью. Музыка стихла. Последние поклоны — и вдруг свет в зале дрогнул, заиграл по-иному. На возвышение, словно из воздуха, вышел император. — Ещё раз поздравляю вас с открытием сезона! — голос правителя разнёсся под сводами бального зала, заставив смолкнуть даже шёпот. — И хочу сообщить о том, что в честь того, что мой единственный сын-омега достиг совершеннолетия и вошёл в высшее общество, пройдёт турнир. — Император выдержал драматическую паузу. — Турнир, который не проводили уже пятьдесят лет, состоится ровно через месяц. На нём альфы будут соревноваться в различных дисциплинах, чтобы показать себя с лучших сторон перед омегами, наблюдающими с трибун. Покажите себя с лучшей стороны. Всем удачи! Зал взорвался аплодисментами и взволнованным гулом. Лорион украдкой посмотрел на Варамира. Тот стоял неподвижно, но его пальцы сжимали серебряный браслет. «Я выиграю», — одними губами прошептал альфа. Император не успел сделать и шагу к выходу — как вдруг сама тишина зала обрела вес. В тот самый миг, когда его величество замер на верхней ступени, в центр паркета вышел Эландир. И тут же — словно сама вселенная выдохнула — заиграла музыка. Негромко сначала, но с каждой секундой всё смелее, переливаясь хрустальными трелями. А следом за музыкой весь свет в зале качнулся, словно повинуясь единому вздоху, и десятки магических сфер, точно преданные стражи, разом ударили прожекторами на фигуру темноволосого омеги, осыпая его плечи золотым сиянием. Лорион, наблюдая за этим из-под полуопущенных ресниц, позволил себе едва заметную, но предельно довольную ухмылку. Каждый вздох, каждый украдкой брошенный взгляд — всё было ему ведомо. И не просто ведомо: принц самолично подписывал дюжины документов, утверждая последовательность танцев, меню для императорского стола, тайминг выходов… и, разумеется, помолвочную церемонию одного из своих ближайших друзей. Ещё бы. Такую сладостную минуту нельзя было оставлять на волю случая. Эландир, сияющий и чуть бледный от волнения, вёл под руку Нима к самому сердцу паркета. Толпа расступалась перед ними, как море перед избранными, и вот они уже стояли там, где их голоса могли услышать и боги. Эландир сделал шаг назад и заговорил — громко, чисто, так, что каждое слово звоном упало на мраморные плиты: — Нимраэль Шэдоуран. Перед императором нашей страны, великим Лилиануром Линоссом. Перед моим и твоим родом. И перед взором самой богини Эссары, что смотрит на нас из чертогов вечности. Я, Эландир Дарквин, перед лицом всех этих свидетелей выражаю свои намерения взять тебя в мужья. В зале стало так тихо, что можно было расслышать, как где-то на задворках звякнул бокал. Эландир опустился на два колена. Медленно, торжественно, словно перед алтарём. И в следующее мгновение в его руках появилась бархатная коробка — чёрная, глубокая, как ночное небо. Он открыл её, и зал ахнул: внутри, на алой подушке, переливаясь рунами и камнями, лежали не один — четыре помолвочных браслета. По одному на каждую конечность, чтобы ни лодыжка, ни запястье альфы не остались без клятвы. Нимраэль не смог вымолвить ни слова. Он лишь закивал — отчаянно, благодарно — и по его смуглой щеке, прямо сквозь край вуали, скатилась первая, непрошеная, но счастливая слеза. А затем он сам, несмело, выставил вперёд правую ногу, протягивая её омеге, как величайший дар. Эландир, счастливый до безумия, до дрожи в кончиках пальцев, сам придвинулся ближе, поднял одно колено на пол, руками поймал ногу любимого. Осторожно, словно прикасаясь к святыне, он положил лодыжку Нима на своё колено и застегнул первый браслет — с щелчком, прозвучавшим как выстрел стартового флага. То же он проделал с левой ногой. А затем, поднявшись, но не вставая, взял руки своего альфы. И вновь — нежный звон цепочек, смыкающихся на запястьях. И только когда все четыре браслета заняли свои места, омега медленно поднялся с колен. Они стояли теперь лицом к лицу — Ним, всё ещё мокрый от слёз, и Эландир, дрожащий от переполнявшего его восторга. Тот шагнул вперёд, привстал на цыпочки и поцеловал альфу в лоб — легче пёрышка, но с такой силой чувства, что у многих гостей защипало в глазах. Это было окончание. Последний, нежнейший аккорд помолвочного обряда. И зал взорвался. Гром аплодисментов покатился от стен, смешиваясь с восторженными возгласами, всхлипами и звоном бокалов. Хлопали все — и высокие лорды-альфы в своих цветных вуалях, и их омеги с длинными косами, и даже суровые стражи у дверей. А на возвышении, скрестив руки на груди, стоял сам император Лилианур Линосс — смуглый, величественный, с пятью маленькими косами заплетенными в одну обьемную лежащую на плече, — и его лицо озаряла редкостная, тёплая улыбка. А за его спиной, подобно пяти живым теням, застыли его мужья. Пять альф — каждый со своей вуалью: у одного тёмно-синяя, у другого — цвета воронова крыла, у третьего — густо-вишнёвая, почти чёрная, у четвёртого — коричневая с золотой вышивкой, у пятого — зелёная, как лес в сумерках. Их длинные волосы были заплетены как и у омеги. Но их глаза сияли одобрением. Ри, что стоял ближе всех к императорскому плечу, первым начал хлопать — мерно, тяжело, как бьют в боевой барабан. Остальные подхватили. Их ладони не встречались с ладонями императора — тот не оборачивался, лишь улыбался вперёд, но все пятеро чувствовали его гордость, как натянутую струну. Когда шум чуть поутих, император поднял руку, призывая к тишине, и его голос, низкий и ласковый, разлился по залу как густое вино: — Я очень рад, что череду счастливых свадеб открыл именно сын дома Дарквин. Надеюсь, что у вас всё будет хорошо. — Он сделал паузу, обводя взглядом помолвленных, и добавил с невыразимой теплотой: — Желаю вам быть любимыми богиней Эссарой. Пусть она дарует вам умных омег и достойных альф. Это хорошее начало сезона. Великолепное начало. И снова зал взорвался ликованием — сотни голосов слились в единый победный клич, а свечи, словно подхватив общую радость, полыхнули так ярко, будто в сердце праздника упала звезда. Император, величественный и неспешный, направился к выходу, и пятеро его теней — верные мужья — бесшумно скользнули следом. Бал выдохнул свободно. Без давящего взгляда венценосного отца, без чопорных старцев, глав домов и сановных деятелей империи — они тоже потянулись к дверям, оставляя зал молодым. И воздух сделался прозрачным, почти хмельным. Теперь здесь правили смех, вино и та неповторимая свежесть, когда ты на час становишься хозяином своей судьбы. Принц, не теряя ни мгновения, направился к своим. — Поздравляю с этим днём! — он стиснул Эландира в объятиях, и в голосе его звенело неподдельное тепло. — О, боги, ваше высочество… — Ним прижалась к локтю будущего мужа, словно ища у него защиты от всего этого счастья. — Спасибо вам за помолвочную церемонию. Вы всё устроили так… волшебно. — Полно, какие счета между друзьями? — принц отмахнулся, но глаза его смеялись. — Я лишь надеюсь, что буду шафером на вашей свадьбе. — Даже не сомневайся, — усмехнулся Эландир. — Кто ещё, если не ты, поможет нам окупить церемонию? Твоя щедрость станет легендой. Ним тут же звонко хлопнула Эла по плечу. — Ай! — воскликнул тот с преувеличенной обидой, потирая ушибленное место. — Так ему и надо, — подмигнул принц. — Ним, я тебя полностью поддерживаю. — Ах ты?! — Эландир округлил глаза. — Я с меркантильными не разговариваю, — рассмеялся принц и, уже серьёзнее, добавил: — Ладно, мне пора. Веселитесь. — Дела? — Эл приподнял бровь. — Дела, — вздохнул он. — Я теперь официально совершеннолетний наследник. Бумаги ждать не умеют — набегут за секунду, задушат в пергаментных объятиях. — Тогда бывай. Они обнялись ещё раз — по-настоящему, крепко, на прощание. Принц задержался на миг, вбирая в себя этот шум, свет и запах цветов, а потом исчез в боковом проходе. В гримёрке его уже ждали слуги, но двигались они медленно — никто не ожидал, что их господин покинет бал до рассвета. — Милли, забери эти корзины с розами. — Но ваше высочество… вы же терпеть не можете розы, — осторожно заметил слуга. — Я и не говорил, что оставлю их себе, — в голосе принца мелькнула лёгкая усмешка. — Понял, ваше высочество, — Милли склонил голову. Вещи уложили с неожиданной быстротой. Принц накинул шубку — Милли помог, привычным движением поправив мех на вороте — и вышел к карете. Стук копыт расколол ночную тишину, и экипаж, покачиваясь, понёс его обратно во дворец, оставляя позади тепло, смех и звон бокалов. Войдя во дворец, принц даже не взглянул на роскошь вокруг — его взгляд сразу отыскал Милли. — Позови Лея. В мой кабинет. Живо. — Слушаюсь, ваше высочество. — Милли склонился в коротком поклоне и едва заметным жестом передал приказ дальше — тем, кто стоял ниже по рангу, но был не менее проворен. — И помогите мне переодеться, — бросил Лорион, уже направляясь в ванную. Слуги скользнули за ним бесшумной тенью. Четыре пары рук принялись за дело: с плеч соскальзывала тяжелая парчовая ткань, с лица стирались остатки вчерашнего макияжа — быстро, умело, без лишних движений. В воздухе пахло усталостью и терпкими духами, смешавшимися с ароматом разгоряченной кожи. Когда на принце осталось лишь тонкое исподнее, Лорион махнул рукой — и все, кроме Милли, выскользнули за дверь. Оставшись в тишине, принц сбросил последнее, шагнул в ванну, где вода уже дышала мягким паром. Милли тут же принялся намыливать его волосы — пальцы двигались размеренно, бережно, будто он массировал не голову господина, а драгоценную ткань. Спустя двадцать минут Лорион, опираясь на услужливую руку слуги, выбрался из воды. Милли мгновенно накинул на него махровый халат — огромный, теплый, укутывающий, как облако. Ловко затянул пояс. Один жест — и Милли исчез за дверью, оставив принца наедине с привычным ритуалом. Уход за собой был священным действием, не терпящим спешки. Средство для волос — с маслом ночной фиалки. Тоник для лица — с каплей розовой воды. Крем для рук — густой, как растопленный мед. Для тела — легкий, почти невесомый, но впитывающийся с первой же секунды. И только потом — главное. Пальцы принца коснулись пластыря на запаховой железе. Медленно, почти нехотя, он снял его. Темный жасмин ударил в нос — не цветочный, нет, тот, что цветет в полночь на старых кладбищах. Густой, терпкий, дурманный. Аромат заполнил ванную мгновенно, пропитал каждый угол, каждую пору камня, впитался в стены, в полотенца, в самого Лориона — до костей, до самой сути. Принц аккуратно промыл железу. На ней скопилась темная, маслянистая жидкость — секрет, смешанный с потом и сальными выделениями. Постоянное ношение пластыря давало о себе знать: грязь оседала черными пятнами на коже, поры забивались, железа воспалялась от малейшего раздражения. Гормоны начинали бунтовать — феромоны, не находя выхода, отравляли организм изнутри. И это было только начало. До течки оставалось еще много времени. Но после бала — после всех этих взглядов, смеха — стресс выжал организм досуха. А может, и не только стресс? Может, запретное желание того альфы с волосами цвета болота разбудило железу раньше времени? Лорион не знал наверняка. Знал только одно: его природный запах сегодня был особенно концентрированным. Опасным. Сладким до тошноты. Он решил не заклеивать железу снова. Пусть дышит, приходит в норму. А если не поможет — что ж, придется идти к лекарю. Взмах рукой — и влажные волосы подхватило невидимое дуновение магии. Они высохли за секунду, укладываясь в мягкие, ленивые волны. Еще один жест — и на теле оказался домашний комплект: нежно-зеленый, пушистый, тёплый, как первый мох в весеннем лесу. Принц сунул ноги в мягкие тапочки и вышел из ванной — чистый, благоухающий, почти умиротворенный. — Лей ждёт вас, — Милли протянул шаль и очки, даже не поднимая глаз. Слуга знал: после ванны принц не терпит лишних слов. Лорион накинул шаль на плечи, водрузил очки на переносицу и направился в кабинет — мягкими шагами, но с такой уверенностью, будто шёл на войну. В кабинете, на кожаном диване, уже сидел Лей. Перед ним на столике громоздилась целая башня бумаг — доклады, донесения, карты, списки. Увидев принца, он вскочил как ужаленный. — Здравствуйте, ваше высочество. — Привет-привет. — Лорион плюхнулся в кресло, даже не пытаясь скрыть усталую фамильярность. — Ну что, сорока моя дворцовая, какие вести принесла? Лей усмехнулся — коротко, с оттенком горечи. — Хах. Сочту за комплимент, ваше высочество. Вести не радуют. Подполье оживилось. Забегали, засуетились… Готовится что-то. — Усиль наблюдение. — В голосе принца вдруг прорезалась сталь. — Что-то готовится, а мы даже не знаем — что. Это пугает меня больше, чем открытый бунт. — Не беспокойтесь, я всё подготовлю. — Нет. — Лорион подался вперёд. — Ты сейчас займёшься королевским полком. А дела передашь Фирану. Пусть хоть чем-то займётся. Лей замялся. — Но… ты уверен, что он готов? — Боишься за его психику? — в голосе принца промелькнуло что-то почти нежное. — Да. Он сейчас в полном отшельничестве. Никого не принимает, никуда не выходит. — Сколько уже? Год? Два? — Нет… почти пять лет. — Пять? — Лорион даже приподнял бровь. — Ого. А я и не заметил. — Он помолчал, глядя в стену. — Пора выдворять его из этого состояния. — Мне самому заняться? — Нет, занимайся своими делами. Я решу. А ты передай ему всю информацию и полномочия. Всё. До нитки. — Хорошо, — Лей неохотно кивнул. — Можешь отдыхать. — До свидания, ваше высочество. — Пока. Лей вышел, притворив за собой дверь. В кабинете повисла тишина — тягучая, как старый мёд. Принц откинулся в кресле, потер переносицу под очками и медленно потянулся к первой папке. Бумаги ждали. Как всегда. Час был далеко за полночь, когда Лориона вызвали к отцу. Но не в тронный зал, сверкающий холодным величием, а в одну из личных спален. Принц вошёл — и замер на пороге. Покой утопал в густом, янтарном полумраке, где тени от множества свечей плясали по стенам. Воздух был тяжёлым от ароматов цветущих растений в кадках, от тепла натопленного камина и чего-то ещё — сокровенного, принадлежащего только этой комнате. Огромная круглая кровать под балдахином из тяжёлого шёлка стояла в центре, словно алтарь. Пол устилал пушистый ковёр, у окна темнела софа, рядом — два плетёных пуфика. И повсюду, куда ни взгляни, в приглушённом свете вспыхивали зеркала, множили пространство и тайну. Но не это заставило сердце Лориона пропустить удар. В комнате, кроме отца, находились все пятеро его супругов. Император восседал на софе в простом ночном одеянии, его тёмные волосы свободно струились по плечам. Все альфы были в вуалях, скрывающих лица, и в обычных свободных байфу, но даже сквозь дымку ткани Лорион чувствовал их обращённое на него внимание — тихое, всепроникающее. — Проходи, садись, — голос отца звучал негромко, но властно. Он указал на пуфик. Лорион повиновался, всё ещё недоумевая: — Зачем вы меня позвали? — Есть разговор, — ответил за мужа первый супруг, Ри. Он сидел за спиной императора на той же софе, чуть выше, и его пальцы мерно массировали плечи отца. Движения были ленивыми, собственническими. Сун расположился на полу в традиционной удобной позе альф — на коленях, но при этом он чувствовал себя довольно свободно. На кровати угадывался силуэт Уроча: он лежал, не показываясь на свет, но его голос — низкий, грубоватый, как далёкий раскат грома — нельзя было спутать ни с чьим другим. Кими сидел на соседней софе, а Лод, уютно устроившись, положил голову ему на колени. — Какой же разговор? — настороженно переспросил принц. — Мы слышали, на балу ты выбрал себе альфу? — прогудел Уроч из темноты балдахина. Лорион смутился, но вида не подал: — Не то чтобы выбрал… Я дал ему понять о своей заинтересованности. Пока ничего конкретного не обещал. — Ах, сынок… — Король усмехнулся, и в его голосе проступила тёплая, почти мальчишеская гордость. — Видимо, ты всё-таки в меня пошёл. — Я сказал, что посмотрю на его выступление на турнире, — уточнил Лорион. — Ну и правильно, — отозвался Кими, самый младший из супругов. Даже сквозь вуаль слышалась его милая, чуть инфантильная улыбка. Она была его оружием, и он знал этому цену. — И кто же он? — Король прищурился. — Не хочешь рассказать нам? — Виконт с востока, — сухо ответил принц. Ему стало неловко: во-первых, от пристального взгляда пяти пар глаз, во-вторых, оттого, что отец и так мог узнать всё сам. — И всё? — искренне удивился император такой сдержанности. — Ничего больше? — Вы, ваше величество, и так всё узнаете, — с лёгким вызовом, но почтительно произнёс Лорион. — Это да, — удовлетворённо согласился отец. Принц поднялся, собираясь уходить, но на мгновение задержался у двери: — Если всё получится, как я задумал… вы узнаете одними из первых. Он попрощался и вышел, плотно притворив за собой дверь. В комнате повисла пауза. — Видимо, он настроен серьёзно, — задумчиво проговорил Ри, не прекращая массажа. — Это очень хорошо, — отозвался король, прикрыв глаза. — Значит, скоро на свет появится новое поколение императорской семьи. — Надо узнать об этом альфе всё, — добавил император. — Я займусь этим, — отрезал Уроч, и в его голосе послышалась сталь. Ри первым сбросил вуаль, и это послужило сигналом. Один за другим альфы сорвали с себя тонкие ткани и пластыри с запаховых желез. Воздух в спальне взорвался коктейлем истинных ароматов: жгучий имбирь Лода, маслянистый грецкий орех Уроча, терпкая полынь Кими, горьковато-миндальная черёмуха Суна и влажный, успокаивающий лесной мох Ри. Но главным был запах самого императора Лилу — чёрный перец, острый и властный, ударивший в ноздри альфам с новой силой, стоило только королю сделать вдох. — Пойдёмте в кровать, ваше величество? — голос Кими стал ласковым, но в нём чувствовался нетерпеливый, молодой жар. Он подался вперёд первым, припал губами к шее Лилу и поцеловал — горячо, чуть влажно, дразня кожу за ухом. Его полынь смешалась с перцем императора, породив горьковато-пряный шлейф. — А чего это ты сегодня такой вежливый? — хмыкнул Лилу, но встал. В следующий миг Ри подхватил его на руки — бережно, но без тени сомнения, словно император весил не больше пера — и понёс к огромной кровати под балдахином. Лод, Суни и Кими с ласковой поспешностью набросились на завязки его ночной рубашки. Шёлк разошёлся, открывая смуглую кожу, вздымающуюся от учащённого дыхания. И когда Лилу оказался полностью обнажён, он резко притянул к себе Уроча — самого тёмного, самого грозного из всех. Их поцелуй вышел глубоким, почти звериным, со вкусом вина и власти. Так король указывал всем: сегодня главный альфа — Уроч, пахнущий грецким орехом. Именно он поведёт весь процесс. Занавеси сомкнулись, погрузив их в полумрак, напоённый перечным жаром Лилу, полынной горечью Кими, имбирной пряностью Лода, ореховой глубиной Уроча, черёмуховой сладостью Суна и мшистым спокойствием Ри. В воздухе уже чувствовался и первый солоноватый пот. Уроч не отпускал губ императора. Одной рукой он сжал затылок Лилу, запустив пальцы в волосы, а другой медленно повёл по его груди, животу, ниже — туда, где тело уже встретило прикосновение жаром и влажным трепетом. Ри устроился сбоку, целуя плечо, шею, ключицу, его пальцы находили самые чувствительные точки на спине мужа. Суни припал к груди императора с другой стороны, его губы ласкали сосок, влажно и настойчиво, выписывая круги языком. Лод и Кими терпеливо ждали, целуя бёдра Лилу, внутреннюю сторону коленей, щиколотки — везде, где кожа тоньше. Их руки гладили его ноги, разводили их шире, готовя, дразня. — Уроч… — голос императора сел, стал хриплее. Он сам потянулся к альфе, расстёгивая его байфу. Уроч опрокинул Лилу на спину, навалился сверху, тяжело, жарко, всем телом. Между их животами не осталось воздуха — только влажное трение, только учащённое сердцебиение в унисон. — Посмотри на меня, — приказал Уроч. В полумраке его глаза горели золотом, ноздри трепетали от запаха чёрного перца, исходящего от императора — острого, будоражащего, того самого омежьего аромата, от которого у альф подкашивались колени. Кими склонился к их сплетённым телам и провёл языком по животу Лилу, собирая капельки пота. Лод и Суни помогли Урочу освободиться от остатков одежды, а затем их руки и губы нашли друг друга — и короля — в непрерывном круговороте ласки. Когда Уроч наконец вошёл в него — медленно, невыносимо тягуче, дюйм за дюймом, — Лилу выгнулся дугой, вцепившись в плечи альфы ногтями. Смазки было достаточно много, что член скользнул внутрь без единого препятствия, словно тело омеги само раскрылось, обхватило, задышало в такт. Всё остальное исчезло. Осталось только это наполнение — полное, глубокое, обжигающее. — Двигайся… — выдохнул император. Уроч послушался. Сначала плавно, раскачиваясь как в приливе, затем быстрее, жёстче, заставляя кровать скрипеть. С каждым толчком смазки становилось только больше — она текла по внутренней стороне бёдер Лилу, смешиваясь с потом, делая кожу блестящей в полумраке. Ри придерживал голову короля, целуя в висок. Суни и Лод прижимались к бокам, гладили влажные спины, целовали напряжённые руки. Кими сидел у изголовья, сжимая ладонь императора и касаясь губами его пальцев. Лилу кончил первым — с тихим, разбитым стоном, запрокинув голову. Его тело свела сладкая судорога, и внутренние мышцы сжались вокруг Уроча с такой силой, что тот глухо рыкнул, уткнувшись лицом в изгиб шеи, и замер в долгом, содрогающемся финальном толчке, изливаясь глубоко внутрь. Воздух сделался влажным, тяжёлым от смеси запахов, но главным оставался перечный аромат Лилу — он ударил в ноздри альфам с новой силой, едва Уроч отстранился. Из императора потекло: белое, тягучее, смешиваясь с его собственной естественной влагой, выступившей обильно. Уроч откинулся на подушки и притянул Лилу к себе, укладывая его голову на плечо. Его ладонь лениво блуждала по влажной спине императора — вниз по позвоночнику, к копчику, обратно вверх. Пальцы скользили по горячей коже, и под ними отчётливо чувствовалась влага в ложбинке — не пот, а то особенное, омежье. — Ты сегодня был… щедр, — прошептал Лилу с хрипотцой. — Я только начал, ваше величество, — губы Уроча коснулись его виска. — Не смейте засыпать. Но дыхание короля выравнивалось. Ри подал знак — разбудить. Суни подполз ближе всех и, не говоря ни слова, провёл кончиками пальцев от пятки Лилу вверх, по икре, под колено, выше — по внутренней стороне бедра. Легко, почти невесомо. Лилу дёрнулся, но не отстранился. Суни сжал его бедро, пальцы впились в упругую плоть — и там, в сгибе, они стали влажными: естественная смазка уже начала выступать снова, предвкушая вторжение. Лод с другой стороны сделал то же самое, синхронно. Их губы нашли кожу императора там, где она тоньше всего: внутренние сгибы локтей, запястья, ложбинку на шее. Нежные поцелуи — и тут же лёгкие укусы. Кими устроился в ногах, полулежа на боку, подперев голову рукой. В полумраке его глаза блестели. — У тебя такой вид, будто ты замышляешь нехорошее, — заметил Лилу, приоткрыв один глаз. — Я просто думаю, что вы слишком одеты, — Кими сделал удивлённое лицо. — Я абсолютно гол. — Вот именно. И это прекрасно. Ри тихо рассмеялся, массируя кожу головы Лилу, и наклонился к самому уху: — Ваше величество, вы знаете, что эта ночь — ваша. Но сегодня мы будем брать вас. По очереди. Снова и снова. Вы готовы? По спине императора пробежала дрожь, и его тело ответило само — очередной волной влаги, выступившей на внутренней стороне бёдер. — Я всегда готов, — ответил он властно. — Но если будете уговаривать… могу передумать. Кими резко сел, накрыл губы Лилу своими — жадно, нетерпеливо, сразу углубляя поцелуй. Император зарычал довольно и ответил, сминая ладонями затылок Кими. Ри воспользовался моментом: скользнул рукой вниз по животу, через пах, и его пальцы коснулись уже влажного входа. Он не стал входить — просто провёл кончиками пальцев по складочкам, собирая влагу, растирая её, дразня. Лилу выгнулся в поцелуе, прижимаясь к ладони Ри, и сквозь разомкнутые губы вырвался стон. Уроч провёл ладонью между ног Лилу, собирая щедрую смазку, и смазал ею себя. Живую, тёплую, пахнущую его собственным омегой — чёрным перцем, острым и дурманящим. — Умница, — прошептал Уроч. — Всегда такая готовность. Он чуть приподнял Лилу за бёдра и вошёл — без промедления, только плоть и плоть, только влага, выделившаяся от желания. Вход был скользким, податливым, жарким. Император принял его без сопротивления, выгнувшись навстречу. Уроч вошёл полностью, до основания, чувствуя, как внутренние мышцы пульсируют вокруг. Он начал двигаться — размеренно, мощно, с каждым толчком смазки становилось только больше, она текла по бёдрам Лилу. Ри склонился над королём, целуя влажную спину, проводя языком по позвоночнику. Суни и Лод гладили его плечи, шею, сплетая пальцы со своими. Кими улёгся перед Лилу, заглядывая в лицо, и нежно поцеловал в уголок губ. — Ты такой красивый, когда тебя берут, — прошептал Кими, и его полынь смешалась с перечным жаром императора. — Самый красивый император на свете. И такой влажный… такой наш… Лилу попытался ответить, но Уроч сменил угол — и слова застряли в горле. Его тело сжалось, и новая волна возбуждения накрыла его. Они двигались в такт — не как отдельные тела, а как один живой организм. Император кончил ещё дважды — сначала от толчков Уроча, с криком уткнувшись в подушку; затем от руки Ри и языка Кими одновременно, дрожа всем телом. Оба раза смазка выступала с новой силой — словно само тело праздновало, благодарило альф за каждую ласку. Потом была долгая, тягучая пауза, когда все просто лежали вповалку, тяжело дыша, переплетённые, мокрые, обессиленные. Простыни под Лилу промокли — от пота, смазки, семени. Чьи-то пальцы гладили чей-то живот, чьи-то губы касались чужого плеча. Не было больше иерархии, только шесть тел, шесть сердец в унисон. — Я люблю вас, — сказал Лилу тихо, почти неслышно. Ему ответили не словами, а ещё более красноречиво. Под утро Ри задернул внутреннюю занавеску, но никто не спал. Тишина звенела, как струна. Внутри шёлкового кокона время текло тягуче. Лилу лежал на спине, кожа блестела от влаги, которая не переставала выступать. Тело омеги было щедрым — оно не знало усталости. — Ваше величество, попей — Ри подал чашу с прохладной водой и мятой. Лилу сделал глоток, позволил вытереть лоб влажной тканью. Контраст холода и жара заставил вздрогнуть. — Я ещё не закончил, — сказал он как приказ. — Мы и не думали, — усмехнулся Лод, прижимаясь к его боку. Ри отставил чашу и склонился над императором, целуя в закрытые веки, в уголок губ. Не спрашивая, спустился поцелуями вниз — по шее, ключице, грудной клетке. Его язык нашёл сосок и принялся ласкать медленно, почти лениво, вылизывая кругами, пока Лилу не выгнулся, не вцепился ему в волосы. — Сильнее, — выдохнул император. Ри сжал губами набухший сосок и потянул, играя с гранью между наслаждением и болью. Лилу застонал низко, гортанно, и его бёдра дрогнули — влага выступила снова, свежая, горячая, пачкая простыни. — Он снова мокрый, — заметил Кими тоном ребёнка, показывающего игрушку. Он провёл ладонью по внутренней стороне бедра Лилу и поднёс пальцы к лицу: — Смотрите, как много. Вы на вкус как… чёрный перец, смешанный с мёдом. Как-то, за что можно убить. — Кими, — предостерегающе произнёс Ри, но без строгости. Лод перевернул Лилу на живот, легко, как кошка мышку, прижался к его спине всем телом. — Моя очередь, — прошептал он в затылок. Император расслабился, позволяя приподнять бёдра. Лод вошёл сзади плавно — смазки было так много, что он скользнул внутрь как нож в масло. Мышцы сжались, тёплые, живые, пульсирующие. Его имбирь смешался с перечным жаром Лилу, вызывая новую волну влаги. — Боги… — выдохнул Лод. — Ты всегда такой… — Не останавливайся. Лод начал двигаться размеренно, глубоко. Ри устроился перед императором, приподнял его голову за подбородок, и Лилу открыл рот, принимая его член без колебаний. Суни целовал Лилу в плечи, лопатки, поясницу, собирая губами пот и смазку, его черёмуха звучала горьковатым аккордом. Уроч просто смотрел — его взгляд был тяжелее любого прикосновения. Кими держал императора за руку и что-то шептал ласково, неразборчиво. Лилу кончил, не издав ни звука — выгнувшись дугой, закатив глаза, закусив губу до крови. Лод почувствовал, как мышцы сжались в несколько раз сильнее, и последовал за ним, уткнувшись лицом в шею и глухо зарычав. Ри вышел изо рта Лилу в последний момент, и тонкая струйка семени потекла по подбородку. Кими наклонился, слизнул её, целуя императора в губы и делясь вкусом. Они перекатились, меняясь местами. На несколько минут воцарился хаос — никто не мог разобрать, чьи руки где, чьи губы на чьей шее. Лилу оказался как всегда в центре. Уроч прижал его сзади, обхватив за талию, уткнулся носом в затылок, вдыхая чёрный перец. Ри лёг напротив, притянув ногу императора себе на бедро. Суни и Лод свернулись у боков, положив головы на плечи. Кими устроился в ногах, поглаживая икры и целуя колени. — Я больше не могу, — сказал Лилу неправду. — Я устал. — Вы никогда не устаёте, — возразил Уроч, голос вибрировал в спину. — Вы просто делаете вид. Лилу рассмеялся — тихо, устало, счастливо. Его тело всё ещё пульсировало, текло, было готовым. Он позволил себе просто лежать, чувствовать, быть любимым — всеми пятью, без остатка. Но даже в этой передышке игра не прекратилась. Ри подался вперёд и поцеловал Лилу в живот чуть выше пупка, где кожа особенно тонкая. Император дёрнулся — это место было почти запретным. Ри сделал это снова, его губы скользили по влажной коже, язык спускался всё ниже, к тому месту, где тело всё ещё пульсировало. Пальцы раздвинули складки — смазка выступила снова, свежая, прозрачная, пахнущая чёрным перцем. Ри опустился лицом туда, провёл языком по влажному входу, медленно, смакуя. Лилу вскрикнул пронзительно, тело выгнулось как лук. — Что ты… — То, что вы любите, — Ри поднял глаза, подбородок блестел. — Не притворяйтесь. Кими помог удержать бёдра разведёнными. Ри продолжал: язык входил, собирал влагу, отступал, кружил, сменялся пальцами — одним, двумя, тремя, — находя ту самую точку, от которой Лилу начинал извиваться. Император кончил от одного рта — с разбитым всхлипом, вцепившись в волосы Ри, прижимая его лицо к себе. Смазка выступила с новой силой — так обильно, что Ри пришлось вытереться. — Ещё? — тихо спросил Уроч. — Ещё, — выдохнул Лилу почти шёпотом. На этот раз взял Суни. Самый тихий, но когда он входил, Лилу стонал громче всех. Суни двигался медленно, лениво, но каждый толчок выверен до миллиметра. Он наслаждался каждым мгновением — тем, как император сжимается, как бёдра поднимаются навстречу. Его черёмуха обволакивала перечный жар Лилу, создавая терпкий, пьянящий дуэт. — Ты как шёлк, — прошептал Суни. Лилу обхватил ногами его талию, притягивая глубже. Кими прижался к спине Суни, целуя его шею, плечи, одновременно гладя императора по ногам. Лод держал Лилу за руки, прижимая к подушкам. Уроч позволил императору взять себя в рот — глубоко, почти до рвотного рефлекса, но Лилу умел расслаблять горло. Суни кончил первым — внутри, как и все в эту ночь. Лилу почувствовал тепло, разлившееся внутри, и это заставило его кончить снова, сжимаясь вокруг Суни и одновременно заглатывая Уроча до основания. Когда Суни вышел, из императора потекло — смесь всего, что в него влили. Белое, прозрачное, тягучее стекало по бёдрам, капало на ковёр. Кими слизал это с внутренней стороны бедра, не спрашивая. — Ты пахнешь как наш. Только наш. Чёрный перец, смешанный с нами. — Весь ваш, — согласился Лилу без тени сомнения. Они перевернулись в очередной раз. Император оказался сверху — на коленях, оседлав Лода. Он сам задавал ритм: медленно опускался, замирал, поднимался почти до конца, снова опускался. Лод вцепился в его бёдра, помогая, не торопя. — Вы так красиво двигаетесь, как волна… — Не надо слов, — Лилу наклонился, целуя. Ри сел за спиной императора на колени Лода, прижался к спине, обхватил за талию, помогая тому двигаться. Его эрекция упиралась в копчик, но он не входил — просто тёрся, дразня, и его лесной мох вплетался в общий хор. Суни и Кими гладили Лилу по рукам, плечам, груди, их пальцы встречались на сосках, заставляя его выгибаться. Уроч наконец подался вперёд. Он перекинул одну ногу через Лода и сел лицом к лицу к Лилу, поцеловал — глубоко, собственнически, властно. И, не разрывая поцелуя, вошёл спереди, туда, где Лод уже был внутри. Император замер на секунду — слишком много, слишком полно. Но его тело приняло и это. Смазки было достаточно — она текла по ногам, ягодицам, по внутренней поверхности бёдер обоих альф. Два члена внутри него одновременно, и он не закричал от боли — он застонал от наслаждения, запрокинув голову, вцепившись в плечи Уроча. — Боги, — прошептал Ри. — Вы не перестаёте удивлять. Лилу мог только чувствовать — как Лод двигается снизу, как Уроч спереди, как ритмы сливаются в один, как его тело пульсирует, сжимается, раскрывается, принимает, благодарит. Запахи смешались в нечто невообразимое: чёрный перец, полынь, грецкий орех, имбирь, черёмуха, лесной мох — всё это плавилось в едином, живом, дышащем аромате любви. Он кончил, ослепнув от белой вспышки. Тело сжалось так сильно, что Лод и Уроч зарычали одновременно, изливаясь внутрь, наполняя до краёв, до предела, за которым оставалась только темнота. Потом была пустота. Тишина. Тяжёлое дыхание шестерых. Кто-то вытер лицо Лилу влажной тканью. Кто-то поцеловал в закрытые глаза. Уроч прижал к себе со спины, уткнувшись носом в затылок. — Спите, ваше величество. Мы никуда не уйдём. Лилу хотел сказать, что не спит, что его тело всё ещё хочет, течёт, готово. Но веки стали тяжёлыми, и он провалился в темноту — тёплую, влажную, пахнущую пятью альфами и своим собственным чёрным перцем. Утро пришло незаметно — серым, туманным светом сквозь щели занавесок. Лилу открыл глаза первым. Над ним — лица пяти спящих мужчин. Уроч храпел, Кими свернулся калачиком у плеча, Ри спал на спине, одна его рука лежала на груди императора. Суни и Лод сплелись у ног. Он осторожно приподнялся на локтях. Тело ломило сладкой тяжестью, между ног пульсировала томная пустота. Простыни под ним были тёмными от влаги — она продолжала выступать даже сейчас, медленными щедрыми каплями. Лилу сжал бёдра, но очередная струйка всё равно скользнула по внутренней стороне. — Доброе утро, ваше величество, — раздался тихий шёпот Ри. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел. Не спал. Или проснулся от движения. — Вы уже уходите? Лилу обвёл взглядом спящих альф, влажные простыни, золотистый свет, превращающий утро в расплавленный мёд. Тело кричало: останься. Но разум включил холодную программу. — Да, — твёрдо, хотя внутри всё дрожало. Ри улыбнулся — с пониманием, нежностью, обещанием вечера. Не стал удерживать. Лилу поднялся. Ноги дрожали глубокой дрожью, мышцы помнили каждое движение. Он сделал шаг — и почувствовал, как тёплая жидкость снова потекла по ногам к щиколоткам. Хорошо, ковёр тёмный. В зеркале на него смотрел другой император: растрёпанный, с раскрасневшейся кожей, следами укусов на шее и ключицах. Грудь и живот покрывали засохшие дорожки — поцелуи, укусы, алые полумесяцы ногтей. А между ног всё блестело, влажно и непристойно. И от него пахло чёрным перцем — так остро, что даже он сам почувствовал головокружение. — Боги, — прошептал он и отвернулся. В ванной он долго стоял под тёплыми струями, смывая ночь слой за слоем. Сначала липкая влага с бёдер. Потом запах — смесь пяти альф, их семени, пота, желания. Он намыливался снова и снова, но аромат оставался — въедливый, сладкий, чужой и родной. Он сдался. Пусть остаётся. После душа даже мягкое полотенце показалось грубым — кожа стала невыносимо чувствительной. В шкафу он выбрал свободную тёмно-синюю тунику и мягкие штаны из тонкой шерсти. Без нижнего белья — тело всё ещё выделяло влагу, любая плотная ткань промокла бы насквозь. Лилу оделся медленно, чувствуя, как шёлк скользит по горячей, воспалённой коже. В коридоре ждали двое слуг с опущенными глазами. — Не беспокойте их, — голос звучал ровно, властно, хотя внутри билась дрожь. — Ни еды, ни воды, ни звука. Пусть спят столько, сколько захотят. Слуги склонились в глубоком поклоне, уловив едва уловимый шлейф запаха — смеси альф и острого, жгучего перца, исходящего от императора. Лилу направился в свои покои. Каждый шаг давался с трудом, между ног было влажно и горячо. В окнах разгорался розовый рассвет — нежный, не соответствующий ночному пожару. В покоях ждали прохладный чай, чистые одежды и стопка утренних докладов. Он сел в кресло, взял первый свиток — и замер. Тело всё ещё помнило. Пульсировало. Ждало. Он закрыл глаза на секунду, сделал глоток чая — и вернулся в ту комнату, где под балдахином спали пятеро его мужчин, где простыни были тёмными от влаги, а воздух — густым от любви и запаха чёрного перца. Но свиток требовал подписи. Империя не ждала. Лилу открыл глаза и начал работать. А в закрытой спальне Ри наконец позволил себе уснуть — с улыбкой, которая так и не сошла с его лица.