oxygen starvation

Тревога густой дымкой смешивается с очередной выкуренной сигаретой, только с выдохом остается в легких и сжимает их, покалывает, затрудняя дыхание. Хотя, возможно, всё же виноват табак. Или трава. Или ещё что-то из списка уже опробованного организмом Нам Гю. Медленно текут дни, в каком-то смысле всё идет не так плохо, как рисовало в голове бурное воображение, страшные картинки с арестом Таноса так и остались картинками, зато изображение передоза останется отпечатанным на подкорке его мозга навсегда. Они сидят дома с Ген Су, пьют, пытаются расслабиться и нарушают свои же запреты. Игла блестит в свете лампы. Танос ругается, что отпускает быстро, Гён Су что-то неодобрительно бубнит в ответ, пока Нам Гю лежит на диване, предпочитая и дальше не вкалывать в свои вены абсолютно ничего. Су Бон встает, но не доходит до Нам Гю — падает прямо перед его ногами. Паника, гулко бьющееся сердце и полное оцепенение, вокруг всё словно перестаёт быть реальным, перестает быть. Время не идёт, никто не двигается, и через вечность, точнее — несколько секунд, спрыгивает со стула Гён Су, подбегает и что-то кричит. Вводит Налоксон. Дважды. И грудная клетка Таноса вздымается. Он дышит, зато сердце Нам Гю словно останавливается. Не больше трех минут проходит, прежде чем остановившееся дыхание возвращается. Так мало, всего-то 180 секунд — почти ничто в жизни человека, пока они не оказываются последними. Или грозятся таковыми стать. Нам Гю четко их помнит, каждую мелочь, каждое, даже самое маленькое изменение в лице Таноса, в лице раздражённо-испуганного Гён Су, кричащего на замолкнувшкго друга, каждую маленькую, случайно дёрнувшуюся от напряжения мышцу. Но после — туман. Прошло уже несколько дней, Танос жив и относительно своего образа жизни в целом, очень даже здоров. Но никакого спокойствия в душе не появляется. — Чего интересного в черном небе увидел? — из темноты комнаты выходит Танос, он, не спрашивая разрешения, обнимает за талию и опускает подбородок на плечо, пытается заглянуть в глаза, коснуться губами щёки, но Нам Гю ловит его лицо раньше и чуть сжимает щёки, не давая приблизиться. Он не трезв и так похож на кота, делает комплименты и всё время привлекает внимание, но ощущается это почти грязно, пыльно и неправильно. Однако, отталкивать Су Бона Нам Гю не торопится. — Ничего. Я думаю, — Нам Гю убирает руку с лица Таноса, косится в его сторону, но разглядеть может лишь мутные очертания — они расплываются в мягкой ночной темноте, — знаешь, как это делать? — Да я уже извинился, — игнорирует последние слова Танос, расцепляет руки и обходит Нам Гю сбоку, толкая его ближе к стене, чтобы тоже уместиться у открытого окна. — Мне твои извинения нахуй не всрались. Мы договаривались, что до фентанила не дойдёт, а ты мало того, что наебал меня, так еще и чуть не помер тут нахуй, — с силой оттолкнув Су Бона от окна, протараторил Нам Гю, чувствуя, что конфликт не исчерпает себя ещё долго. Его накрывает грязной волной из злости, страха и обиды вновь и вновь. — Are you worried about me? Oh, babe, — тянет Су Бон и смеётся, но привычного едкого комментария в ответ не следует, и он коротко прокашливается. — Да, всё ещё волнуюсь волнуюсь. Ты занимаешься непонятно чем и с кем, постоянно ходишь под чем-то. Ты когда в последний раз трезвым-то был? Ещё немного, и вы с Гён Су поровняетесь. А ведь этот уже давно на игле сидит. — Ну, как бы... — Два дёрганых долбоеба, блять. Тебе если на себя всё равно, ты хоть о других подумай, не один я о тебе пекусь, эгоистичный кусок говна, тянущий всех за собой на ебучее дно, — щеки Нам Гю очевидно полыхают от злости. В темноте этого не видно, но он и так чувствует. Всё это его злит, раздражает так сильно, что приглушенный голос едва-едва не срывается на крик. — Ты очень сексуальный, когда злишься, — через несколько секунд молчания, говорит Танос, подходя ближе. В полупрозрачном свете работающих уличных фонарей, лица почти не видно, но глаза достаточно привыкли к темноте, чтобы разглядеть на нем усмешку. — Ты меня слышишь вообще? Ты чуть не помер, — шипит Нам Гю, вновь затягивая горький дым. Пепел с пару секунд светится оранжевым чуть ярче, а затем тихо продолжает тлеть. – Я не умру, — самоуверенно хмыкает Танос и Нам Гю выдыхает горький дым уже в чужие губы. Су Бон с секунду медлит, вроде как давая шанс ещё раз себя оттолкнуть, а затем несдержанно целует. Покусывает губы, слизывает неприятный привкус никотина, выдыхает горячий воздух, пуская мурашки по спине Нам Гю, и всё это так горько-сладко, одновременно ощущается как алый резкий фейерверк, единственный на фоне ночного неба, и как этот дым — хочется откашляться и вытереть губы. Нам Гю рад настолько же, насколько разочарован. Он не был услышан, но ведь он и не рассчитывал? Сердце тоскливо ноет, чуть болит и тянет, потому что Нам Гю не понимает, должен ли он быть благодарен судьбе и жизни, или страдать от безысходности. С одной стороны, всё ведь как он хотел: работа есть, Танос вернулся на «свое» место, у них опять есть деньги, есть счастье в таблетках, счастье в капсулах, счастье в косяках, счастье в порошках и жидкостях. Су Бон зарывается одной рукой в ровные, аккуратно уложенные волосы и чуть двигает голову Нам Гю, открывая для своих зубов его шею. Это больно, но приятно. Приятно, что это делает Танос, но больно, что он что делает. Чуть перестаравшись, Су Бон облизывает место укуса и спускается ниже. С другой стороны, всё то же самое. Это счастье чуть не погубило самого близкого для него человека. Он видел это своими глазами. Неподвижное тело, без пяти минут мёртвое. Если бы не подготовленный ко всему Гён Су, то его бы не спасли. Нам Гю думает об этом постоянно, каждую секунду перед сном, утром и на работе, чуть реже — когда начинающие двигаться узоры на стене отвлекают его внимание. Чужие руки скользят под огромную футболку. Они холодные, хотя на улице тепло, и это в которой раз пробивает на мурашки. Нам Гю сдержанно выдыхает, мягко поглаживая затылок и шею Су Бона. Короткие, жесткие от осветлений волосы, колятся и грубо сминаются, но в этом есть своё очарование. Когда уже теплая ладонь оказывается на пояснице, скользит вниз и сжимает ягодицы, Нам Гю фыркает и отталкивает Таноса так резко, что тот почти падает, путаясь в собственных ногах. — Блять? — вполне резонно спрашивает он, — ты че, специально? Это месть такая? Возбуждённым меня тут оставишь? У меня встал так-то, эй! — слышал Нам Гю, молча разворачиваясь и уходя в ванную. Танос раздражённо пыхтит и, судя по звукам, даже бьет несчастный подоконник. — Как встал, так и ляжет, хватит орать, на улице и так уже в курсе всех подробностей. Нам Гю закрывается в единственной в их квартире ванной, абстрагируясь от громких возмущений, настойчивых стуков в дверь и просьб поменяться ненадолго местами, с досадой отмечая, что перед глазами всё ещё стоит эта картина. Немигающие глаза, спокойная грудная клетка, без намека на вдох, испуганные глаза Гён Су, подтверждающие, что всё реально, и собственное бессилие, настолько плотно обволакивающее тело, что ни движения сделать невозможно. Это страшно, это больно, это сдавливает сердце и пускает по телу жуткий холодок, но почему-то не становится поводом остановиться. Танос обходит иглы стороной, но продолжает, и недавно напуганного Нам Гю почему-то это удовлетворяет, в рот летят очередные таблетки. Это кажется странным, когда осознание накатывает, все страхи и переживания обостряются и появляется понимание того, как на самом деле пролетает их жизнь. Но все минусы перекрываются одним плюсом — Нам Гю получает то, чего хочет. Контроль над своими эмоциями. Он убежден, что Таносу необходимо завязать, потому что ничего его эмоции держать в узде не может, но Нам Гю другой. Да, он точно так же зависим, да, это проблема. Но он уж точно другой, да? Его зависимость — не проклятье, а благо, дар самому выбирать, какое настроение у него будет сегодня, завтра, через неделю или две, каких ощущений он жаждет. — Мы разные. Я — пустой холст, а вещества — мои краски, и сегодня я безумно хочу чего-то яркого, Танос, — вздох получается чуть более раздраженным, чем планировалось, а пальцы сжимают чужое запястье сильнее необходимого. — Ты хочешь, чтобы я принес тебе желаемое, а сам сидел и давился слюнями? — Да, ты же когда-то должен перестать быть безвольным чмом. — Сам ты безвольный, fucking freak, — чужая рука не без труда высвобождается из хватки. Ладоням словно резко становится холодно и Нам Гю прячет их в карманах стареньких шортов. — Со чмом ты согласен? – Блять, ты меня конкретно бесишь уже, — неожиданно серьёзно гаркает в ответ Су Бон, тыча пальцем в плечо Нам Гю, — всё, прекращай мозги ебать, я на работу пошёл. — Ебать мозги? — Нам Гю давится воздухом от удивления и встает в проходе, мешая дотянуться до замка, — ты при мне валялся мёртвый. — Я был не мёртв, и может хватит об этом? — Ты не дышал. — Но я не был мёртв. И сейчас не мёртв, блять, съебись нахуй, а, — с каждым словом тон заметно рос, а вместе с ним и давление в воздухе. Еле ощутимо оно сжимало грудную клетку, не давало глубоко вдохнуть, — ты хочешь, чтобы я принес тебе твои хотелки, но не даешь мне покинуть эту ебучую хату. Get the fuck out of here, babe. — Я переживаю за тебя. — Ты идёшь нахуй со своими переживаниями. Губа не треснет, и стафф ему, и чтобы я завязал? Ну нет. — Тогда вперёд — подохни там, да и всё, — тишина затянулось. Танос молча подвинул не слишком сопротивляющегося этому Нам Гю и ушёл, показательно хлопнув дверью. Тяжёлые шаги стихли через жалкие секунды и это было последним, что отделяло вдвое опустевшую квартиру от мёртвой, густой тишины. Она, правда, ничуть не успокаивала раскалённые раздражением и отвратительным прощанием нервы, оттого пришлось срываться на том, что попало под руку — немытый стакан, чистить от въевшихся пятен который уже нет смысла, стол и эта чертова пыль, почему-то скапливающаяся по-новой во всех углах буквально за пару дней. Уборка успокаивала и только поэтому их дом до сих пор не стал похож на притон. Нам Гю намывал полки и дышал, дышал и намывал полки, и так до тех пор, пока что-то помимо проклятий не начало заполнять голову. Правда, одна мысль всё еще была хуже другой. Нам Гю виноват. Это трезвое осознание бьет под дых столь же сильно, сколько по гордости. Из-за него Су Бон не продержался чистым и двух дней. Слова Нам Гю будут услышаны, новый стафф появится дома и они снова разделят его на двоих, чтобы вместе раствориться в сладкой дымке, обволакивающей мозги, настроение снова будет под неизменным контролем химических соединений внутри подозрительных капсул, а Танос опять будет близок к смерти. Не так, как тогда, наверное. Даже не близко, если подумать, но это всё, о чем сможет думать Нам Гю, когда розовая пелена сползет с глаз, а желание смеяться резко сменится желанием утопиться, пока он моется в душе. Это всё, о чем будут гундеть его мысли, пока эмоции снова не будут подконтрольны. Но стоит ли всё это того? Замкнутый круг, из которого Нам Гю то ли не может, то ли недостаточно сильно хочет выбраться. Он зависим, и вроде это не такая уж и проблема для него, но для Су Бона проблема куда более осязаема, чем ему кажется. Нам Гю так думает. Включенный для фона телевизор не помогал. Тревога удивительно легко вплелась в густую тишину, наполняя квартиру чем-то сдавливающе-напряженным, будто сам воздух становился плотнее, и чтобы насытить легкие кислородом с каждой минутой необходимо было вдыхать и выдыхать всё чаще. Сильно болела голова, пульсировали виски и в мозгах постоянно вспыхивали две мысли — вина и вещества. Они взаимосвязаны и оттого навязчивы до невозможности. Отвлечься не получается, уборка уже не спасает, концентрироваться на пыли не получается, потому что она, до последней крупицы, уже стерта со всех возможных поверхностей. Нам Гю остановился посреди кухни с влажной тряпкой в руках. Глаза бегали по проделанной работе в поисках изъянов, упущенных, тайных местах квартиры, но безуспешно. Чисто и красиво. Даже бардак в комнате Таноса частично прекратил свое существование. По крайней мере, мусор на подоконнике переместился в глубокий черный пакет, а это уже неплохо. Наверное, Танос будет злиться, когда придёт. Короткий вздох на этот раз так и не остановил поток мыслей, собрать себя в цельную кучу не получилось. Нам Гю, когда всё это начинал, не думал, что судьба какого-то мелкого барыги «для своих» будет его хоть как-то касаться, и не предполагал, что может быть так паршиво. Ему не хочется вскрыться, не хочется выпасть случайно из окна, и уж тем более нет желания сделать всё то же, но с Су Боном. Он не раздражён и не рассержен, просто внутри всё как-то не на своих местах. Поэтому ему и не нравится быть трезвым, поэтому он каждый раз срывается, так и не достигая желаемой длительной ремиссии. Зуд в солнечном сплетении всегда был более нестерпим, чем обожжённые ноздри, отёки или проблемы с кожей. С дивана перед телевизором, вдруг раздаётся знакомая мелодия звонка, стоящая отдельно только на контакте Су Бона и Нам Гю выныривает из мыслей в реальный мир, быстро промаргивается, оставляя тряпку у раковины и идёт на звук. Страх отчего-то сжимает сердце, а рукам внезапно необходимо что-нибудь теребить. Су Бон с работы звонит только по двум причинам — случайно и если его нужно забрать. И то, в последнем случае говорит Гён Су или кто-то из их компании. — Чё на..— Нам Гю договорить не успевает. — Гён Су не дышит, — из-за басов едва вырывается напуганный крик Су Бона. На фоне кто-то радостно кричит тост, а плохого качества биты почти рвут динамики вместе с барабанной перепонкой Нам Гю, но убрать телефон от уха он не может, как и двигаться в целом. Морозец пробегается по коже и проникает внутрь, мгновенно замораживая органы. Биение сердца отдаётся в висках, каждая мышца в теле напрягается и мозг отказывается работать, — он, блять, не дышит, — с надрывом повторяет Су Бон. — Что с ним? Передоз? Рядом что-то есть? Пакетики, шприцы? Ты давал ему что-то? — Нам Гю, словно по команде, отмирает. — Нихуя я не давал ему, мы только по косяку выкурили, — злится Танос, но голос его дрожит, — не вижу я нихуя рядом, сука, ну блядство, а. — Проверь вены. Есть свежие уколы? — Нам Гю и сам не понимает, откуда столько собранности. И пусть у самого в глазах темнеет от напряжения, голова неожиданно хорошо работает. — Да, блять, и че? — В последний раз он приносил фентанил, поищи штуку, которую он тебе впрыскивал. Ты помнишь, как она выглядит? — на некоторое время на другом конце слышны только смутно различимые голоса и гремящая музыка. Молчание тянется долго, бесконечно долго, насчитывает минуты, текущие, словно целые дни. Нам Гю не торопит, боится давить или напоминать о себе лишний раз, ведь Гён Су, когда он очнется, нужно будет много внимания и времени, чтобы даже минимально его обезопасить. Руки сжимают подушку, а глаза бесцельно бегают из угла в угол. Ожидание кажется мукой. — Он не дышит, — слова звучат громко и чётко, эхом отзываются в черепной коробке, повторяются и повторяются, заполняя пространство и снаружи. — Скорую вызывай. — Мы не можем, блять, Таноса повяжут — в этом можно не сомневаться, а вместе с ним и ещё дюжину вмешанных во всё это дерьмо людей, и это будет не два года и не пять лет, может даже не десять и не пятнадцать. Это целая жизнь, — кричит знакомый женский голос в трубку, с каждым словом звуча всё отчаяннее, но резко прерывается, словно девушку оттолкнули или забрали телефон. Нам Гю даже не успевает разозлиться, — я нашёл налоксон. Несколько. Штук, может, пять. Все использовал. Он не дышит, Нам Гю. Не просыпается. — Это была Мина? — Нам Гю вдруг ловит себя на мысли. Ужасной, страшно подлой и попросту нечестной по отношению к Таносу, но больше он будет жалеть, если сможет увидеть Су Бона только за решеткой, если тот вообще решит остаться в живых. Он не может его потерять, — так пусть она встретит врачей. Она — просто потребитель, в отличие от тебя, её максимум в рехаб направят, если вообще что-то сделают. Поверь мне. — Она не согласится, i hate it so much, блять. — Тогда не говори ей. — Что? — У тебя нет времени сомневаться, если ты не хочешь упустить хотя бы шанс спасти Гён Су, — крикнул Нам Гю, почему-то чувствуя, как начинает щипать глаза. Он не спасет Гён Су, это очевидно. Едва ли было не поздно, когда Танос его нашёл. Кто знает, сколько времени прошло с тех пор, как его легкие в последний раз сделали вдох? Танос потеряет клуб, легкий доступ к наркотикам, и Мину. и Нам Гю будет тому виной, как никто и ничто другое. За ложь, за игру на чувствах и свой эгоизм. Но что-то внутри маленьким червячком прогрызает в мозгах единственное желание — справедливость. Мина не заслуживает быть на свободе, а Гён Су и так уже мёртв. Не Нам Гю убил его. Это просто стечение обстоятельств, удачный шанс прекратить постоянный лёгкий доступ к своим зависимостям, к прямой дорожке Таноса вслед за Гён Су. — Я попробую. Всё вокруг вдруг снова становится безмолвным. Пара коротких гудков завершают вызов и Нам Гю позволяет себе громко всхлипнуть. Гён Су не был ему так уж близок, пусть и являлся самым приятным парнем из друзей Таноса, нет, он плакал не поэтому и даже не потому что ему стыдно подставлять Мину, которую несомненно повяжут вместе с той половиной клуба, которая не успеет скрыться до приезда скорой и полиции. Нам Гю никогда не был хорошим человеком, он и раньше много врал и совершенно точно относился именно к таким ублюдкам, которых постоянно описывал его отец, когда по старой традиции ежедневно орать на сына, бросался всеми самыми грязными и злыми словами, которые знал, а еще Нам Гю был уверен, что любит Таноса, и если спасти его будет в любом случае значить потоптаться по его чувствам, то какая разница, насколько на самом деле циничны его цели? Только вот совесть это не успокаивало. Хотя, конечно, за Гён Су всё же очень обидно. Он хороший и добрый, но его смерть — скорее закономерность, чем неожиданность, если пытаться мыслить отрешённо, он ведь уже очень давно был совсем не в хорошем состоянии. Нам Гю давно заметил, как он похудел, а на руках постоянно появлялись огромные разноцветные синяки. С длинным выдохом Нам Гю постарался выжать из легких не только воздух, но и всю сдавленность, а из мышц — напряжение. Скоро должен прийти Су Бон, если он не решит вдруг сесть в тюрьму с остальными. Сложно представить, насколько разбитым он вернётся и что именно будет делать. Может, рыдать или злиться, может, попытается об этом не думать и будет продолжать надеяться на лучшее, запихивая куда поглубже осознание того, что никто Гён Су уже не спасёт. Нам Гю не нравится думать о смерти. Особенно о смерти знакомых людей, с которыми несколько дней назад он обменивался короткими фразами, дружелюбными, но холодными рукопожатиями и едва слышными смешками. Тогда глаза Гён Су уже не горели, как в день их первой встречи, но они хотя бы были живыми. В них, помимо смеси разных химикатов, теплилось что-то реальное, отделяющее его от того, чтобы встать на пороге смерти и, в конце концов, его перешагнуть. Звук открывающейся двери оказался словно таз ледяной воды — очень отрезвляюще. Судя по всему, Танос не сразу смог адекватно дернуть ручку, поэтому Нам Гю хватило времени выбежать в коридор, прежде чем дверь всё же открылась. Прямо с порога, стоило фиолетовой макушке показаться в полутьме коридора, Нам Гю полностью затащил Су Бона внутрь и молча обнял, сжимая сильно-сильно, так, чтобы наверняка слиться воедино, чтобы кости трещали и ломались, отвлекая от реальности. Но воедино они не слились, и никакие кости, разумеется, так и не треснули, реальность была, есть и будет, и от неё так просто не отмахнуться. Танос шумно рвано дышал, шмыгал носом, сжимал домашнюю футболку Нам Гю и ничего не говорил, потому что прямо сейчас сказать было нечего. Грудь разрывалась от эмоций, от страха, от невозможности поверить в то, что его лучший друг уже не дышит, его сердце не бьется и они никогда не поведут вместе целые выходные, пьяные, накуренные и вроде как счастливые. Они больше не встретятся. Нам Гю мягко провёл ладонью по колючим, сухим от постоянных окрашиваний волосам, не пытаясь утешать теми словами, которые всё равно не помогут. Нет, ничего не будет хорошо. Точнее, может и будет, но не сейчас, не завтра, не через месяц и черт его вообще знает когда. Возможно и вовсе не у него, не у них двоих. Двигаться было нельзя. Нам Гю застыл, словно статуя, искренне пытаясь отдать всё накопленное тепло Таносу. Нижняя губа уже превратилась в мясо, а солнечное сплетение прожигало раскалённое чувство вины, стыда и страха, потому что видеть Су Бона таким он никогда не желал. Не был готов. — Я их бросил, — на выдохе, хриплым голосом пробормотал Танос, стягивая кеды и, оттолкнув Нам Гю, проходя на кухню. Он молча отодвинул стул и сел, тупо уставившись на пустой стол, — наверное, полиция уже приехала. — Су Бон... — Я не спас Гён Су, — протяжный вздох почти казался смиренным, но сжатые до побелевших костяшек кулаки говорили об обратном, — я не думал, что фентанил — не игрушка на пару раз для него. — Ты не мог знать, — Нам Гю сел рядом, стараясь смотреть куда-угодно, только не на Таноса. — Он мой друг, Гю. Я должен был знать, — Су Бон с силой пнул металлическую ножку стола, — а вот он меня спасти успел, — голос предательски дрогнул, хотя внешне Су Бон и старался сохранять относительное спокойствие, не совсем, похоже, осознавая, что красные глаза и белые следы от слез выдавали все его эмоции. — Но ты не виноват, — осторожно, почти спрашивая, возразил Нам Гю, — не ты его убил. — Технически, я в этом замешан, — он нервно усмехнулся, хватаясь за голову двумя руками, — я никак не взбунтовался, когда узнал, что в нашем клубе торгуют чем-то настолько страшным. Я видел, как на глазах меняется Гён Су, но словно не замечал. Или игнорировал, потому что, ну, это же Гён Су, он в теме давно, он шарит, у него есть голова на плечах. Я просто проигнорировал его, а теперь бросил клуб, бросил Мину. Там — вся моя жизнь, моя работа и мои друзья, Нам Гю. Там умер Гён Су, и его увозят без меня, я не рядом с ним даже сейчас. Нам Гю не нашёлся, что сказать. Еще несколько долгих секунд они смотрели друг на друга в абсолютной тишине. Не похоже, чтобы Танос ждал ответа, но явно пытался найти что-то в глазах напротив. — Никто не заметил, как он умер, — вдруг выдыхает он, укладывая лоб на прохладную поверхность, — за баром кто-то праздновал день рождения, пока он умирал, — глухо прозвучал какой-то почти истерический смешок, — я тоже не сразу заметил. Я вообще редко его замечал, когда он, в отличие от меня, всегда был хорошим другом. Я всегда был в безопасности, в отличие от него. У меня всегда был он. Су Бон резко встал со стула, но на лице не осталось ни капли раздражения. Лишь сожаление, страх и всепоглощающая, безумно горькая на вкус вина. Он смотрел в глаза Нам Гю несколько секунд абсолютно не двигаясь. — Ты не собираешься кидать меня? — Нет. Нам Гю не знает точно, сколько времени они молча сидели на диване, пока Танос то и дело проверял телефон, теребил и разрывал бумажные салфетки, тихо плакал, а потом надолго замолкал, чтобы потом вновь взяться за телефон. Не сольёт ли кто полиции информацию и про него? Нет ли новостей от Мины? От владельца клуба? Сообщений от знакомых? К утру ни Су Бон, ни Нам Гю так и не уснули. Разделив друг с другом последние в небольшом запасе таблетки, в ожидании их действия они всё еще просто молчали. Нам Гю грызла совесть и единственное, о чем он мечтал, это о том, чтобы таблетки сработали. Как можно скорее. Ломка была невообразимой, он вёл себя, как полный кретин, и в итоге сделал то, что сделал. Можно ли вообще такое оправдать зависимостью, или же наоборот? Смотреть на Су Бона было стыдно, но, по крайней мере, он хотя бы здесь. Не в обезьяннике и не в дурке, а дома. Полностью разбитый и морально уничтоженный, но всё еще рядом. Всё ещё на свободе. — Давай завяжем. Не как обычно, а реально завяжем, — хрипит Танос уже где-то далеко после рассвета. — Ага. — Мина написала. Сказала, чтобы не высовывался. — Вот как. — Мгм. Её всё-таки посадят, да? — Думаю, да, — Нам Гю закусил щеку изнутри. Однозначно, да. — Понятно. И Гён Су всё же не спасут? — Я не знаю, возможно, — Не спасут. — И клуб закроют? — А ты бы смог продолжить там работать? — Нам Гю повернул голову и встретился взглядом с Таносом. На пару секунд воцарилась тишина, а затем Су Бон отвернулся. — Не знаю. — Думаю, закроют. — Не верю, что Гён Су нет. — Ага, — Нам Гю чувствовал, как томная усталость волной прокатилась по венам и мышцам, а голова приятно закружилась. Это то, чего он ждал. Шумно выдохнув, он растекся по дивану, уставившись в потолок. Таблетки действуют. На Таноса, судя по всему, тоже, потому что озадаченно-опустошенное лицо вдруг становится просто... Никаким. Не расслабленным, но и не напряженным. Не грустным, но и не весёлым. Просто никаким, даже не нейтральным. Никаким. — Я не знаю, как дальше жить. — Я помогу. — Поможешь? — Мгм. — Чем мне поможет пиздюк? — На работу пристрою, и просто из петли достану, если вдруг что, — вполне серьёзно ответил Нам Гю, разглядывая маленького паучка в углу комнаты, плетущего свою тонкую паутину, где всё упорядочено и идет так, как должно идти. Ну, хоть у кого-то всё хорошо. — А со всем остальным? Как мне жить с этим всем? — Не знаю, но я помогу. Со временем лучше не становится. Осознание произошедшего полностью приходит на смену легкой пьянящей дымке, трезвость оказывается ещё более паршивой, чем ожидалось. Нам Гю словно горсть битого стекла проглотил. В голове постоянно крутились мысли о Таносе, о Гён Су, о Мине и её судьбе, о клубе, который больше не работает и о грязном, мутном будущем, в котором даже примерные очертания их жизней не видно. Потерянность прижимала к земле, давила грузом, осилить который в одиночку было невозможно, и Нам Гю пытался быть рядом с Су Боном, или тем, что от него сейчас осталось. После недолгой трезвости мир стал казаться черным. Не чёрно-белым, а угольным, бесконечно непроглядно тёмным ничем. Потом были подозрительно дешёвые наркотики на последние деньги, пропущенные похороны, трезвость, осознание и снова доза. Нам Гю не сопротивлялся, хотя как такового контроля над своими эмоциями больше не чувствовал. Опять день сурка. Они с Су Боном застряли внутри адской временной петли, где каждый день, каждая неделя и месяц повторяли предыдущие. Наркотики, отхода, обещание завязать навсегда, рой мыслей, постоянно жалящий раскалённой виной плывущий мозг Нам Гю, жжение в груди, тремор в руках, морозный холод в легких и желудке, тошнота от своего отражения и еще большая тошнота при виде Су Бона, потому что Нам Гю всё еще был виноват, снова наркотики. Затем новости о закрытии клуба. Посадили жалкую дюжину людей, половина из которых – простые покупатели, никак не связанные с самими поставками. Есть плюсы — ни Танос, ни его «руководство» не тронуто. За Таноса расплачивается наверняка уже всё осознавшая Мина. Лучше Су Бону от этого не стало, но у Нам Гю отлегло. — Нам Гю, я больше не могу, — раскрыв плотно сжатый кулак, Су Бон кинул прозрачный зип-пакетик в унитаз, но смывать не спешил, — нам нельзя, всё, прекрати. We can't do it. He died because of it. — Да, — спустя несколько секунд разглядывания чужого профиля, играющих желваков и напряжённо-усталых глаз, Нам Гю отвернулся. Органы хотелось почесать изнутри, сердце — вырвать вместе с венами, которые срочно необходимо завязать в узел и никогда не развязывать, потому что всё это — лишнее. Нам Гю срочно нужно что-то. Хоть что-то, что поможет это чувство унять. — Гю? Ты обещал мне. — Ты себе тоже обещал, — короткая пауза, за которую Нам Гд успевает обдумать сказанное. Вздрогнув, он поворачивается к Таносу, но ненадолго. Смотреть вот так, прямо в глаза, невозможно. Нам Гю виновен во всем сразу, и, самое страшное, понимает, что ничего бы не хотел менять, кроме одной вещи — встреча с Су Боном, — прости. Ты прав, — второй пакетик отправляется туда же, куда и первый. — Хочешь, погулять сходим? — всё-таки нажав на кнопку смыва, Су Бон подошёл поближе, обхватывая своей рукой чужую. — Ты же целую смену отпахал. — Я не усну, мне нужно отвлечься, — коротко коснувшись губами сначала обеих щёк, а затем, чуть дольше, губ Нам Гю, Танос натянул на лицо улыбку, — попиздовали уже. — Ну, не знаю, прохладно уже, – поморщившись от резко пробравшего раздражения, тихо отозвался он. Почему Су Бон до сих пор смотрит на него так? Он разве еще ничего не понял? Разве Нам Гю единственный видит всю картину целиком? Почему его еще не ненавидят? Не винят? – Да давай, тебе же тоже нужно занять мысли чем-то другим. — Не хочу, я лучше дома останусь, а ты иди, — выдернув свою руку, Нам Гю прошёл на кухню, стараясь не оборачиваться. Он просто физически не может смотреть ему в глаза. — Блять, тебе нахуй сложно что ли? — резкий крик заставил вздрогнуть, из без того дрожащих рук выпал стеклянный стакан, стукнулся о столешницу и разбился на три больших части с кучей крупиц-осколков, грустно моргнувших светом от почти полетевшего за ними телефона. — Ты че, ебнулся? — он нахмурился и отошел от осколков, не желая случайно на них наступить. — Ебнулся, да, — немногим тише ответил Су Бон, с злостью отпинывая мешающие на проходе тапки куда-то в сторону. — Фу, не строй такое лицо, на батю моего похож, — через несколько секунд гляделок, Нам Гю отвернулся, решив собрать осколки, пока просто о них не забыл. В последнее время проблемы с памятью появляются настолько часто, что это почти пугает. — Нахуй иди. Свои чувства понять становится всё сложнее. Он устал и хочет просто чем-то закинуться, хоть на мгновение почувствовать это умиротворение и что-то по вкусу напоминающее радость, снова любить Су Бона, а не зависеть, снова просто быть, но не потому, что не хватает смелости убиться, а потому что «быть» — это про комфорт и банальное нежелание ничего менять, потому что, в целом, всё не так плохо. Смех, шутки, лёгкий флирт и намёки, никогда не «я тебя люблю», но всегда что-то по-смешному грязное и тёплое, снова довольная ухмылка Су Бона и лёгкость на плечах, нет никакого прибившего к полу балласта. Хочется по-старому, когда две пары широких зрачков смотрят друг на друга без раздражения, без импульсивных неаккуратных слов, рвущих что-то совсем личное и сокровенное. Но есть то, что есть. Еще с пару месяцев назад Нам Гю пытался себя успокоить: они с Су Боном вместе, рядом, живые — и это главное, а работа, деньги и стабильность придёт позже, скоро, когда они будут чистыми уже достаточно долго, чтобы называть себя нормальными людьми. Но потом Нам Гю срывается и теперь уже он тянет Су Бона с собой. А потом снова. И снова. И наоборот. Нам Гю плохо, очень плохо, Таносу — хуже, но спасения в друг друге они так и не находят. Вся жизнь Гю, успевшая скатиться на дно и никуда оттуда так и не девшаяся, только зарывается глубже. Помимо зависимости, у него теперь есть еще отсутствие смысла жизни и повода двигаться вперед, тяжелые цепи вины и по чуть-чуть проблем абсолютно с каждым органом в его теле. Су Бон ведёт себя странно. Ночи напролёт проходят, прежде чем ему вроде как становится лучше, смерть Гён Су уже не единственная проблема, крутящаяся в его голове, есть куча других: от непривычно маленьких трат и нехватки продуктов до постоянной паранойи, бесконечного страха и гнева, вспыхивает который теперь и без малейшей искры. Они не говорят о Гён Су, не говорят о Мине и клубе, им вообще больше особо и не о чем говорить, но периодически Танос ведет себя так, как раньше. Делает вид, что Нам Гю ему всё еще так же интересен, что с ним так же смешно и легко, а его голос успокаивает, а не раздражает, и Нам Гю это прекрасно понимает, видит, но игнорирует, играет по чужим правилам, не задумываясь, потому что так привычно, так было раньше, а раньше, оказывается, было хорошо. Возможно, проще было им вообще не встречаться вновь. Остаться бывшими школьными друзьями. Может, многого бы не случилось. — Думаю, тебе нужно лечь в рехаб, — Нам Гю смотрит на Су Бона в отражении в окне, опираясь на подоконник. Ему казалось, что сказать это будет сложнее, но слова вылетели сами. — Да, — легко соглашается Танос, даже не поворачивая головы в сторону чужого голоса. — Просто «да»? — Ну, да, я тоже думал об этом, у меня не получается самому бросить. Постоянно думаю о новой дозе. Когда будем собираться? — Я думаю, нам стоит разойтись, — неуверенно бубнит Нам Гю и, заметив в отражении шевеление, оборачивается и тут же добавляет, — на время. — Ты обещал, что останешься со мной, — Су Бон разводит руками, брови хмурятся, а подбородок чуть выпячивается, словно с вызовом, словно перед ним стоит кто-то чужой. — Я не кидаю тебя. Мне кажется, что нам будет лучше, если мы будем завязывать по-отдельности. Пока мы живем вместе и общаемся, срывы будут происходить постоянно, — руки сжимают подоконник, и сердце почему-то начинает стучать быстрее. Ответа не следует неприлично долго. Настолько, что кажется, будто его и вовсе не будет, — а я не хочу, чтобы ты тоже умер. — Мы встретимся позже, хочешь сказать? — Ага, — в горле пересохло, а глаза непроизвольно забегали по наизусть выученным углам квартиры. Нам Гю не уверен. Тёплые, горько-сладкие воспоминания всё еще дают надежду на будущее, подливает масло в догорающий огонь их отношений, но тот уже исчерпал себя. Он больше не вспыхнет, как раньше. Память останется, но всё будет так, как это происходит сейчас — с постоянными ссорами, скандалами, криками и жгучей ненавистью. Нам Гю не хочет ненавидеть Су Бона, ему достаточно, что он ненавидит себя. — Ты тоже на реабилитацию? — Нет. Я денег немного скопил с чаевых, там, премий, ты прости, что не говорил. Куда-нибудь свалю, в общем, а там посмотрим. Спишемся. — Почему? Почему ты хочешь уехать? Я тебя не выгоняю, ты можешь спокойно жить тут, если не хочешь в рехаб, — голос его уже не звучал так растерянно, а сквозил плохо скрываемым раздражением. — Я трус, Су Бон. Я боюсь, что передумаю и боюсь, что здесь точно сорвусь. Пока мне хватает смелости, не переубеждай меня. Я уйду завтра утром, а ты возьмёшь и ляжешь туда, где твои мозги поставят на место, потому что сам ты тут этого не сделаешь, — громко протараторил он, стараясь договорить прежде, чем Танос вскипит. Многое пришлось упустить, не все чувства и не все причины можно высказать и от этого было только тяжелее. Нам Гю хочется бежать, прямо сейчас и как можно дальше, чтобы забыть, чтобы никогда больше не смотреть в эти глаза и ничего не вспоминать, чтобы просто попытаться начать сначала. Действительно попытаться. У него вся жизнь впереди, ему и тридцати лет нет, так может, шанс всё же есть? Может не всё потеряно? Он выкарабкается, но не здесь, не в этой квартире и не в этом городе, – дай слово, что действительно обратишься за помощью. — В отличие от тебя, я слов на ветер не бросаю, уёбок, — резко встав с дивана, прошипел Танос, громко хлопнув дверью в свою комнату. Наверное, он не принял его слова всерьёз, подумал, что это ещё не точно или за ночь всё успеет измениться, но Нам Гю уже собрал вещи и знал, что где угодно будет лучше, чем здесь, а значит, на рассвете останется лишь воспоминание о том, что когда-то они жили тут вместе. Нам Гю не пожалеет. Точно не пожалеет, потому что ему надоело быть зависимым. От наркотиков, ужасной жизни и от Су Бона, которому он всё равно безмерно благодарен и настолько же безмерно перед ним виноват. Когда они только-только съехались, Нам Гю казалось, что рядом с ним он сможет дышать полной грудью, но с каждым днем, неделей, месяцем вместе, оказывалось, что воздуха становилось все больше не хватать, и, пытаясь вынырнуть из глубин своих мрачных мыслей, он, на самом же деле просто бессмысленно в них барахтаясь, перекрывал кислород еще и Су Бону, опускаясь с ним всё ниже, пытаясь быть ему одновременно и якорем, и спасательным кругом. Нам Гю, может, и не достоин того, чтобы спокойно и глубоко дышать по жизни, но ему хочется, чтобы эта возможность была хотя бы у одного из них, а для этого придётся уйти. Перестать наконец-то всё портить, жестоко забрать у Су Бона ложную надежду и открыть глаза на то, что действительно является правдой. Когда-нибудь, когда он снова встретится с Миной, она всё о Нам Гю расскажет, как видит это сама, и, вероятно, это тоже будет правда, смешанная с вполне резонным гневом. И тогда злиться начнет и Су Бон. А затем успокоится, порадуется, что Нам Гю ушёл сам. Может, где-то там, и у него всё же действительно получится начать новую жизнь даже с таким грузом вины, но уже точно отдельно от Су Бона, наркотиков и этого города, в котором каждый метр и каждый район напоминает о всём, что тянуло его вниз. В том числе, о самом себе.