В отсутствие лета и струны рвались

– Хён, – их насквозь прошивало солнце, пока складный и короткий зов сочился вязким подплавленным сахаром. Жара стояла невыносимая в тот день, невыносимая настолько, что приходилось жмуриться и натягивать широкие рукава посильнее. Да и то – чтобы утереть пот. В любой другой ситуации захотелось бы скорее сбросить с себя все попавшиеся под руку слои одежды. Натуральная и мягкая чернота не бросала бликов на стены, как то происходило с топорщащимися рыжими вихрами. – Что такое? – А ты как думаешь, – безликое и давно забытое качнуло головой, и от его лица осталась одна улыбка, чуть перевёрнутая и подёрнутая морщинками, – как думаешь, я смогу так же? – Так же – это как? – он коротко посмеялся в ответ, обращаясь к струнам вновь. – Ну, ты когда ноты берёшь, у тебя голос хрипит так… прикольно. Думаешь, смогу? «Ми» тоскливо пискнула и задребезжала; они столкнулись остекленевшими от потерявшихся воспоминаний глазами. – Почему же нет, – вот так сказал Сонхва, ёжась, на него будто с нажимом глядели все стены крохотной каморки с подранными обоями. – Захочешь – и на луну улетишь.        – Как всё просто-то, оказывается. Хонджун откинулся на стену и лениво бросил взгляд на то, как старший усердно тянул последнюю струну, самую тонкую и нежную. Хотелось бы сравнить его с ней, да не получалось. Он скорее походил на что потвёрже. Что-то вроде виолончельных струн… не понимаешь, где зажимать, и стираешь пальцы в кровь, пытаясь подобраться к недостижимому. – Не сверли меня, – шикнул Сонхва, тем не менее, всё ещё улыбаясь. – У тебя глаза жарче улицы настолько, что термометры не выдержат. Мы что будем делать? – не глядя в сторону, он ущипнул того за порозовевшее колено. – А? Что делать будем, когда у нас термометры полопаются? – Новые купим. – А деньги мы откуда на них возьмём? – Как же. Завтра отвыступаем – так оттуда и возьмём. – Ты их пропьёшь все к чертям собачьим. Хонджун, рывками смеясь, всплеснул руками. – Будто ты не прокуришь их ровно туда же. Сонхва обернулся к нему, и всё вокруг замедлилось, остывая затерянными ошмётками в памяти, когда Хонджунова улыбка снова встретила его. Он весь светился вместе с солнцем и, наверное, стоило бы сунуть его щуплое подростковое тельце в холодильник и закрыть на замок – хоть немножко сбавить всё это плавящее асфальт наваждение. Кончики выжженых напрочь рыжих волос были похожи на дешёвые медные подделки. Весь он таким был. Состоящим из подделок – вот они и вдыхали в него каждый грамм жизни. Ким Хонджун напоминал ему скорее взбалмошного веснушчатого ребёнка, продающего средь улицы то, что получилось вытащить из карманов одноклассников в младшей школе. Он был о пыльных и рваных фенечках по запястьям, о кривых и нестройных нотах, а ещё о потерянной давно молодости. Оба из них были молодыми. Только Ким Хонджун ещё не вырос. Физически, может… но каждый его вздох выдавал нетерпеливость, которую получилось бы приписать исключительно наивным и совсем по-детски добрым. Сонхва снова ущипнул его за коленку. – Не сверли, – ровно повторил он, наконец улавливая на тюнере то, что хотел. – Будет тебе. – Что будет? – весело переспросил Хонджун. О, много чего будет… – Выражение такое. Не слышал ни разу, что ли? – М-м, нет. Это странно? – Нисколько. – Так что – будет? – Всё будет, – с серьёзностью прочистил горло Сонхва, мелодично допевая последний слог. – Всё, что бы ты ни захотел, всё будет. Это же ты, в конце концов… Хонджун мелко зашевелил губами… – Хё-о-он, вызываем хёна, – щелчки заскреблись о черепушку, и Сонхва мотнул головой, поднимая глаза. Чонхо надул губы, склонившись над ним, и палочки в его руках странно перекрестились. Он в такие моменты ужасно сильно походил на какого-нибудь ниндзя из аниме, вот-вот – и метнёт эти же самые палочки туда, куда захочется. Уён хохотнул поодаль, отрываясь от трубочки и, наконец, переставая шкворчать о пустое дно жестяной банки. Исчезновение этого дурацкого звука вконец растворило недолгое выпадение из реальности, и светлые летние силуэты расплылись сладким дымом повсюду. – Да, прошу прощения, – Сонхва быстро собрался, расправив плечи, и глянул вбок. – Минки, а ну прекрати сейчас же. – От тебя сигаретами несёт перманентно, а мне уже и побаловаться нельзя? – расстроенно юркнул тот рукой в широкий карман джинс. – Я ж разочек всего. – Я здесь не курю – и ты не кури. Давайте продолжим. Лета уже давно-давно не было, оно будто так и осталось там, в раздробленных воспоминаниях, и теперь даже середина июля не могла хвастать жарой или чем бы то ни было ещё. Приходилось даже ветровку надевать, чтобы не разболеться в какой-нибудь ужасно неудобный момент, вроде того, чем любил маяться Юнхо временами. Даже в этот день его не было. Сонхва медленно затянулся, опёршись затылком о стену с достаточно веской и понятной «не курить» в алой рамочке. Руки почему-то снова подрагивали, и это неприятное ощущение тянулось по связкам аж к локтям. Странно всё это складывалось. Уён примкнул рядом, чиркая зажигалкой и снова расходясь своими чрезмерно отвратными сигаретами. – Ну, не смотри так, – крякнул он, подавившись дымом. – Они мне нравятся. – Я ничего не говорил, – резонно отозвался Сонхва, даже не смотря в его сторону. – А я всё равно вижу, как сильно тебе не вкусно. Ну, – Уён облизнулся и оторвался от стены. Мелкий манипулятор, – хочешь, уйду? Хоть нарушать в кои-то веки не буду. – Не уходи, – уязвимо к кому угодно, но не к нему. С Уёном более простыми и ненавязчивыми не получалось. Он зачем-то постоянно требовал, чтобы отовсюду его присутствие подтверждали. – То-то же. У них были весьма странные взаимоотношения. Все вокруг слепо верили, что, учитывая Уёнову шумную натуру, он ни с кем заткнуться не сможет, даже с Саном, что лишь скупо кивал на всё, что бы ни сказали, и редко что-то не говорил в ответ, но с Сонхва у всех и всё всегда выходило наперекосяк. Стоило им оказаться наедине, как Уён становился какой-то подразбитой куколкой, любящей курение, сон, и чуть отдалённо – свои клавиши, обязательно липкие от неосторожно пролитого энергетика. Он никогда не пытался особенно разговаривать, только бросался опустошёнными от лишнего интереса фразами, чтобы снова замолчать и долго затянуться. Он курил быстрее всех, кто бы только ни курил в их любительском сборище несостоявшихся музыкантов, и это просто-напросто оставалось неизменным фактом. В этом не было ничего такого, но все неизменно надеялись, что когда-нибудь выдумают совершенно идиотский конкурс из этого разряда. Вот тогда они бы разбогатели… Когда Сонхва оставалось две или три затяжки, как он бегло прикинул между своих пальцев, Уён уже отряхивал остатки пепла ногтем большого. Лёгкий ветер растрепал его косые кудри и уронил их на глаза. Уён бросился ругаться и заправлять их за уши. – Переживаешь? – опередил Сонхва, из-под ресниц разглядывая его поджатые губы. – Было бы из-за чего, – раздался неровный смешок. – В первый раз, что ли. Это было правдой; только вот у Сонхва всё равно сердце почему-то билось неровно. Он вернулся в свою квартиру, нормальную и не по-привычному потерявшую тесность, далеко за полночь, потому что смертельно захотелось сигарет, а всюду зачем-то продавали всё эти же несладкие и терпкие, какие любил один Уён. Пока стоял над прилавком и хмуро оглядывал небогатый выбор – а деваться было некуда, всё равно уже всё позакрывалось, кроме этого бедного ларька за пару кварталов, – заодно захватил и младшему. Мало ли когда пригодятся. Его встретила влажная прохлада и тонкое подобие храпа из дальней комнаты. – Чайник не ставил, – учтиво прикрикнул оттуда Сан, видно, снова кутаясь во всевозможные одеяла, пока с окна дуло. – А с голосом что? – прямо с кухни тем же тоном спросил Сонхва, на глаз прикидывая, как много воды на чай ему понадобится. Намечалась далеко не одна кружка, и даже не две, а Сан в своей любимой манере совсем не вспоминал о соседе ровно до его появления дома. – Чего нудишь? Тихий шорох о пол, и дверь скрипнула. – Не нужу я, – тот, напрочь заспанный, появился на кухне, прибивая волосы книзу, чтобы не топорщились, как только им хотелось. – Видишь? – развёл руками, смеясь. – Не нужу. Я под одеялом был просто. – Даже уточнять не хочу, что ты там под одеялом делал. – У кого что болит. – Пожалуй. Сонхва подпёр голову ладонью, разглядывая мигающие в доме напротив окна. Стрелки часов коротко трещали и сипели, двигаясь вкруг, и пыль, наверное, осыпалась на каждой минуте, когда пластиковый корпус вздрагивал под ними особенно сильно. Стоило бы убраться, да времени не было совсем. Хватало на сон – и на том спасибо, хотя некоторые, тот же Сан или Юнхо, такими проблемами не особенно стремились озаботиться. Да и незачем, пока один оставался прирождённым и абсолютным похуистом, а второй лежал с каким-то жалким подобием ангины. Мысль пришла случайно. – Ты не заболел, я надеюсь? – сощурившись, Сонхва обернулся к Сану и чуть не выдохнул, когда тот не кинулся бледнеть, как делал это всегда, если наступал момент для того, чтобы неуместно соврать. Значит, не заболел. – Бегу и падаю. Я не пришёл только потому, что было лень. – Оно и видно. В душ-то ходил зачем? И вот теперь он побледнел, ровняя неосторожные капли с кончиков застывшей чёлки. Даже смешно, как, оставаясь фактически чужими друг другу, получалось считывать всё наперёд. Сонхва криво усмехнулся. – Я не могу в своём же доме в душ сходить? – взлетевшим голосом опешил Сан, тут же закашливаясь и показательно одёргивая футболку. – У нас такая грязь дома, что уже дышать невозможно. Прибраться бы. – Ну, я и вижу, что далеко не уборкой ты занимался. Железо тягать-то всяко интереснее, чем ноты пытаться вытянуть, правда?        – Да нормально у меня всё с этими нотами! Подумаешь, пару раз сорвался… Чайник мерно засвистел, и Сан, не оглядываясь, завёл руку за спину, дабы отключить газ. – Я вот и говорю. Нормально всё с этими нотами. Спеть тебе их прямо сейчас, что ли? Я могу. Сонхва раздражённо отмахнулся от него, за бок сдвигая подальше от плиты, и кипячёная вода зашебуршала о широкое дно кружки и стянутые сеткой чаинки. – Соседи не оценят твоих порывов сейчас. Поздно уже, – он развернулся, опёршись поясницей так же, как делал это Сан мгновением ранее, и вздёрнул бровь. Его невозмутимое отхлёбывание ужасного кипятка проводили с тенью ужаса, как и всегда. – Давай-ка лучше завтра ты нормально споёшь. И тогда уже поговорим. – Разговаривать с тобой ещё, – Сан также отзеркалил его выражение лица и скрипнул дверцей высокого шкафчика, шурча чем-то. Наверняка искал что-нибудь сладкое. – Одна мука. Хмыкнув, Сонхва хлопнул по карманам, и Сан вынырнул из шкафчика на мгновение: – Давай уже, иди, кури. Только вернулся, а уже такой вредный. – С Уёном и то проще разговаривать, чем с тобой, – беззлобно обронил Сонхва, проворачивая балконную ручку. В одиночестве звуки становились мягкими переливами воздуха, они шелестели и жужжали редкими проезжавшими машинами. Квартирка на последнем этаже так и натыкалась на синюшное ночное небо, рассыпанное слабыми проблесками. При желании можно было рассмотреть, как такими же крупицами маячат здания вне огороженной низким забором территории. В такие моменты голова как-то по-особенному не подавала признаков жизни, всё улетучивалось, успокаивалось. Мерная пульсация над веками входила в один темп с отстукивающим что-нибудь своё, по настроению, сердцем. Хотелось расслабиться и просто дышать. Мелкие, практически мелочные вспышки подобные той, что некстати оглушила посреди репетиции, медленно вмешивались в эту тихую, поблёкшую синеву, маяча куда менее значимо, они слабели. Не то чтобы прошлое так сильно любило хвататься за затылок и оттаскивать на себя… но так или иначе стегать плашмя по загривку любило. Бывали такие времена, обыкновенно холодные, тусклые в недостатке солнца и размеренные до тошнотворной рутины, обычно приносящие с собой не только колючую прохладу вперемешку со сладким сигаретным дымом – но и обломки зеркал, так и светящих солнцем изнутри. Они обманчиво пытались согреть… По итогу стопы оказывались усеяны стеклянной крошкой, и если тепло и приходило от этого – то исключительно болезненное. Сонхва иногда скучал по лету, по тому лету, где можно было раскинуть руки и не думать, не анализировать, не тревожиться лишний раз – только несбыточно мечтать и щипать настолько же румяные колени, всегда оказывавшиеся под пальцами. Вот там – не ложное тепло, вот там оно как раз-таки лизало желтоватыми лучами по лицу и ворошило волосы, мягко обнимая со всех сторон пуховым одеялом. Назойливая тяга окунуться в это золотисто-веснушчатое прошедшее заставила дёрнуть плечом и прочесать волосы пальцами. Горечь с химозной отдачей отяготила это зыбкое ощущение, добавляя какие-то сероватые крапинки в бессмысленные грёзы. Затянувшись, Сонхва прочесал волосы по-новой и облокотился о перила, следя, как размеренно ползли вереницы бегущих куда-то машин внизу. Свист ветра глушил их, рвался на вершинах, будто чей-то плохо поставленный голос, будто надорванная прямо на публике струна. Пролетев мимо, он терялся в высоте среди пары редких звёзд и необыкновенно крупной луны, уходя в непонятный и странный фальцет. Крапинка разрасталась, постенно заполонив собою всё сладкое и уже далёкое наваждение. Пепел крошкой осыпался и испарился в ночи. До выходных оставалось каких-то два дня, какое-то простецкое небольшое мероприятие, за которое сулили не такие уж и плохие деньги. Если поначалу это казалось не лучшей идеей, то теперь Сонхва, едва размыкая глаза, чтобы всё-таки довести дело до последней затяжки, прежде чем эта серая масса станет спокойно дышащей чёрной – сонливой, – был даже обрадован ей. Всего одно выступление – и практически неделя безвылазного просиживания дома. Темень под глазами отзывчиво завибрировала на одну только мысль об отдыхе, приходящем слишком редко для вполне себе уставшего, взрослого мужчины. В том прошлом, тёплом и солнечном, он бы наверняка протянул чуть дольше. Но силы уже были не те, да и извечная батарейка, нахохлившись, исчезла в закате достаточно давно, чтобы о ней не вспоминать. И всё же дребезг струн хорошенько о ней напоминал временами. Это злило сильнее всего.

***

«Небольшое мероприятие» на поверку оказалось малопримечательной свадьбой на окраине города. Вряд ли Сонхва смог бы похвастаться тем, что видел что бы то ни было куда более масштабное, да и возвышать себя над другими он не любил – по крайней мере, не страдал этим от безделья, переросший лишние шансы выпячить грудь, – но в тот вечер едва ли мог рассмотреть что-нибудь более интересное, чем расположившаяся в центре залы группка. Еда казалась безвкусной, громкие поздравления со всех сторон налеплялись, как назойливые мухи. Головная боль крепчала. Тронув Минки за плечо, он отстранил всех в сторону, прежде чем ведущий прыснул и завёл какую-то новую, никому из них не интересную балалайку. Гости же, видимо, были чрезмерно увлечены парой, мягко вглядывающейся в толпу и невзначай касающейся друг друга. От них было легко оторвать глаза, что примечательно, но и Сонхва – не знакомый, чтобы задуматься, как дела идут не так. Пока они могли исполнять задуманный репертуар и изредка выдыхать, потягивая воду через узкие трубочки, ситуация не так уж и раздражала. Лишь только обезболивающего ни у кого не было – вот этот момент и впрямь расстраивал. Под удивлёнными глазами Сан вынул телефон и принялся что-то неясно считывать с него, улыбаясь и клацая зубами от тягучего холода. Шатёр был деликатным и, сказать без утайки, не настолько простым, каким было всё остальное, над ним, видно, хорошенько постарались. Свисающие белоснежными волнами ткани, собранные на его макушке плотным куполом, прочные и начищенные конструкции, умело съедаемые этими светлыми складками, красиво колышущиеся слегка над полом края. Яркий, слепящий свет внутри, обрамлённый витиеватыми от искусственного плюща рюшами. Что только тут забыли простые полуподвальные музыканты – вопрос тот ещё. Невольно прошибало на смех, который приходилось давить в высоком воротнике. Благо, заказчики смирились с отказом на просьбу надеть что-нибудь официальное, пусть Чонхо-таки скрипку с собой взял – мало ли. Она так и покоилась в печально тухнущем футляре и особенно не давала о себе знать. И пусть. Единственный минус этого местечка, так и бросавшийся мурашками по коже – извечно открытый вход. Пусть он и не выделялся узкой чёрной полоской оттого, как часто люди бродили туда-сюда через него, всё же тонкий запах свежего табака и травы пропускал. Сонхва беззащитно потянул носом, прикрывая глаза. Медленными, выверенными шагами ступало странное умиротворение от ощущения, что хоть где-то неподалёку жизнь такая же, как и обычно, не вычурная, простая до невозможности. Где-то неподалёку мужчины оттягивают рубахи, расстегнув по верхней пуговице, пока женщины, сгорбившись, не сдерживаются от излишней брани. Будто весь свет шёл из искусственного освещения и никак не иного. Это по-своему... Подкупало. К чему-к чему, а ко всему простому Сонхва в своё время славно так приучили. И никак не могли теперь от этой тяги оторвать. Или же таким образом он прятал свою потребность подышать сигаретным дымом... Уён уже какое-то время, судя по странно скошенному лицу, смотрел в его сторону. – Что? – простецки отозвался Сонхва, кашлянув и натягивая на себя образ ценителя подобного рода праздненств. Вот только спокойно катящий тележку с фужерами официант и вполовину не давал наивного расслабления, какое мог дать один только намёк на свежий воздух. Островатый нос поддёрнулся, когда Уён заговорил, широко раскрывая рот. – Да вот, думаю, долго ты будешь комедию ломать или очнёшься. Сонхва аж осёкся. – К чему это? – Ты сверлишь этот несчастный выход уже ужас, сколько времени, я же не слепой. Если хочешь отойти – так отойди. Отличный вариант. Пресно скомканный листочек в гитарном чехле не мог согласиться. Он хотел сцены, хотел рваться выступить. Впервые за долгое время эта возможность не прельщала... Сонхва не хотел признаваться себе в том, что молился о скором окончании всего этого идиотского нафуфыренного цирка. Со вздохом он прикрыл глаза, губы странно и тревожно не слушались: – Нам выступать через три минуты. Если сильно задержатся – через семь. – Ну и забей на это, – хлопнув между лопаток, Уён улыбнулся, беспрекословно отступая в сторону Сана. – Что, без вокалиста не справимся? Шла бы речь об ударнике – другой разговор. А ты... – напоследок он махнул рукой, едва не сталкиваясь с вышеупомянутым плечами; даже так, ни грамма мало-мальски взрывных эмоций это не вызвало. Сан оставался Саном, всё строча очередную, стоило полагать, бессмыслицу с такой скоростью, будто белоснежный купол решил на них обвалиться вот прямо сейчас, а чернота полоски выхода захлопнулась. – А ты – всего-то. Справимся уж. Давай, иди, пока не смотрят. Сонхва задержал дыхание и наивно предположил, что, раз Уён что-то решил – ничего уже не поделаешь. Ночной воздух мягко окутал со всех сторон. Он шкворчал далёкими разговорами, мерцал гладкими и редкими звёздами, слабо разрывался пением и хохотом. Какие-то мужчины, отщёлкнув свои сигареты, медленно пригласили дам внутрь шатра. Остававшиеся несколько минут утекали, как вода сквозь пальцы, и оставляли за собой только капли на коже, будто намекая возвратиться, пока не поздно. Сонхва даже застыл ненадолго, чуть не сталкиваясь с кем-то из гостей, вот только лицо Уёна так и стыло перед глазами, как бы намекая, что ему рад никто не будет. Поморщившись, он откопал сигареты в карманах, прикидиывая, на сколько же их хватит на этот раз. В последнее время он стал меньше курить, после того-то позорного выступления, на котором его голос неудобно сорвался где-то у высоких нот; а горло само по себе будто требовало что-нибудь дымчатое в него всё-таки загнать. Сигареты в карманах были, а вот зажигалка, видимо, осталась в кожанке, так и брошенной в комнате для персонала. Внутри что-то грустно упало, расходясь звоном – ни покурить, ни выступить, надо же было так торопиться, чтобы не взять всего-то два предмета, больше ему ничего и не надо. Санов голос мягко растягивал гласные там, где их растягивать было не нужно. Сонхва цыкнул. Никогда его не слушаются. Он прислонился бедром к невысокому деревянному столику поодаль от шатра, лишь бы избежать ещё большего количества людей, уйти от звука чужого голоса, на который песня ложилась, сказать прямо, плохо – Сан, всё-таки, был на бэк-вокале, пусть и знал ведущие партитуры. Не ему тянуть эти ноты. Плечи незаметно дёрнуло, и Сонхва тяжело выдохнул, крутя в пальцах бесполезную чуть помятую коробочку. – Огоньку… – раздалось со спины, и он почему-то даже не подумал обернуться, беззвучно смеясь под нос. Человек, коему принадлежал этот голос, подошёл ближе, бесцеремонно пристроился рядом, сминая свои пальцы между собой. Коричневатое тельце такой же бесполезной сигареты едва мелькало между кольцами. Дыхание вдруг перехватило, как только все узловатые суставы бросились на глаза, Сонхва даже попытался отвести взгляд, пугаясь собственных догадок, пока прятал лицо в отросших волосах. Человек усмехнулся. – Не найдётся, вижу. Тоже дома оставил? Ошибки быть не могло. Точнее, она была, ещё как была, только давно, очень давно. Сейчас – не было. Лучше бы наоборот, конечно. Сонхва невольно оскалился, продолжая эту бессмысленную игру, всё так же скрываясь за своей шевелюрой. Кто знает, вдруг, прокатит? – Нет. Я выступаю… – голос дрогнул, то ли горделиво, то ли с напряжением. Пришлось прочистить горло, прежде чем снова заговорить: – Я выступаю сегодня. Ребята согласились подменить, времени не так много. Оставил в гримёрке, пока спешил. – Да ну? Выступаешь? – недоверчиво протянул незнакомец, пытаясь заглянуть под чужие волосы. – Я почему-то тебя не заметил… Ай, ладно, сам только пришёл. – Не считая того, что идёт сейчас, наш выход был около получаса назад. – О, ну вот, я как раз подъехал несколько минут как. Не люблю опаздывать, но сам понимаешь – работа есть работа. Музыкант, а? Как твоё имя? Сонхва меланхолично улыбнулся, на долю секунды зажмурившись. Ну, вот и всё. Кто ж знал, что лето решит подостыть и подкрасться ощущением промозглой осени так некстати. И без того сердце было не на месте весь вечер, а тут ещё и зябкий ветер. Совсем до косточек пробирает. Набрав воздуха, он рывком отбросил волосы назад, смотря прямо и смело. Так и думал. – Пак Сонхва. Раскосые глаза, слабо подведённые каким-то натуральным цветом, комично расширились, и весь незнакомец сильно напрягся, хмурясь. Его глаза так и бегали по лицу напротив, будто пытаясь найти хоть одно различие между тем, что и сам, поди, успел забыть – да вот только не было этих различий. Осветлился, начал наносить больше консилера, лишь бы скрыть темнеющие пятна тут и там, может, стал одеваться чуть строже. А тут – ещё и выступление. Впрочем, вот и всё. Едва ли можно было бы отыскать что-то ещё, чтобы наотмашь отрезать силуэт прошлого от того, что лениво заворочалось в эти секунды. Незнакомец чуть отодвинулся, слабо показывая зубы, и отвернулся к небу. – Вот как, – всё, что он сказал. Сонхва тяжело усмехнулся, также поднимая голову и прикрывая глаза. М-да, стоило всё же найти хоть кого-нибудь и попросить зажигалку. Пальцы и горло нестерпимо чесались, настолько хотелось затянуться. – Ты у каждого встречного спрашиваешь, музыкант ли он? – зачем-то процедил Сонхва, полностью кутаясь в то, что работало безотказно – холодную непроницаемость. Вот только она брала кого угодно, кто бы только ни встретился, даже безразличного Сана брала, но Хонджуна… что ж, Хонджун единственный из всех знал, в какую дверь податься, чтобы найти потайной ход и миновать все ядовитые колючки, прежде чем сможет встретить чужие слова с достоинством. И даже если всё это оставалось в прошлом, мышечная память, видно, справлялась без помех. Нервно облизнувшись, тот иронично задрал бровь, так и не смотря в ответ. – Смешной такой. – Эй, давай-ка расставим границы, как следует, – тихо и зло шикнули в ответ. – Друг для друга мы – никто. Или с незнакомцами тоже будешь такой сукой? – Сквернословить так и не отучился, я смотрю. – А ты, напротив, не научился подбирать выражения. Будто я тебя специально искал, лишь бы пособачиться. Делать мне нечего. – А почему тогда продолжаешь тут стоять? – Сонхва усмехнулся, отпрянывая от стола. Звук голоса вдалеке медленно изживал себя. Судя по музыке, им оставалась одна песня. И можно преспокойно переждать бурю среди остальных, может, принести им воды или даже чуть-чуть выпить. А потом будет последнее, заключительное выступление – и домой. Хонджун исподлобья смерил его взглядом, со свистом выдыхая, и щёлкнул языком о нёбо, теперь не боясь так и остаться. Скрестив руки на груди, он резко выплюнул: – Да вот, надеялся, передохну после работы за сигареткой с кем-нибудь приятным. Только нашёл тебя. Округлив глаза, Сонхва даже не сразу нашёлся с ответом, пока Хонджун продолжал неторопливо перебирать сигарету меж пальцев и смотреть куда-то мимо него, будто надеялся, что человек напротив попросту исчезнет, если его игнорировать. Это породило какое-то склизкое, совсем не светлое ощущение внутри. Руки невольно задрожали и взмокли. Без ведома собственного же хозяина глаза поползли ниже, к покрытым кольцами рукам, запястья коих даже почти не было видно из-под свободных длинных рукавов рубахи. Хонджуну всегда шли яркие цвета, вот только теперь он почему-то оделся скудно, совсем не интересно, и одна лишь бусина, вплетённая в волосы у лица, заставляла возвращать себя к мысли о том, что он – тот же человек, что с восторгом просил научить его перебирать гитарные струны. Тёмная плиссированная ткань мягко развевалась на вечернем ветру, ощутимо сминаясь на сгибах локтей, и её рукава слегка висели, открывая вид на куда более проступающие, чем когда-то, косточки. Да и кожа у Хонджуна теперь не была такой пятнистой и тёплой, из ласкового коричного она перешла в прозрачно-абрикосовый, едва ли темнея под глазами и сморщенным от негодования ртом. Солнце потеряло свою влюблённость в его натуру, видимо, найдя кого-то поярче, и теперь целовало лишь изредка, как бы вынужденно. Слабое подобие веснушек до сих пор мелькало на тыльных сторонах огрубевших чуть ли не до белизны ладоней. Задержавшись взглядом на них, Сонхва безразлично улыбнулся. – И что же за работа такая? Руки все изгваздал. Тело в объёмистой рубахе чуть дрогнуло, сжимаясь, и Хонджун покачал головой. – Не делай вид, будто тебе интересно знать, как я живу. Тебе нет никакого дела. – Я не спросил, как ты живёшь, – спокойно отозвался он. – Я спросил, что у тебя за работа, на которой ты так устаёшь. Какая-то промышленность, что ли? Или это гос.тайна? – Не долби мозг, – голос звучал устало, едва слышимо похрипывая. Хонджун замер, после отложил сигарету на стол, прижимая большим пальцем – добротная часть табака из неё всё равно осыпалась, уже ни к чему было хранить её для удобного случая – всё равно сгорит наполовину, – и выпрямился, твёрдо вставая на ноги. – Я, к твоему сведению, музыку пишу. Ту самую, которую вы поёте. О как. Сонхва нахмурился. – Мы пишем свою музыку сами, – жёстко отрезал он, надеясь, что это чуть собьёт чужую спесь, вот только Хонджун лишь загадочно ухмыльнулся на это, подбородком указывая за его спину. Сан вышел на чистую, хорошую ноту… Сонхва никогда не мог взять её сразу, не побоявшись сорваться, вот только ровный вибрирующий голос, чуть ли не оперный, не подходил ни единой эмоции, которая должна была вылиться через этот звук. Он должен был стать дребезжащим, полузадушенным, тяжёлым, словно исполняющему невыносимо даже думать об этом регистре. А Сан легко, прочно на неё встал, будто насильно себя там и удерживая, пока не начнётся проигрыш. Сонхва поморщился даже, настолько сладко и гнусаво это было. Вот он бы… спел иначе… – Вот это – моя песня, – горделиво хохотнул Хонджун, без лишних слов проходя мимо Сонхва, так и оставшегося сжимать челюсти от потрясения. – А вы – так, перепеваете. Я не против, конечно, но ты иногда заглядывай в авторство интереса ради. Он помедлил, прежде чем почти неразличимо хмыкнуть себе под нос и бросить напоследок: – И, кстати, если хочешь, передай этому своему другу, что он фальшивит на полтона к концу. Пусть поупражняется. Это не моё дело, но слух режет.

***

– Ты не слышишь меня, – пылко дыша, Хонджун замотал головой, тут же отстраняясь так, будто его окатили кипятком. – О каком искусстве может идти речь, если мы слизываем чужое? За окном яростно накрапывал дождь в тот день, безжалостно долбя по окнам. Передавали град. Кто знает… может, он был бы весьма кстати. Биение льдинок о стекло без проблем заглушило бы очевидно подлетевшие от напряга голоса. Сонхва сощурился, хватая воздух ртом, как рыба на суше, и крепко сжал кулаки, также отходя подальше. Это не было Хонджуном. Это было взбунтовавшимся подростком, дробящейся на куски молодостью, что теперь вдруг ударилась в юношеский максимализм, слепо доверяющий каждому своему чувству. Это было медленно осыпающимся под давлением дождя песочным замком и расколоченными розовыми очками, чьи части теперь царапали вдоль проступивших от натуга вен. Это не было мальчишкой, мило поддерживавшим его во всём сразу, споры с которым чаще обращались в горячие объятия и притихшие голоса под гитарный бой. Не эти руки стирались о струны совсем недавно. Они даже не кровили… так, алели слегка. Это было взрослым и серьёзным ребёнком, так и не справившимся с тем, чтобы вынырнуть из своих бессмысленных грёз. Жизнь срать хотела на всё, что он там хочет и о чём мечтает. Она просит денег. Просит сумрака в глазах. Она без задней мысли запрыгивает на комки веры в свои силы и скачет на них, пока не расплющит. Ей плевать, куда и кто стремится. Первым под удар попал Сонхва; и Хонджуну он такого удара не желал ни за какие деньги. Вот только младшего почему-то не пугали ни слёзы, ни вдруг нахлынувшая ярость, ни бессчётные бумажки о долгах, рассыпанные по столу вперемешку с нотными листами. А вот сам Сонхва, легко продавленный под грузом необходимостей, его, видимо, бесстыдно ужасал. Пропустив редкую пульсацию в груди, Сонхва расправил плечи: – Кто ещё кого не слышит, – еле вытягивая из себя звуки, прошипел он, чувствуя, как глаза застилаются сохранившимися крупицами обиды. Он не должен был злиться на него, и кричать – тоже, вот только Хонджун так упёрто стоял на своём, не соглашаясь сдвинуться ни на миллиметр, что руки зудели от желания силой его спихнуть с этого несчастного участка света. Пусть хоть одной ногой наступит в вязкую жижу реальности – и тогда поймёт. Но даже повиснув на нём всем телом, Сонхва вряд ли смог бы оттащить его. Хонджун в свою идею вцепился зубами и ногтями. – Я говорю: мы не протянем только на наших текстах! Нужно раскачиваться! Разве ты не видишь, до чего я докатился? У меня несколько просрочек! – И? Ты предлагаешь мне оплатить их все за тебя, лишь бы только ты остался? Я тебе что, влюблённая школьница какая-то? – ехидно усмехнулся Хонджун, не веря собственным ушам. – Да нет же! Боже, – Сонхва растёр лицо в ладонях, обессиленно падая на стул и едва удерживая себя от того, чтобы взвыть. Его слушали, но не слышали, – я не хочу, чтобы ты скатился в то же дерьмо, ясно? – А кто тебя просит о том, чтобы мне помогать? Я просил об этом?! – Ты с ума сошёл. Ты с ума сошёл, Хонджун, открой глаза, пожалуйста! Я пытаюсь тебя уберечь от этого! – Я просил об этом? – настойчиво и хлёстко повторился тот. И вот здесь Сонхва понял: всё. Розовые осколки канули в лету, растворившись в едкой кислоте. Он подорвался с места, сам не отдавая себе отчёта, и подлетел к младшему, хватая его за грудки. Тот встретил это с такой уверенностью, будто знал: даже если очень сильно захочет, не навредит. Его доверие было всеобъемлющим, даже если шло трещинами. Рука так и задержалась в воздухе. Сонхва не опомнился, нет, но просто не нашёл в себе сил, чтобы отвесить пощёчину такую, какая вправила бы мозги. Хонджун, распахнув глаза, весь был напряжён настолько, что тело тряслось. Он не боялся – лицо выглядело прямо и честно, только поражённо до неузнаваемости. Не выдержав, Сонхва и сам задрожал, скривил губы и рывком отпустил смятую футболку, отталкивая младшего прочь. – Нам не о чём разговаривать, – тихо, смиренно выдохнул он, разворачиваясь на пятках. – Я ухожу. Легко шмыгнув носом, Хонджун ткнул его кулаком между лопаток, подгоняя. – Вот и вали! Никогда бы не подумал, что… мой старший… Я же шёл за тобой, придурок! Постоянно шёл! А ты мне – нож в спину?! Слизывать чужие песни?! Мы же так мечтали писать музыку вместе, создавать её, чёрт возьми!!! Как можно… как можно было даже подумать о такой херне… Срать ты хотел на всё это, да? Да?! Ничего не ответив, Сонхва хлопнул дверью в некогда их, теперь – нет, комнату, постепенно скатываясь по двери на пол. Ноги не держали.

***

– Ты совсем не свой, – в дороге мягко мурлыкнул Уён, укладывая голову на плечо Сонхва. – Что-то случилось? Так и не покурил? Мог бы вернуться за зажигалкой. Сонхва перевёл дух, стоически смотря в окно и ничего не говоря. Видя это, его пальцы оказались сжаты чужими, мягкими, практически не покоцанными своим инструментом. Уёну шло на клавишах. Чертовски шло – сложно было бы представить, как он стирает собственную кожу ради хорошего звука. Он сам был таким – беглым, лёгким и текучим, совсем не грубым, какими обычно были руки кого угодно другого. Взять того же Минки. Вот он как раз ходил, весь из себя огромный и страшный из-за высокого роста, посасывал сладкие вейпы и айс-американо, пока тихонько бренчал что-нибудь в уголке, если не был нужен. По нему – сразу скажешь, что гитарист. То, что и скрипку изредка доставал, так, развлечения ради, уже не было слишком важным. Струнные – они все струнные. Все влекут боль, пока научишься. Боль эта острая, режущая почти, никак не сопоставимая со скулящим чувством от напряжённых связок в пальцах. Уёну подходило незамысловато бегать по клавишам руками и временами затягивать эластичные бинты, наносить какие-нибудь разогревающие мази. Он упорно держал всю эту свою тихую ласку в себе, и каждая её частичка выражалась через порхающие ощущения по коже рядом. Сонхва едва различимо повернулся к нему, улыбаясь: – Ладно уже. Хоть потом покурил. – Ты из-за этого такой суровый? Может, стоит остановиться в аптеке? – Только если недолго, – хмуро буркнул Сан, щёлкая поворотником. – Я в водители не заделывался, просто Юнхо как всегда некстати заболел. – М-м, нет, не нужно, – посмеиваясь, Сонхва слабо гладил свой живот. М-да, теперь можно было не есть как минимум неделю, с учётом-то того, как горячо невеста их благодарила, всовывая каждому в руки пластиковые контейнеры. Свадьбы никогда не были тем, где они хотели бы находиться, да вот только платили исправно хорошо, так ещё и кормили. Идеально для тех, кто каждый день боится сорваться с уже достигнутого в яму долгов. – Скоро дома будем. Уён замолчал, прикрывая глаза. Устал очень, видно, и Сонхва чуть расправил плечи, чтобы тому было удобнее лежать. Где-то на такси спешно смылись Чонхо и Ёсан, суматошно приговаривая о каких-то своих делах. Это даже могло бы вызвать усмешку, если бы не гнетущее послевкусие от перепалки на губах. Хонджун не говорил ничего такого, вот только интонации его всегда били чётко, хлёстко и по делу, что-что, а этой особенности он не потерял. Сан как-то беспокойно заворочался на водительском, пока светофор слепил глаза красным, и бросил короткий взгляд на Сонхва через зеркало. Он задрал бровь, показывая, что слушает и тут же удивляясь, как быстро вынырнул из своих размышлений. Ну и правильно. Нечего переживать о том, кого больше никогда – желательно – не встретит. По крайней мере, теперь будет готов. – Нормально всё сложили? – невпопад поинтересовался младший, возвращая внимание к дороге. – Ага. Не знаешь Чонхо, что ли? Он бы головы пооткусывал, случись с инструментами что. – Славно. Эм, знаешь… – Так и думал, – Сонхва улыбнулся ему, пусть и прекрасно видел, что тот не заметил этого, полностью увлечённый тем, как бы обогнать неказистую старую машинку. – Давай, не тяни уже. Я бы тоже поспал, пока не приехали. – Вот же, – цокнул языком Сан, выкручивая руль, – а мне, значит, батрачить. – Прости-прости. Юнхо сказал, что ему совсем плохо сегодня, видимо, ангина какая-нибудь. Ну какой бэк с ангиной, а? – Да он… А-ай, забыли. Насчёт разговора. В общем, – он мялся, словно очень-очень боялся поднимать какую-то тему, и Сонхва прекрасно мог различить, как ходили его брови в полумраке с улицы. Тени особенно хорошо виднелись в фонарном свете. Это невольно заставило его сощуриться тоже, – ты не поддерживаешь эти приколы, я в курсе, но Чонхо о-очень просил с тобой поговорить. Почему сам не может – не знаю. Но всё же. – И? – В общем, он нашёл какого-то продюсера, готового сколотить нам пару-тройку песен за, э-э, весьма приемлемую цену и в хорошие сроки. Мы ведь должны выступить в «Django» в следующем месяце, так? Нам не хватит подходящего репертуара для них. Как-никак, лирику поотклоняли. А ты, помнится, не слишком хорош в жёсткой музыке, ну, в написании… – Минки возьмётся, – беспрепятственно каркнул Сонхва, тут же закашливаясь воздухом. Грудь снова неприятно заныла при одном только упоминании какой-либо из его слабостей. Иногда он ужасно ненавидел все решения о том, чтобы открыться чуть больше. Как-никак, они всего лишь одногруппники. Причём все. Не друзья. Не родственники. Сан, очевидно, оставался на вытянутой руке, пока остальные толклись не ближе, чем за метр до, он всё-таки жил с Сонхва бок о бок и видел куда больше. Но временами его проницательность и память раздражали до трясущихся поджилок. – Я не один горазд песни писать. Сан понятливо промычал, но, набрав воздуха, быстро и торопливо продолжил: – Тот парень достаточно известен и талантлив. Ну, так мне Чонхо говорил, – на «известен» Сонхва неаккуратно раскрыл глаза шире, чем побудил продолжить, дал надежду. Кому же не было известно его стремление пробиться за чей бы то ни было счёт. – И сейчас, как он сказал, не сезон, поэтому ценники низкие, работы качественные. Всё как надо. И тебе работы меньше. – Нет, – собравшись с силами, спустя время ответил Сонхва. Сан умоляюще взглянул на него через зеркало. – Ну, хён, как так-то, – плаксиво выдохнул он. – Тебе в кайф работать в стол, что ли? Вы можете договориться, и этот продюсер просто перекроит немного твои наброски. Мы останемся в плюсе. Разве это плохо? – Я сказал – нет, – Сонхва осторожно протянул руку, чтобы пощупать переносицу. Уён мирно спал, видимо, даже сквозь сон не слыша ни слова. – Зачем нам тратить деньги, если есть я и Минки? Деньги зарабатывать надо. – Деньги не будут зарабатываться, если не будут тратиться, – непреклонно продолжил Сан. – На сигареты же ты деньги пачками тратишь. – Сравнил: сигареты и продюсера. Что, там какой-то парень готов поработать за лишнее курево? Или как? Судя по беловатому лицу Сана, сумма была и близко не такая. Следовательно, и смысла это никакого не имело. Усмехнувшись, Сонхва прикрыл глаза, более не слушая младшего, что так и пытался что-то там до него донести. Звуки смешались в уродливое месиво вместе с мыслями, всё так и звенело, так и полыхало короткими всплесками огня тут и там. Уродливые фигуры расползались, затмевая собой всю черноту, и сон вышел каким-то до одури беспокойным, хлипким. Тёплое прикосновение к плечу резко выдернуло его, заставив с силой выдохнуть. Слипающимися глазами Сонхва глянул на Сана, что тянул ему руку. Лицо его так и оставалось задумчивым. Как только тело оказалось вне душной машины, лёгкие будто обдало колючим холодом – они аж задрожали от свежего ветра, вдарившего по лицу. С усилием заставив себя привыкнуть к лёгкому ночному морозцу, Сонхва мотнул головой и сдёрнул резинку с импровизированного хвостика на затылке. Ему без лишних вопросов протянули расчёску, а затем и телефон. На экранчике слабо светился их чат, так и оборвавшийся на «ты дома?», улетевшего без ожидания какого-либо ответа. Точнее, ещё вчера то было последним сообщением. Теперь же Сан на его глазах нажал кнопку отправления, пересылая какие-то сумбурные цифры от Чонхо. – Очень уж меня просили тебя уговорить. Ты подумай, – тихо шепнул Сан, всовывая расчёску в чужие руки, телефон – в собственный растянутый карман, и зашагал к подъезду. Дав себе несколько секунд на то, чтобы оттаять, Сонхва беззлобно хохотнул ему вслед.

***

Ключи звякнули по столу, зашуршал кипятившийся чайник, окно тонкой струйкой впустило немного ледяного воздух вовнутрь. Пачка с двумя оставшимися сигаретами так и грустила прямо у рук – протяни и схватишь; но Сан наверняка поджидал именно этого момента, чтобы принестись и отчитать. Он и сам изредка стрелял у кого-нибудь, вот только перманентного затхлого запаха совсем не выносил. А комната-то его – прямо по коридору. Зажигалка чиркнуть не успеет, как всё провоняет. Сонхва отстранённо смотрел на эту бедную пачку, сканировал её так, будто именно она была виновата во всех бедах в мире. Помявшиеся уголки, едва торчащая сигаретка, так и просящаяся в руки, выразительный отталкивающий цвет. Вот оно – самое настоящее злодеяние. Не курение – напротив, его недостаток. На улице было слишком холодно, чтобы выходить в одних спальных шортах, окно и само поддувало мерзким зябким ветром, чайник был недостаточно горячим, хоть и вскипел уже, ключи лежали неровно, волосы не прочёсывались от лака. Глаза оставались замыленными от обилия огней всего парой часов ранее, в ушах звенело. Всё было не так. Раздражение перекатывалось с бока на бок, попискивая и царапая желудок. Даже есть не хотелось, чтоб его. Откормили так откормили. Прикрыв глаза, Сонхва попытался проанализировать выступление, как всегда и делал это, пока эмоции не поубавились, вот только на этот раз их отчего-то совсем не было. Они копошились, но очень, очень слабо, горчащее послевкусие таяло на губах и щипало, задавливая каждое воспоминание о сцене. Слабенькие софиты уже не казались такими ослепляющими, а чужая ломаная улыбка, выказывающая всю ненависть, которую могла выдать, сияла сигнальными огнями. Даже не рассмотришь весь зал, не представив определённого человека среди гостей. Во время последнего захода Хонджун, что оказалось удивительным, присутствовал, не стремясь всё-таки покурить или просто подышать свежим воздухом. Он сидел достаточно далеко и выглядел совершенно незаинтересованно, Сонхва с лёгкостью не заметил бы его, не знай он, что младший где-то рядом. Пару раз они даже столкнулись глазами случайно – зачем единственный взгляд Хонджуна в сторону сцены обратился именно к давнишнему старшему, разгадать не получилось. Так и задержавшись на нём взглядом, он криво усмехнулся, возвращаясь к разговору с какой-то женщиной средних лет. Видимо, он и впрямь был знаком с виновниками торжества, учитывая-то то, как активно беседовал со всеми, кто под руку попадётся. Второй же взгляд его был не отстранённым, он оказался переполненным нечитаемой эмоцией, отдалённо напоминающей холодное злорадствование – Сонхва опять дрогнул на какой-то неудобной ноте. Пусть он и вышел из… ситуации сухим, быстро сориентировавшись, Хонджун продолжал насмешливо стрелять в него глазами какое-то время, прежде чем Сан, наконец, вступил в свою часть, более мягкую и переливчатую. Там-то можно было перевести дух и состроить на лице что-то посложнее в ответ, но на него больше не смотрели. Надо же, каков засранец. Выловил недостаток, рассмеялся в лицо, и сделал вид, будто совсем не озадачен. Да и, к тому же… по какому поводу ему бы пришлось озадачиться? Вряд ли он помнил, что когда-то Сонхва в таких тональностях плавал, аки рыба в воде. Сонхва толкнулся языком в щёку, прекрасно понимая, что каждая его мысль так или иначе бросается обратно к младшему, и ничего дельного из этого анализа не выйдет. Вздох. Щёлкнуть ногтем о ноготь и поискать другую красную тряпку для своего непутёвого внимания. И пусть. Попробует завтра, значит, а если не получится – привлечёт Чонхо, он, вроде как, любит покопаться в пробелах. – Чонхо, – фыркнув, он зашарился по карманам, – точно. Чат с Саном, увы, никак не изменился – номер до сих пор грустно висел прочитанным сообщением. Никакого ложного воспоминания, к ужасу Сонхва, не подкралось незаметно, всё обстояло так же, как по их возвращении домой. Цифры забегали перед глазами, и Сонхва резким движением плеснул себе воды заместо чая. Мало того, что они бегали – какой-то их отрезок даже казался смутно знакомым, вот только память отказывалась выдавать ответ, откуда. За неё с этим справилась проявившаяся по нажатии фотография. Сонхва даже неверяще улыбнулся, промаргиваясь. Ну, конечно. – Будто могло быть иначе, – шипяще процедил он, порываясь было забросить телефон куда подальше, побороть свою боязнь холода и, наконец, отойти покурить, но что-то не давало покоя. Было то желанием лишний раз подтрунить или тягой поглядеть, как поведёт себя Хонджун, снятый для аватарки со спины, на буквах, не видя морозной стали в глазах напротив – неизвестно. Тянулись руки – и всё тут. Так или иначе, у Сонхва есть функция отказаться, и у Хонджуна – тоже, верно? Они спишутся для приличия, поболтают немного – Сонхва даже готов немножко придержать свой яд, чтобы не краснеть перед Чонхо позднее, – решат, что вся эта идея – полное дерьмо, и разбегутся, продолжая делать вид, что не было того трепещущего под желудком тёплого лета, не заканчивающегося даже в пристутствии снега. Ничего не было, это работа, в конце концов. Отнимает она деньги или приносит… ruby treasure Добрый вечер. С вами связывался мой коллега не так давно по поводу продюсирования. Подскажите, всё верно? [02:43] Что показалось действительно странным, зелёный кругляшок не заставил себя ждать, появляясь у чрезмерно набитой фильтрами фотографии совсем скоро. Аж пальцы на ногах невольно поджались от нервов. Сонхва захотелось стукнуть себя по лбу – с какой бы стати Хонджуну его не узнать лишь из-за использования псевдонима в переписке? Какая-то совсем новенькая, красивая фотография вовсю светила его лицом, стоит только взглянуть. Если он-то смог распознать его по одной только спине… Сердце болезненно кольнуло, и пальцы не попали по буквам от внезапно усилившегося тремора. Только теперь он понял, как, на самом-то деле, хорошо изучил Хонджуна, раз смог выловить массу схожего в скрюченной обработанной фигурке за барабанной установкой. Это было… ужасным ощущением. Словно ледяной водой окатили. khj Какие люди. Ты не разговаривал так возвышенно вечером. Что-то случилось за несколько часов?) [02:45] ruby treasure Надеялся, что ты не поймёшь, кто я. Забыли. [02:45] khj Успокойся. Деньги-то уже у меня, смысл сейчас ёрничать? [02:45] ruby treasure Что значит – деньги у тебя? [02:46] khj ? То и значит. Мы условились с… Чхве Чонхо, кажется? О том, что со мной свяжется главный вокалист, чтобы решить, когда встретиться. [02:46] Сонхва аж от телефона отпрянул, недоверчиво перепроверяя, туда ли вообще пишет. Как – Чонхо уже договорился? Его попросту подставили? Нехорошая улыбка сама рвалась наружу, так и плеща ядом, но Сонхва из последних сил запихивал её куда поглубже. Всё, что он делает – лишь ради денег. Да. Верно. Ради денег…. Тем более, если их уже потратили. Короткая вибрация дёрнула стол. khj В общем, честно говоря, меня не очень волнует, что ты там об этом думаешь, но знай, что я тоже не в восторге. Я-то надеялся, что ваш вокалист – тот мальчишка со сладким голосом. [02:49] ruby treasure Ну, спешу тебя расстроить, он на бэках. Сменяет меня иногда, нооо [02:50] khj Да я и без тебя понял.) Ладно, давай просто сделаем это. [02:50] ruby treasure Сделаем что? [02:50] khj Хватит. Строить из себя глупенького тебе не идёт. Завтра, которое уже сегодня, у меня, по идее, выходной, но твой Чонхо оооочень слёзно умолял меня найти время. Так что, видимо, придётся пожертвовать парой часов и посмотреть, на что ты там сгодишься. [02:51] ruby treasure А тебе не идёт строить из себя умного Говори проще, я нихрена не понимаю [02:51] khj Вздох. Завтра жду тебя к двум дня, говорю. Попытаюсь прикинуть, возможно ли что-то с твоим прокуренным голосом сделать, или всё потеряно. Адрес скину с утра. Не переживай, от твоих хором не так уж и далеко. [02:51] ruby treasure Я живу в центре города, чтобы ты знал [02:52] khj Оо. Переезд это здорово. Ну, тогда придётся немного прокатиться. [02:52] Вот же… Сонхва всё-таки шаркнул чуть полопавшимися краской ногтями по столу, сгребая с него сигареты, и тяжёлым шагом подбрёл на балкон. С самого начала от выбора у него была только лишь слабенькая иллюзия.

***

Невыcокий домик почему-то не показался Сонхва странным на первый взгляд. В общем и целом, он попросту юркнул внутрь, тихо прикрывая за собой дверь и сверяясь с данными, изложенными в коротком сообщении, что осталось без ответа где-то в ночи. Вверх по лестнице, оглянуться на странненький порожек неподалёку от пролёта, вверх снова. Третий этаж, шестой офис по коридору, шаркнуть ногами по жёсткому ворсистому коврику у него, глубоко вздохнуть. Так, будто всего-то идёшь к старому другу на чай. Зудящего вовсю волнения, что странно, не было. Выражение, коим Хонджун одарил его в тот вечер за парой так и не истлевших сигарет и плотным шумом непонятно где – но точно – за спинами, – агрессивно ворочалось и толкалось пульсацией в грудине, стало слегка тяжело дышать. Сонхва так и застыл в проёме, крепко хмурясь и похлапывая себя по одежде. Он огляделся, тут же с сожалением вперившись взглядом в то, что искал. Неизвестно, на что надеялся – что Хонджун уйдёт, скажем, за кофе, оставив своё местечко распахнутым для всех, кто пожелает? Сонхва усмехнулся, со случайно подобравшимся к горлу вызовом так и не отводя взгляда. В весьма просторном помещении, заставленном, однако, не слишком густо, тяжело веяло уже остывшим перегаром и чем-то прогорклым. Хлипкий искусственный цветок покачнулся, когда оказался случайно задет локтем. Всё это было прекрасно видно периферическим зрением, нехило так оттягивающим внимание. … и тогда он очнулся. Хонджун тихонько ругнулся под нос – так показалось, в любом случае – и сложил руки на груди. Очевидно, он чувствовал себя на всю сотню рыбой в воде, встретившись с померкшим отголоском прошлого лицом к лицу вот так, теперь уже заведомо зная, как это произойдёт, к чему это приведёт. Зная его замашки, с лёгкостью можно было бы подумать, что всё их вынужденное времяпровождение так или иначе спланировано… по крайней мере, продумано до кусочков более крупных, чем мелочи или что бы то ни было ещё. Всё было ясно по одному лишь взгляду. Сонхва ненароком вздрогнул, когда по загривку мелко пробежали мурашки. Они бы так и не сдвинулись с отправной точки перед гипотетическим взрывом, если бы надуманный призрак прошлого не решился заговорить первым: – Что пялишься? – скосив губы, со свистом выдохнул он и поднялся на ноги. Язык нехотя заворочался, распробывая, что бы такого выдать, и Сонхва намеренно нахохлился. Ответ не заставил себя долго ждать. – Нравишься. Давай обойдёмся без всех условностей. Я не то чтобы горю желанием задерживаться здесь надолго в свой выходной, – о том, что у младшего, по идее-то, также был выходной, мозг решил тактично умолчать. Тем же проще. – Вот как? – Хонджун поправил несчастный цветок, задерживаясь на нём пальцами так, будто изо всех сил пытался удержать свою насмешливую маску покрепче. Причём она, как помасленная, всё выскользала из рук, и просевшая в морщинки кожа у бровей прекрасно это подтверждала. Сложно было сказать, насколько велико было противоречие между разными сторонами первого впечатления от такого Хонджуна, повзрослевшего и потерявшего краски. Если раньше он то и дело прямо-таки дышал светом, золотистым и согревающим, даже если на улице стоял нестерпимый мороз, а на его плечах ничего, кроме тонкой простыни, не лежало, то теперь все эти красочные разводы сохранились только в поблёскивающих железках на его вусмерть уничтоженных ушах. Даже яркие алые бусины, вплетённые в одну-единственную косичку, слабо спасали – они с трудом походили хотя бы на выцветший до розового металл. Даже непонятно, получилось бы приписать всё это к взрослению, к тому, как Хонджун просто-напросто вырос и теперь походил на пыльную статуэтку-сувенир от безымянного родственника в далёком-далёком детстве. Он не изменился внешне, лишь слегка отрастил волосы и принялся собирать их в хвост, всё так же выпуская тонкую косичку-верёвочку красоты ради, немного оброс грубостью черт лица, теперь вовсю сверкая мимикой оттого, как явно заседали в морщинках тени. Вон, стиль одежды – и тот не менял, разодетый в кричаще броские широкие вещи, очевидно надеваемые не в первый и не в пятый раз. Некогда белые носки его кед всё так же были потёрты чёрными полосами. И всё же – изменился. Помрачнел всякими способами, какие только нашёл – будто специально искал. Даже руки казались уже не кровоточащими яркой горячей кровью, как в первые дни с гитарой на руках. Они бледнели мозолями, неестественно светлые на фоне обыкновенно смуглой кожи, теперь растерявшей все свои краски. Не выдержав, Сонхва мотнул головой и едва не подавился вдохом, стоило Хонджуну приблизиться и улыбнуться до странного просто. На него хотелось огрызнуться, лишь бы не смел раскапывать осиное гнездо, которое давно молчало. Они не имели ничего общего столько лет – и теперь не станут. Не о чем им больше разговаривать. – Ага, представляешь? – едко отозвался Сонхва, вздёрнув подбородок, и шагнул ему навстречу, дабы не оставаться в долгу. Впрочем, Хонджун ничуть не смутился этого, стоически выдерживая его весьма, весьма недовольного вида. Было бы славно, ущеми это хоть грамм гордости внутри, вот только она не походила на всё то же зыбкое переживание не пойми о чём, мирно посапывая и тем самым не давая о себе знать. Сглотнув этот неприятный осадок собственной реакции, Сонхва сунул руки в широкие карманы и нащупал зажигалку. – Быстрее начнём – быстрее закончим. И я уйду. Ты же сам не в восторге? – Да мне откровенно наплевать, честно говоря. Пока мне платят – смысла трястись о чём-то нет, – он вдруг застыл и вскоре коротко рассмеялся. Пугающее смирение сквозило отовсюду, даже из гладких блестящих стен студии, словно место пропиталось духом своего хозяина настолько, что уже никогда и никакими способами не выветришь. Хонджун замер на несколько секунд, весело прищурился и рывком отпрянул, теперь поддёрнув подбородок. – Забавно, да? Тот, кто… – Давай приступим, – с нажимом прервал Сонхва, сбрасывая джинсовку и оставляя её на кресле, с которого младший поднялся совсем недавно. – Что мне нужно делать? Все эти насмешки и попытки оставить друг на друге зацепки должны были остаться тлеть, вырванные на корню. Призрак не был тем светлым и тёплым силуэтом из прошлого – тот человек во всех этих воспоминаниях и остался, продолжая согревать силуэт другой, такой же счастливо выдохшийся и ещё умеющий мало-мальски мечтать. Призрак не был его младшим, призрак был Ким Хонджуном, на коего с немеющим восторгом смотрел Чонхо. Как и тот мечтатель никак не соотносился с Пак Сонхва, тихо курящим в перерывах с Уёном, лишь бы отойти от давящей нехватки мотивации. Они, определённо, были другими – совершенно чужими и никогда не знакомыми людьми, вынужденными встретиться несколько раз лишь по чужой инициативе. Не более. Хонджун не заставил себя долго ждать, обрывая каждое желание неприятно рассмеяться или хотя бы ухмыльнуться. Набравшись серьёзности, он выдохнул и с бесцеремонностью полного наглеца переложил чужую джинсовку на крошечный диванчик так, что её рукав грустно сложился на полу. Скрипнув зубами, Сонхва остался молчать. Усевшись на своё законное место, Хонджун отвернулся к столу. Долго шелестел бумагами, перекладывал какие-то неуклюже сложенные стопки туда-сюда, причмокивал губами и качал головой так, что чёлка потряхивалась. Весь он скрылся за спинкой кресла, и теперь только-таки затылок с редкими и случайно заброшенными прядями чёлки торчал из-за неё, смешно выцветая под белыми лампами. Даже волосы до сих пор красил… как только не отвалились, подумал Сонхва между делом, и вдруг кресло резко развернулось обратно к нему. – На, – просто бросил Хонджун, глядя в какие-то бумажки и не обращая на него совершенно никакого внимания. Перепроверял, – спой-ка мне это. Сонхва с готовностью настоящего профессионала – лицо терять чисто из гордости было не к месту – поднялся с места и направился к неприметной дверце в комнату звукозаписи, как вдруг его окликнули: – Куда ты? – А мне что, прямо здесь петь, что ли? – хрипло спросил он, улыбаясь себе под нос. Обернуться показалось лишним. Видеть ещё это насмешливое выражение иной раз… – Ну, лучше уж здесь, чем в комнате персонала. Устал уже? – в чужих словах густо просачивалась язвительность. Не упуская из виду необходимость удерживать себя в абсолютной незаинтересованности, Сонхва бегло оглядел помещение и свернул чуть вбок. Красивая, просторная комната дыхнула в лицо холодком. Теперь Хонджун звучал приглушённее былого, да и весь его вид был более прозрачным, несуществующим, через стекло-то. В какой-то мере это немного успокаивало. Можно было представить, что по ту сторону совсем неизвестный человек, просто любящий неуместно подшутить, притом не пытаясь задеть. – Какой послушный. А вот потяжелевший во времени взгляд ни на секунду не менялся, даже если смотрел он через преграды и не мог точно сфокусироваться на выбранной точке. Сонхва цокнул языком погромче, лишь бы высказать всё своё мнение, и надел наушники. Хонджун что-то колдовал, почему-то практически не сводя с него глаз. – Боишься, что сбегу? – поджав губы, спросил Сонхва. – Чего пялишься-то. Ответа не следовало; видимо, сочинять идиотские ответы младшему наскучило. Или же пока было не до этого. По крайней мере, некоторое время – не следовало. Рано или поздно им всё равно бы пришлось снова подать голос, и Хонджун в этом преуспел уже во второй раз. Честное ноль к двум осталось неозвученной насмешкой. Браво. За все эти годы не только в музыке преуспел, но и в превеличенно-грубых нападках. – Чем играть со мной в гляделки, – наконец он окончательно заинтересовался тем, чтобы настроить что-то у себя в крошечном сплюснутом ноутбуке. С исчезновением его глаз стало легче дышать – Сонхва успел соскучиться по вдоху полной грудью за эти жалкие секунды, – вот только переживания неизвестно о чём глухо ударились о желудок в который раз, – лучше бы посмотрел, что петь будешь. Моё время денег стоит, и не думаю, что… – Без тебя знаю, – буркнул Сонхва, прочистив горло. Тяжёлые тени вернулись всего на мгновение, отражая какое-то странное отторжение. – Дурацкая у тебя привычка эта, перебивать, когда другие говорят. – Смотри только не обидься. – И не думал. Что ж, споёшь для меня? – до мерзкого игриво пропел он, так и не переставая смотреть в ноутбук. Захотелось его придушить – только самую малость. И всё-таки Хонджун лучше прочих умел выводить из себя. – Для тебя – ни за что, – отрывисто отозвался он, снова вглядываясь в косо нарисованные ноты перед ним. – Не заигрывайся, я всё это делаю лишь ради группы. Твой талант, каким бы он огромным, как говорят остальные почему-то, ни был, меня интересует едва ли больше случайных прохожих на улице. – Ради денег ты это делаешь, – устало вздохнул Хонджун, подключая, наконец, всё необходимое, глазами всё ещё оставаясь в мониторе. – Ну, ладно, для них-то споёшь? Давай, – он хихикнул, без предупреждения включая музыку. Сонхва весь скривился, пытаясь налепить на себя все ошмётки желания сбежать как можно скорее. Впрочем, то, что от него требовали, не казалось какой-то совсем непосильной задачей. Отсчитать все паузы, прочистить горло – распеться ему почему-то не дали, да уже поздно было возмущаться, – бегло пробежаться по всему, что предстоит, в последний раз, взять весьма комфортную вибрирующую ноту и контролировать её, пока та восходит к чуть ли не кричащим верхним. Нужно отдать должное, Хонджун, видимо, обращал какое-никакое внимание на него там, на свадьбе, в итоге дав удобную и лёгкую партитуру для исполнения. Если бы он ориентировался исключительно на воспоминания, рассудил Сонхва, – ноты были бы выше, а перепады между ними – резче. Слава кому бы то ни было, подумал он, переходя на нижний регистр, что младший соизволил не измываться лишний раз по поводу курения и прочего-прочего-прочего. Стоило только подумать о том, насколько всё хорошо и успешно проходит, как голос вдруг оборвался, съезжая практически на тон ниже, и глаза беспокойно нашли Хонджуна сразу же. Он казался таким же задумчивым и ровным, как и на момент начала этой сумбурной песни, но Сонхва зачем-то окружил себя ворохом мыслей о том, что именно тот сейчас думает о нём, смеётся ли, скрывая губы за ладонью. И голос снова дрогнул, теперь вдруг охрипнув. И ещё. Раздражаясь, Сонхва сорвал с себя наушники и пылко воскликнул, так громко, что Хонджун наверняка слышал его, будто они находились совсем рядом, и не было никакого стекла. – Не смей насмехаться надо мной! Младший хмуро поднял глаза, и Сонхва аж отшатнулся от того, какими скучающими и остекленевшими они были. Ни доли улыбки, ни доли веселья. Только суровая, металлическая серьёзность. – Разве я что-то сказал? – пусто вздохнул он, качая головой и упираясь ладонями в стол, лишь бы откатиться в кресле чуть дальше. Полностью игнорируя его странное копошение, Сонхва едва не ударил себя в грудь, вспыхнув сильнее: – Да ты, придурок, думаешь, я не вижу, как тебе хочется заржать? Я не могу, – он обессиленно застонал и нервно растёр лицо в ладонях, – работать с тобой. Ты меня из себя выводишь. – Что ж, – Хонджун возвратился к нему глазами, что-то перебирая в руках, – тогда желаю тебе побольше самообладания. Нам ещё не раз нужно будет встретиться. Сонхва опешил. – Чего? – А что, ты думал, побренчишь мне тут, и я отстану? Не-ет, не так всё просто. Нам предстоит вот эту, – он ткнул пальцем в стекло, тонко улыбаясь, – песню отполировать так, чтобы ты смог взять её на вступление. – Эту песню? – не веря самому себе, Сонхва практически захлебнулся возмущением. – Она же совершенно неинтересная. Хонджун понятливо покивал, наконец, вытаскивая из-под стола то, что выудил из своей импровизированной свалки в углу студии. Это оказалось маленьким, практически детским синтезатором, ко всему прочему, обклеенным какими-то идиотскими цветастыми наклейками. Это было… в его, Хонджуна, духе. Тело так и тянуло отвернуться от этого зрелища. Иначе казалось, будто снова выйдет солнце и всё между ними обратно потеплеет. Сонхва знал – не потеплеет. Нечего тешить себя надеждами. – Она неинтересная знаешь, почему? – Хонджун деловито погладил крошечное устройство пальцами, что-то на нём отщёлкивая. – Потому что ты не вкладываешь душу. Ты звучишь ровно, попадаешь в ноты – пока не начал волноваться непонятно о чём, конечно, – уверенно держишься на середине первой октавы, что удивительно, при твоём-то хриплом голосе. Что-что – а его ты точно не прокурил напрочь, и слава богу. М-м, вот только, – он едковато заулыбался, глядя исподлобья, – не чувствуешь ни черта. Поёшь механически, эмоций – ноль, и при этом всё равно называешь песню неинтересной. У всякой музыки есть душа, но её нужно в эту музыку вложить, ага? Про что текст, ты читал? – Дичь какая-то, – честно признался Сонхва, наклонив голову. – Тут сплошная околесица. – А вот и не-ет. Ещё раз перечитай. Удивительно, но буквы от веского замечания не переменились, и ноты не стали активно плясать. Лист так и глядел покоцанной ручкой белизной на него, оставаясь полым и абсолютно никакущим. Сонхва свёл брови, пытаясь выцепить хоть одну мало-мальски имеющую смысл строчку, но так и не понимал связь между словами, между целыми предложениями; и это-то Чонхо называл талантом? Набранные от скуки буквы, никак друг с другом не сопоставимые? – Что, настолько всё плохо? – победно поинтересовался Хонджун, на пробу ткнув в синтезатор. Тот издал писклявый, но весьма неплохой, стоило отдать должное, звук. – А теперь послушай-ка меня. Он принялся слегка неловко наигрывать то же, что мгновениями ранее звучало в наушниках, и сделал глубокий вдох, прикрывая глаза. Оставаясь хмурым и непроницаемым, Сонхва слегка разомкнул пересохшие губы и поднял взгляд к белёсым лампочкам в потолке, пытаясь пропустить каждый звук через себя. ... и вправду: Хонджун, добавляя отрывистость на особенно светлых словах и, напротив, плавность вливая в те, что из нежных, звучал совсем по-другому. Да, его голос тоже слегка похрипывал, не натренированный, да он так же содрогался иногда и неумело брал верхние ноты, но всё же – был совершенно другим. Стараясь не закрывать глаз, Сонхва не заметил, как мелко улыбнулся радостному, лёгкому звучанию. Он и не помнил, чтобы Хонджун так непринуждённо, без единого намёка на натугу, пел, просто разрешая себе плыть по течению и ничуть не смущаясь фальшивых неидеальностей. Он словно витал где-то над нотами, даже если они слегка гнусавили местами, поддёргивая каждую так, чтобы звучать резко и открыто. Совсем не профессионально, но, подумалось Сонхва, в этом и была прелесть именно этого текста. Свободного, воздушного… Текст этот так и дышал раскованностью, и ею же дышал Хонджун, неслышными рывками набирая в себя воздух. Вот так, не видя отрешённости, коей тот набрался на пару со взрослением, рыжеватые картинки, поцелованные летом, чуть мятой киноплёнкой вертелись в голове. Будто вот, вот, сейчас, он опустит глаза – и увидит, что всё это время каждый из них сидел на кровати, плотно соприкасаясь коленями и занимаясь каждый своим. Кто натягивал струны, кто – восхищённо на это смотрел. Кривовато бренчала гитара, сипел недавно переболевший голос, смех разрывался ярким эхом. Мир так и остаётся понятным и персиковым. Не было никаких долгов, никаких ссор и никакой группы. Были только они вдвоём, безудержно горящие идеей.

Подожди, куда ты?

Молодость моя…

Пение резко оборвалось, Сонхва даже глаза округлил от того, как неудачно раскололись приятные солнечные картинки, и им на смену пришла всё та же прогорклая студия, слегка отдающая холодком. Хонджун, слегка покрасневший, хлопнул себя по бёдрам, вытирая мокрые ладони о штаны, и поддёрнул бровь. – Вот так. Слышал? Горло свело, и едва ли это можно было списать на желание покурить. Нет-не-ет, это было совсем другой болью. Ностальгией, что ли? Даже если напичкать себя самоуверенностью, сложно заглушить былую ранимость. Даже если та обросла льдом, Хонджун, в конце концов, всё ещё был мастером по преодолению каждого препятствия в разговоре. Он, может, делал это неосознанно, не хотел быть живым подтверждением того, что они могли разойтись физически, но никогда не – пообрубать все связи. Не хотел – да вот, делал. Тяжело сглотнув, Сонхва кивнул, заправляя волосы за уши. – Слышал. Хочешь сказать, – а желание зацепить всё же никуда не делось, – мне стоит побольше фальшивить? – Если это будет с чувством, с душой, то можно, – ничуть не смутившись, ответил Хонджун, затягивая хвостик покрепче. – Видишь ли, я не могу назвать себя гениальным вокалистом, и петь умею только где-то на основах, но я всё своё насквозь через себя пропускаю. Ага? Насквозь. Просто, не знаю, подумай об этом на досуге. При мне, наверное, ты ничего выдать не сможешь такого. Дома попробуй. Один живёшь? – С тем самым бэком. – Ну, вот и замечательно. Пускай он тебя послушает и своё мнение скажет. Творчество же – это как заплатчатое одеяло, – он говорил с таким знанием, что стало даже неспокойно. Когда это тот мальчишка успел так вымахать? – Абсолютно всё собирается из чужих советов. Один сказал – ты подумал, надо ли оно тебе, запомнил, отложил. У другого подсмотрел – прикинул, подойдёт ли, запомнил, отложил. И на выходе получается то самое одеяло, причём ни на кого другого не похожее. Люди развиваются за счёт дру… Он вдруг застопорился, прижимая пальцы к виску и жмурясь. Сонхва даже не заметил бы этого жеста, не остановись Хонджун на полпути. Непонимающий взгляд того, кажется, совсем не напряг, и теперь можно было беспрепятственно осмотреть сомнительно скорчившееся лицо в, видимо, какой-то боли. По-хорошему стоило спросить, и Сонхва практически вывел себя к тому, чтобы подать хоть какой-нибудь звук, но Хонджун резво вскочил с кресла, так и массируя несчастную голову. – Ты понял меня, – твёрдо сказал он, подхватывая телефон со стола. – Твоё счастье, я отойду на некоторое время. Можешь потренироваться как раз, а потом посмотрим, что ещё можно сделать с твоими бедовыми хрипами. Дверь со скрежетом распахнулась, и, пока он копошился на входе, пытаясь перешнуровать кеды, Сонхва выглянул, цокая языком: – И надолго ты? – решил оставить при себе свои переживания. Взгляд, которым его смерили, практически не был похож ни на один из тех, какие Хонджун использовал ранее. Этот был… открытым и слегка даже спокойным. Никакой стали, никакой насмешки. Помедлив немного, он усмехнулся, разгибаясь и окончательно выходя за дверь. – Минут десять. Задаваться вопросом, на кой чёрт было поднявшееся на душе банальное волнение вмиг улеглось, как-то не пришлось к слову. Сонхва только неопределённо махнул рукой напоследок и, дождавшись хлопка двери, ломко встал на первую попавшуюся ноту. Так, примериться.

***

Они тяжело ввалились в гримёрку, душную и тесную, едва не вжимаясь друг в друга в смутной борьбе, кто же первым попадёт внутрь. Пахнуло сигаретами, кто-то из хёнов растолкал всех, кого бы только ни встретил, и по итогу успел вальяжно разлечься прямо во весь диванчик, и без того заваленный вещами, раскрытыми косметичками, упаковками струн и мотками эластичных бинтов. – Хёнджэ! – полностью забивая на всё приличие, Хонджун аж сжал кулаки, смеясь ярко, но с ощутимой угрозой. При взгляде на одну только эту сцену сердце ухнуло вниз, Сонхва чуть не потянулся пальцами к горлу, дабы прощупать, способно ли оно ещё дышать, или так и осталось на сцене среди тускловатых фонариков. Не прямо-таки рок-звёзды, конечно, но и так неплохо. Хён показал язык и показательно растянулся куда сильнее, раскидывая свои долговязые конечности без стеснения. Это воззвало к достаточному объёму совести, чтобы кинуться оттаскивать уже было приготовившегося к прыжку младшего. Сонхва расхохотался ему на ухо, плотно прильнув к горячему уху щекой, щека смялась о то и дело дёргающуюся голову, кажется, что-то истошно орущую; но звуки исчезли. Немая сцена развернулась и застыла чёрно-белыми кадрами, притом неумело вырезанными. Хён остекленел и лишился всего лица, только пухлая нижняя губа едва-едва выделялась на бледной коже, Хонджун нелепо вырывался и перекатывался на его же, Сонхва, руках; но децибелы совсем себя изжили, ударившись в ноль. Нахмурившись, он попытался развернуть трепыхающееся тело к себе, что, впрочем, не дало абсолютно никакого результата. Только чужой рот то и дело странным тёмным пятном распахивался и стукал зубами, как бы пытаясь что-то произнести, но не выдавливая ровным счётом ничего… В груди болезненно сжалось и похолодело, судорожный выдох слетел с губ, и нависший над ним силуэт Сана приобрёл какие-никакие очертания. Он почему-то был раздет наполовину, светя своей крепкой задницей по всему дому, что Сонхва даже сквозь сон подметил, дёргая губами. – Нахера голый надо мной стоишь? – грубо и хрипло спросил он, борясь с необъяснимым беспокойством. Словно убедившись, что всё в порядке, Сан со вздохом отошёл, падая на высокий барный стул, предварительно развернув его спинкой вперёд. Сжав серебристые металлические перекладины меж бёдер, он нахмурился: – Думал, в душ схожу, пока ты спишь, а вот, смотрю, ворочаешься странно. Подумал, не случилось ли чего. – Устал, наверное. – Тебе снилось что-то? – непроницаемо поинтересовался Сан, не став медлить, как любил это делать. Сонхва приподнялся на локтях, с трудом перенося лёгкое головокружение. Он так и не поел по возвращении домой, лишь упал на первую попавшуюся поверхность и отрубился. Хонджун, к слову, вернувшись, до странного просто смирился со всеми его изъянями, больше не подкалывая с прежней грубостью. Но выжал из него, стоит отдать должное, все соки. – Чего это? Заволновался обо мне? – ехидно хмыкнул он, промаргиваясь, пока взгляд не стал чистым и ровным. На лице напротив сияло недоумение, впадая складками по обеим сторонам от губ. – А что, если да? Ты бесишь иногда до трясучки, думаешь, что никому нет до тебя дела. Ну, может, мы и не лучшие друзья, но люди же, в конце концов. Почему я не могу побеспокоиться о тебе? – Побеспокойся о… своих партиях, – мягко отрезал Сонхва, присаживаясь и растирая щёки. Они как-то до идиотского неуместно горели. Не заболеть бы. Рассмеявшись, Сан покачнулся и крепче схватился пальцами за стул, размеренно постукивая ими и кивая. – Беспокоюсь, беспокоюсь, не трясись. У нас есть ещё немного времени до репетиции. – Ни разу не видел тебя реально что-то делающим, – резонное. – Ты только тру-крайм горазд смотреть и меня раздражать. – Эй, не будь жопой. Честное слово, я всё исправлю до вторника, – Сан аж стукнул себя в грудь, попутно разворачиваясь слегка и где-то там копошась. – Сам-то чем похвастаешься? Замерев на полпути к стакану воды, что младший тут же учтиво протянул ему – будто шокирующую информацию готовил услышать, вот, ваша вода, а ещё присядьте, пожалуйста, иначе, боюсь, коленки подведут, – Сонхва с опаской глотнул воздуха, всё же роняя руку на подогнутую под себя ногу. – В смысле? – Ну, ты ведь был у того продюссера, да? Вымотал же он тебя! Никогда бы не поверил, что смогу застать тот момент, в который ты уснёшь, не бродя по дому лишние пару часов. Даже окно не открыл. Даже не покурил! – это было… что ж, весомо. – Когда это вообще случалось, чтобы ты не курил перед сном? Или что, бросил, наконец? Сонхва тряхнул головой, всё-таки забирая воду и гулко роняя её в пустой желудок. Тот моментально отозвался глухим ворчанием. Хотел, очевидно, что-нибудь ещё. – Не-а, не дождёшься. Но продюссер этот… и впрямь, эм, – избирательно выталкивая слова, он чуть ли не откашливал каждое, настолько тяжело это почему-то давалось. Ещё и под пытливыми глазами, что сканировали, казалось, каждое его действие – того гляди, составит психологический портрет и выцепит каждую ложь, каждое слово, которое не было произнесено до конца. Скажет, мол, сядь ровно, не скрещивай руки, а то я вижу, как ты боишься. Я всё-ё знаю. Тебе кажется – нет, а я – знаю. Вот только Сан всё же молчал, продолжая без эмоций глядеть на то, как Сонхва тыльной стороной ладони нервно тягает губы во все стороны. – Уверенный в себе человек, я бы сказал. Он знает своё дело. – Да ну? – восхитились в ответ, слегка придвигаясь ближе, даже перевешиваясь через низкую перекладину-спинку. – Расскажи-расскажи, что там такого с тобой делали. А не то я поверю, что пытали. Сонхва фыркнул себе под нос, надавливая на веки. Руки скользнули от прикрытых глаз к волосам, засечали их – надо же, аж пот проступил, – дёрнули за кончики и остановились на плечах. Массируя чуть забившуюся кожу на задней стороне шеи, он отвёл глаза и вдруг выпустил все слова до единого в одно большое никуда. На ум ничего не шло. А что, собственно говоря, они делали? Хонджун всего-то дёргал его тут и там, где-то советуя смягчиться, где-то – ругая за фальшь. И плевать ему было на то, что сам же говорил, мол, осечься где-то получится без проблем, если чувствуешь. Сонхва как-то не задумывался о том, почему к нему приставали банным листом и постоянно прерывали, он в целом абстрагировался и витал в совсем другом измерении, механически следуя каждому совету. И тут осенило. Хонджун просто-напросто выточил из него нечто, полностью подходящее под его, скажем, стандарты. Не так… он советовал, разумеется, он советовал, кивая и одобрительно поджимая губы, когда слышал изменённый на десятках черновиков вариант, который смело можно было обозвать чистовым, но так или иначе все эти советы приходили к бездушной копии. Он подавал голос, щёлкая клавишами – Сонхва повторял. Он вёл подбородком, выдавая более напряжённый звук – Сонхва повторял. Он ругал – Сонхва… повторял. В полой от чего бы то ни было голове, конечно же. И вот, несколько часов остались потраченными впустую, ведь ни мысли о чём-то неправильном не проскочило, если мозги и были напичканы чем-то, так это исключительно желанием поскорее вырваться из этой душной студии. В ней стоял холод, но невозможность дышать всё равно лезла изо всех щелей. Потому что настроение так или иначе задал именно Хонджун. Сан дёрнул бровью, стоило лицу старшего брезгливо перемениться. – В чём дело? – озадаченно поинтересовался он, и Сонхва силой вырвал из себя эти ошмётки неприязни. Не с корнем, но, подумалось ему, на время и так сойдёт. Надо же, его, главного вокалиста, того, кто собственными руками сколотил группу и тащил её куда повыше, под себя подмял какой-то там продюсер. Ещё и за деньги. – М-м, – он тряхнул волосами, подрываясь с места. Кулаки аж зачесались, настолько осознание мерзко обтекло каждый уголок в теле, – ничего. Он просто дал мне несколько советов и дал попробовать какую-то его песню. – И как? Врать не хотелось. – Хороша, – всё, что он выдохнул из последних сил, пытаясь глазами отыскать пачку сигарет. Что-что, а композиция была неплоха и совсем не виновата, из-под чьей руки вышла. В самый раз для рядового выступления. Сигареты он, к слову, видимо, так и забыл в карманах джинсовки; спасибо хоть, что голову не забыл. А то так и продолжил бы скакать под чужую дудку, как обезьянка. Даже в горле защекотало. И это ему нужно было называть Хонджуном? Его-то? Человека, который наигранно давил улыбочку, что-то клацая в своём оборудовании, пока пытался загнать чужое в свои рамки? Не он ли так упорно кричал о важности индивидуальности? А теперь, видимо, штампует подделки, все похожие друг на друга и не знающие оригинал в лицо. Злость, кипя, бурлила по мышцам, создавая какое-то расплавленное месиво, кашу, не позволяющую двигаться чуть плавнее, чем рывками. Сонхва и не знал, что его настолько легко вывести из себя. И вот: всегда гордившегося своим стилем, своим, в конце концов, голосом, человека просто-напросто осадили и прижали, как надо кому-то там – не ему самому. И он, дурак, ни слова не сказал, пусто и слепо бредя следом за единственным огоньком в звенящей чёрной пустоте. Огонёк-то коптил. – Я покурю, – в тишину оповестил он, поспешно смываясь. Лишний дым, к слову, помог процентов эдак на десять. Остальное так и осталось раскачиваться, наполняя приевшееся спокойствие густым недружелюбием.

***

Волнение осталось валяться смятой калькой где-то между вторым и третьим выступлением бок о бок с новыми людьми, так и норовя попасться под ноги временами. Не то чтобы это волновало слишком сильно – пни куда-нибудь в сторону, и дело с концом. О чём переживать, в самом деле? Все глазеющие люди, всё-таки, были незнакомыми и безликими, даже их смех трещал эхом, теряясь в звуке из колонок. Сонхва перестал пытаться разглядеть эмоции, были они хорошими или нет, какое-то время назад, смирившись со своей бессильной куриной слепотой, и теперь только изредка облизывал глазами белеющие в темноте силуэты, чьи рты иногда раскрывались чёрными крапинками. Что его волновало куда больше, так это Юнхо под боком, он с самого начала был бледным настолько, будто ещё чуть-чуть – и грохнется посреди их ёмкого приветствия, прежде чем приступить к делу. Не хотелось как-то тратить время на то, чтобы оттащить его к воздуху. Перед ними, выступив чуть вперёд, доброй улыбкой тянул губы Чонхо, размеренно вещая в микрофон. Калька с хрустом попыталась развернуться, и Сонхва глотнул больше воздуха, чем прежде, ведя взглядом по каждой расслабленной фигурке в свете софит. Минки часто облизывался, почёсывая бедро, Уён щурился на свои потёртые от старости клавиши, стоя столбом, Сан одними губами, кажется, повторял текст. Юнхо пялился в одну точку, сильно подрагивая то бровями, то верхней губой. Благо, тянуться до него было не так далеко. – Порядок? – просто спросил Сонхва, нарочно понизив голос, лишь бы Чонхо не услышал. Дёрнувшись, как от тока, Юнхо словно покраснел на мгновение, его шея аккуратно пошла пунцем от смущения. – Что, херово выгляжу? – слабо усмехнулся он, стараясь не смотреть в глаза. Сонхва приподнял бровь, возвращая внимание к своей гитаре и прикидывая, что взять с Сана пример стало бы неплохой идеей. Всё-таки, в репертуаре было что-то, чего они никогда не исполняли. И никакой Хонджун не сможет воссоздать идеального робота из ещё не протестированного пластика. Хмыкнув, он мысленно поднял бедную скомканную бумажку, повертел её в пальцах, закинул в самый-самый дальний угол. Это было лишним. – Да не особо, – более без интереса произнёс он, едва заметно выгибая пальцы, как если бы жал ими по струнам. Юнхо мило улыбнулся, почёсывая затылок. Приветствие подходило к концу, и дым-машина начала громко плеваться дымом, запах удушливой химии застлал пол, прикасаясь к оголённым щиколоткам. – Ну вот и славно. Значит… посильнее нажать на связки, вступить уверенно, но не крикливо, провести несколько строчек ровно, не пытаясь выдавить из себя что-то необычное, на нижних нотах прибавить громкость; а, точно, ещё не пропустить вступление, Уён всегда обрывает ноты слишком рано, и приходится брать всё в свои руки. Прислушаться к Сану, он с самого начала хорошо задаёт тональность, да и, наверное, не потеряется в трёх берёзах. Выдержит всё, что необходимо, чтобы не сфальшивить. Ближе к припеву расслабить горло, не пытаться излишне истерить, петь просто, раскрепощённо, слова не съедать. Да и в целом… всю песню вести без резких перепадов. Ровно, чётко, как по часам. Держать темп. Слушать остальных. Доверять остальным… Ясный, как день, план лежал в голове и даже не думал оттуда вылетать, но Сонхва всё-таки на свою кальку оглядывался. Зал разошёлся аплодисментами, даже засвистел кто-то, и только когда Чонхо преспокойно прошёл мимо, ударив расслабленной ладонью в грудь, Сонхва очнулся от своих мыслей. Комично круглые глаза Сана окончательно выдернули его, и ноги сами по себе отошли от своего негнущегося состояния. А что оглядываться? Хотеть бежать от безликих людей, чьи глаза и вполовину не были такими сверкающими, как у кого угодно на этой сцене? Сонхва тихо засмеялся, проверяя штатив и щёлкая по микрофону. Ну уж нет. Пара стуков из-за спины, негромкий выдох и точно такой же глухой удар по микрофону, лёгкий звон в колонках – и сердце само по себе заходится. Даже было давший о себе знать адреналин выветрился. Чья-то вспышка от, очевидно, фотографии ничуть не смутила, всё-таки, белый свет под ногами её знатно глушил, заставляя периферическим зрением сконцентрироваться на себе. Ломаные – специально настраивали, возившись всей группой добрую четверть репетиции – звуки без задержки побежали вверх и ритмично заколотились у перепонок. Руки без ведома собственного хозяина потянулись к микрофону, слишком рано его обхватывая, и Сонхва зачем-то гулко выдохнул прямо в него, наконец, поднимая глаза. Что-то безликое в зале вдруг приобрело свои черты, и обида лениво заворочалась на душе. Это было бессмысленно, если подумать… Хонджун слишком занятой и высокомерный, чтобы посещать эти дешёвые выступления, ехать на другой конец города, лишь бы посмотреть, как по итогу справится подопечный. Вот только Сонхва почему-то в этих чертах явно видел те тонкие губы, изогнутые в усмешке, тот тонкий нос, что то и дело подёргивался, те опустошённые глаза, смотрящие насквозь. Выцветшей бусины, да и косички, у лица не было, напротив, его обрамляли длинные чёрные волосы, выпущенные из какого-то странного подобия пучка. Хонджун собирал волосы исключительно в хвост. Да и волосы у него были светлее на несколько тонов. Не смутившись своего дыхания, раздавшегося по всему помещению, Сонхва сильно тише набрал воздуха, прислушиваясь к тому, как Уён – ожидаемо – обрывает задуманную протяжной ноту; отсчитал долю секунды и вступил. Вступил не вовремя. Чонхо, привыкнув к этому, даже не подумал подстраиваться, как и кто бы то ни было другой, но недоумённый, даже напуганный взгляд Юнхо упёрся в спину. Сонхва быстро замедлился, растягивая совершенно не имеющий смысла слог, и остро вперился глазами в этого ни в чём не повинного парня в толпе, пририсовывая ему пару родинок и скулы повыше. Если расфокусировать зрение, софиты прекрасно исправили волосы, придав им чуть более глубокий, чем охра, оттенок. Ну, вот и он. Хонджун собственной персоной, даже если на деле это был пьяненький зевака, разинувший рот, аки Сиса. Невольно улыбнувшись, Сонхва даже не заметил, как ощутимо сфальшивил, не сразу понимая, что стоило бы поругать себя. Разве этому его учили? Разве это говорили? Обессиленная злость проступила каплей, быстро скатившейся по виску, даже венка, кажется, от натуги проступила – настолько чувствовалось напряжение в челюстях. Они будто заледенели от ошибки, за которую Сонхва в жизни не стал бы себя ругать, а теперь именно этим и занимался… Держать темп. Слушать остальных. Лицо в толпе расплылось на мгновение, скоро обретая полную свою форму, именно ту, что бросало штрихами сознание. «Хонджун» лукаво улыбался, не отворачиваясь, пытаясь заглянуть прямо в душу. Держать темп… Нервозность некстати защипала пальцы, дрожащие и без того. Вдруг слабое копошение раздалось позади, даже если музыка была слишком громкой, чтобы услышать хоть какой-то шорох. Казалось, все чувства настолько обострились, что можно было оценить, насколько надсадно смеётся кто-нибудь на улице за очередной сигаретой. Вот бы сигарет… – Тихо, – раздалось из-за спины, когда за одежду слегка дёрнули. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что басист намеренно пропустил ноту, чтобы оторваться от струн и почти ощутимо ткнуть меж лопаток. Если бы у Сонхва было чуть меньше выдержки, он бы непременно сбился от этого, но эти люди слишком долго находились рядом, мерцая приевшимися силуэтами. Сан распознался моментально, его твёрдая, приводящая в сознание интонация. Почувствовал, должно быть. Переведя дыхание в небольшом перерыве перед пред-припевом, он оскалился. Толпа так и сливалась в единое целое, выталкивая из себя только этого самого «Хонджуна», теперь застывшего сплошным сгустком вызова. «Тихо» не значило «тише». «Тихо» значило «успокойся», Сан аккуратно заземлил между делом, скоро возвращаясь к своему неизменному ритму, идеально вписывающемуся в картину, создаваемую Чонхо на ударных, и Уён, показалось, вступил чуть более громко и виртуозно, чем обычно делал на репетициях. Всё шло хорошо, но Сонхва в эту обстановку не вписывался. А потом среди всей суматохи в голове промелькнула мысль. В этом ведь и прелесть. Пахнуло непонятно откуда взявшейся смелостью. Что это вообще значит, пой ровнее, остервенело пропустил через себя Сонхва, умышленно грязно скашивая голос на низах; в смысле, будь аккуратнее на высоких нотах, отмёл он, сузив рот так, чтобы определённый слог вышел как можно более резким. Как – только не вздумай гнусавить, выдал он максимально открытый, несобранный звук, дрожа, как хорошо и правильно это зазвенело посреди идеально состыкованных между собой инструментов. Да и какая разница? Хонджун что, потребует с него денег за все ошибки? Нет, не так. Он его убьёт или что? Ему, если судить честно, будет от всей души плевать, он даже не здесь, чтобы судить и оценивать, да и они – не конкурсанты, отчаянно борющиеся за что-то жизненно важное вроде одобрения со стороны судей или непомерно огромную сумму. Дорого берущие бумажки зашелестели перед глазами цветными огнями, когда Сонхва надрывно затянул последнюю ноту, совершенно игнорируя, что Уён уже принялся вновь долбить по клавишам. Яркая усмешка прилетела сзади, ставя волосы дыбом, и пот из ледяного стал тем потом, что остаётся после очень, очень хорошей тренировки – вызова, в его случае. Замолчав, Сонхва забвенно прикрыл глаза, глупо улыбаясь и всё же прислушиваясь к чёткому пульсу в ямочке между ключицами. Пальцы натужно пульсировали над струнами. Калька осталась зажата тяжёлой, рельефной подошвой, он её придавил со всей силы к полу, пытаясь в него же втоптать, когда голова удивительным образом опустела, оставляя переживания лишь о том, чего бы ещё такого выкинуть, чтобы Чонхо наверняка наругал после. Это же весело, в конце концов – делать то, что хочешь; а когда наперекор чьей-нибудь раздражённой физиономии… Красота, подумал Сонхва, так и оставляя это без ответа на логичный вопрос, что он пытался таким образом охарактеризовать. Своё исполнение ли, вдруг установившуюся гармонию ли. Свободу ли, теперь наотмашь хлещущую по щекам жаркой краской. Да просто – красота. И всё тут. Руки снова припали к гитаре, грязновато входя в проигрыш.

***

– Разговор есть, – едва ли запыхавшийся ударник смерил его взглядом, но лицо оставил всё же нечитаемым. Сразу и не угадаешь, чего он хочет, и даже если можно было с лёгкостью предположить, хотелось, конечно, чтобы догадки остались догадками. Сонхва закатил глаза, только сейчас, спустя сорок минут после выступления, остывая. Смеясь, Сан хлопнул его по плечам и сказал, что щёки у старшего ужас, какие красные. И правда, может, красные. Он очевидно перестарался в своих попытках что-то там какому-то там вписанному в толпу человеку доказать, зато с каким удовольствием это сделал – вот и места для сожаления не осталось от слова совсем. Резво опрокинув в себя оставшуюся в стакане воду, он глянул исподлобья. – Даже отдохнуть не дашь? – попытавшись выдавить из себя хоть каплю негодования, замычал он, пытаясь глазами отыскать бутылку с водой. Она однозначно где-то была, если только Уён не утащил бедную с собой на улицу, сразу по завершении бросившись курить. Что странно, увязаться за ним не хотелось. Шум, приглушённый стенами гримёрки, славно подогревал интерес. Выйти бы, посмотреть, что скажут. Тяга к славе, казалось, давно забытая, теперь явно бежала мурашками по рукам. – Ты отдыхаешь уже кучу времени, – так же ровно произнёс Чонхо, кажется, воспылавший меньше других – он стоял удивительно прямо, не выглядел так, будто рухнет через секунду. Оставалось завидовать его выдержке. – Вот и дай мне ещё немного, – Сонхва показал язык, зажмурившись одним глазом. – По барабанам колотить это тебе не горло рвать. – О чём я и хотел поговорить, – вдруг чужое лицо заметно повеселело, и Чонхо улыбнулся. Слабая надежда на то, что это не притворство, запросилась наружу, но Сонхва силой заставил себя сохранить что-то вроде опустошённого спокойствия. Только рукой махнул. – Как скажешь. Валяй. – Что это было? – с придыханием спросили его. – Слушай, – ругать, значит, всё-таки будет. Обидно, вообще-то – он же так старался. И не вспомнишь уже, когда в последний раз подобное происходило, – я знаю, что переусердствовал в этот раз, вступил как попало, косячил много, – для убедительности не хватило только пальцы позагибать, – но мы разве не разговаривали когда-то, что на сцене прежде всего нужна раскрепощённость? В следующий раз буду лучше, это точно пообещать могу, но тебе самому-то не было весело? Мне вот было… – Эй, эй, чего ты там бубнишь, – Чонхо, поглаживая живот, рассмеялся, и Сонхва рывком поднял голову на него, нахмурился. – Что я такого сказал? Наоборот, похвалить тебя пришёл! Последующие оправдания полетели во все стороны, ударяясь о черепушку. – Чего? – Того, блин! – Чонхо приблизился, схватив его за плечи. – Ты ни разу таким не был. Что за фигня, Сонхва? Названный аж опешил, округлив глаза. Будь это каким-нибудь эмоциональным фильмом, стаканчик с грохотом выпал бы из рук. Не переставая распалённо хохотать, Чонхо встряхнул Сонхва, снова раздаваясь восхищённым, удивительно радостным голосом: – Я говорю: что за фигня? Что тебя укусило, что ты впервые на моей памяти вдруг так разошёлся? Да я пройти свободно в толпе не мог, не знаю, каким образом Уён смог пробиться на улицу, ещё и Сана, чтоб его, захватил. А меня разбираться оставили! О-фи-геть просто. Ты прикинь, нас в центр позвали. Слышал? В центр! – Как – позвали? – до сих пор недоверчиво попытался вставить Сонхва, но его не слышали, так и продолжая нахваливать за какие-то неземные заслуги. – Уже кто только не похвалил. И зрители в восторге, и работники, не поверишь, люди с улицы шли, услышав твой голос. Я до сих пор не верю, мы будто, я не знаю, в аниме или типа того, – задержавшись и поубавив громкость, он перевёл дыхание, но так на Сонхва и смотрел. Блестящими, практически безумными глазами. – Запомни, почему ты вдруг решил так петь. Нам нужно будет это повторить. Вот так, глядя на нависшего над ним Чонхо, вовсю дышащего пьяным энтузиазмом и чистой, никогда до этого в нём не появлявшейся, идеей, Сонхва всерьёз задумался над своим поведением. Подсказать точно, в негативном ключе или наоборот, было трудно. С одной стороны – он и вправду облажался, на эмоциях позволив себе бесчётное количество ошибок, и всё ради того, чтобы не прогнуться под того, кто, по идее, просто выполнял свою работу. За им же (косвенно, но от перестановки мест слагаемых сумма оставалась такой же) отданные деньги, кстати. С другой – кажется, это не принесло убытков. Ни финансовых ни моральных, да и мучавшее несколько десятков дней непонятное волнение отпустило. Не полностью, но дало шанс на лишний вздох полной грудью. Эта дымка свободы, кто бы мог подумать, была тем ещё наркотиком. Похуже метамфетамина. Сонхва её, сжав зубы, с сожалением всё-таки выпустил вместе с выдохом. – Где? – первое, что пришло в голову, крякнул он хрипло, и Чонхо в ответ только улыбнулся шире. – В центре, говорю же. Нас позвали на «Серебряный свет».

***

Неузнанный ранее экстаз изжил себя моментально, стоило только провернуть ключи в замочной скважине. Дверь без скрипа, только скрежеща немного, открылась вовнутрь, и слабый – оттого же бестелесный – запах смешался с сырым подъездным. Сонхва сбросил обувь, наступая на пятки, поддёрнул узкие джинсы, что так и норовили сползти чуть не до коленей, потащил за тонкую силиконовую резинку в волосах, и те густо покрытыми лаком ошмётками упали на плечи. Оставляя его в темноте, всё та же дверь захлопнулась. Свет включать как-то не хотелось. Как и всегда, уши до сих пор слабо пульсировали, мельтешение в глазах унялось ненадолго – скоро вернётся, – искусственный дым щекотал нёбо. Пальцы подрагивали, отчего приходилось постоянно вытирать их о бёдра, только бы не вспотели, как любили это делать по надобности и без. Он поморщился, бессильно прислонившись плечом к стене, и выудил телефон из заднего кармана, снова проверяя, не приснилось ли ему всё, что произошло парой часов ранее. Диалог с Чонхо оставался неизменным – сдержанное сообщение, непривычно пестрящее восклицательным знаком на конце. Вот же. Рано или поздно выпустив Сонхва из своих рук, тот еле нашёл им место, скрестив на груди и отстранившись, насколько тесная гримёрка то позволяла. Тем не менее, говорил ещё долго, изредка покачивая пальцами в воздухе и разрисовывая густой душный воздух известными ему одному узорами. Чонхо был в восторге. Уён был в ещё большем восторге. Сан был прохладно безразличен и, кажется, слегка раздражён, когда Сонхва, наконец, вырвался на свежий воздух, но это можно было понять – насколько бы разгильдяем тот ни был, на выступлениях даже вынужденно допускать промахи не любил. Пока дело не касалось вокала… И всё-таки оставался если не восторженным, подобно остальным, то удивлённым как минимум. Минки, сладко потягивая свою неизменную одноразку, был в восторге. Побледневший и заверяющий, что всё в норме, Юнхо был в восторге. Ёсан стеснительно похвалил, клацая зубами от холода, пока ждал такси. Словом, целый мир, казалось, был в восторге после этого выступления, которое, по сути, ничего не значило. Сонхва и сам с трудом мог объяснить, что же его так вывело, после стольких-то дней отсутствия Хонджуна как такового в его жизни. И всё же – маячил, зараза. Взять даже тот дурацкий силуэт в толпе. Он, казалось, был во всём и одновременно – ни в чём. Дёргаясь каждый раз от злости, Сонхва курил, вспоминая, как развеселённо младший подтрунивал его за эту привычку. Хрипел иногда, представляя насколько сильно тот ругался бы, останься они в мало-мальски адекватных взаимоотношениях – наверняка сетовал бы на как раз-таки курение. Дёргал струны, и когда те выдавали дребезг, цокал языком, пока в мыслях проносился чужой яркий смех и попытки заверить, что ошибаются все. М-да, ошибаться, может, и ошибаются, но не настолько, чтобы человек, тащивший исключительно на себе неподъёмный груз жаркого, радостного лета, вдруг это же самое тепло добровольно выбросил на помойку. В пальцах звякнуло, светящимся экраном едва ли разгоняя темноту вокруг, и Сонхва всё же щёлкнул выключателем, не глядя. Мягкий желтоватый свет чётко лёг на каждую поверхность, и на телефон – тоже; теперь было невозможно посмотреть, что тому вообще надо, настолько яркость была низкой. Сонхва мелко улыбнулся, шаркая в сторону кухни и пытаясь выудить сигарету из плотно набитой новой пачки. Косо взглянув на него, Сан этим вечером вдруг решил уехать вместе с Уёном, и Богу одному известно, зачем. Развалившись на диванчике, Сонхва хмыкнул. Как будто всё происходящее вокруг тактично обходило его стороной, и все знали что-то, чего он не знал. Казалось, все даже про них с Хонджуном без проблем догадывались, за спиной переговариваясь о чём-то. Хотя ни одной такой ситуации припомнить не получалось, но уверенность была – знают. choi Давай-давай, не забывай о нашем разговоре. :) [00:03] Неопределённо хмыкнув, пришлось откинуть голову на спинку, прикрывая глаза. Забудешь тут, как же. Знаешь ли, Чхве Чонхо – а ты, очевидно, не знаешь, но, думаю, догадываешься, – сложно проигнорировать просьбу снова вернуться к тому, от чего хочется убегать. ruby treasure Помню Спать не хочешь? [00:05] choi Пока ты не сделаешь то, о чём я прошу – нет. Но ты можешь на это напрямую повлиять. Дерзай. [00:05] Припечатывал он что бы то ни было, стоит отдать должное, хорошо. Ни вправо, ни влево не двинешься, пока всё-таки не запляшешь под эту дудку. Порой Сонхва искренне удивлялся, каким образом его самого до сих пор держат за негласного лидера, тогда как Чонхо всецело всем руководил, даже этим самым главным. Может быть, в остальных осталось немного уважения к тому, кто появился из ниоткуда и вдруг собрал нескольких людей в кучу, лишь бы подзаработать и немного – побренчать инструментами. Или же Чонхо скрытно всем нашёптывал, чтобы держали лицо, всё же конкретно он Сонхва очень-очень уважал за одну только идею. Напоминало кое-кого – чёрт возьми, даже в такой ситуации, – но аналогичным не было. Хонджун из прошлого едва ли мог встать в один ряд с Чонхо и не начать таращиться. Вздохнув, Сонхва спешно набрал ёмкое «ок» и перескочил в другой чат. Лёгкость, с которой тот открылся, даже заставила замереть ненадолго. Ужас какой. Даже не задумался, стоят ли ужасно заметные манипуляции Чонхо того. Помедлив, он открыл фотографию на аватарке, претенциозно всматриваясь в эту тонкую спину, как бы анализируя; будто это поможет думать быстрее и обширнее. В самом деле, он же сделал всё в точности да наоборот, и его похвалили. Какой смысл тратить деньги на это снова, если Сонхва самостоятельно пришёл к тому, что все успешно заимели? Не-ет, дело было совсем не в том, и он прекрасно это понимал, только принимать не хотел. Удивлённо приподняв брови, Сонхва более никак не отреагировал на то, что где-то на фоне распростёртой на полэкрана аватарки замаячило входящее сообщение. khj Ну, и как оно? [00:10] Он невольно скорчился, совершенно не желая оставаться в проигравших снова – Хонджун, очевидно, быстрее кого-либо понимал, когда стоит написать. А вдруг… Эта мысль даже заставила тяжело усмехнуться, смахивая обработанную до неузнаваемости фотографию вбок. Бред полный. Делать тому нечего, только сталкерить за какими-то, по его мнению, кривыми неудачниками. ruby treasure Нормально [00:10] khj Вот это да. Сцена так в голову ударила, что ты даже не задумаешься, прежде чем ответить мне? Всегда бы так. Не люблю долго ждать ответа, как влюблённая девчонка от своей невзаимной пассии. [00:10] ruby treasure Тебя опять Чонхо отправил? [00:10] khj А? Ему есть, за чем отправлять? [00:11] Пришлось перечитать ещё раз. Сонхва сощурился, не совсем понимая, чего от него ждут. Подвоха? Что ж, это было бы логично, при их-то взаимоотношениях, но и Хонджун не робкого десятка, чтобы трястись о том, что там стараются откопать другие люди. Те, чьё мнение он ценил – ещё может быть, вот только Сонхва уже давным-давно со свистом вылетел из этого списка, пресмыкаясь рядом, но так обратно и не залезая. Да и кто бы ему позволил, в самом деле. Хонджун прямым текстом дал понять, что «как раньше» уже давно сгорело, даже пепла не оставив. Дом без фундамента не построишь, а бетон возить ради каких-то там зыбких сожалений никто не согласится. Сонхва вот своими руками его таскать не горел желанием, и хоть что-то между ними оставалось стабильным и взаимным. ruby treasure Зачем ты мне пишешь? [00:11] khj Ты мой вопрос не понял? Просто интересно, как там твои ощущения от того, что ты сделал всё по-своему. Доволен? На кой чёрт время только на тебя тратил. Болван. [00:12] Ха-ха-ха. Ха. Значит, он в курсе. ruby treasure И что? Ругать меня теперь будешь? [00:12] khj Ну, я тебе не мать, чтобы ставить в угол за зубы напоказ. И ты не подросток. Дело-то твоё. [00:13] ruby treasure Тогда нахера тебе эта информация [00:13] khj Не хочешь как хочешь. Ничего личного. Только узнать хотел. [00:13] ruby treasure Что узнать-то? [00:13] khj . [Пересланное сообщение: Ну, и как оно?] [Пересланное сообщение: Просто интересно, как там твои ощущения от того, что ты сделал всё по-своему.] [00:13] ruby treasure Бог мой [00:14] Отсутствие Сана в ближайшие часов десять никогда ещё так не радовали – Сонхва быстрыми и рваными движениями закурил, подставляя какую-то грязную кружку под посыпавшийся пепел. Тягучими кольцами выдохнув пока сыроватый и невкусный дым, он глянул в сторону, оценивая коридор так, будто что-то могло следить за ним из самых недр, чутко высматривая каждую эмоцию. – Что высматривать-то, – усмехнулся он сам себе. – Зараза есть зараза. Как ещё на неё реагировать. Чат так и горел, открытый, даже не думал затухать, и зелёный огонёк Хонджуна слегка кривился на экране, полностью затмеваемый дымом. Он, кажется, бегло что-то строчил, стирал, думал, снова строчил. Это продолжалось минут пять, наверное; время само по себе смазалось, когда Сонхва попытался утихомирить снова задрожавшие руки. Всунув сигарету меж губ, он резко подался вперёд, опираясь локтями о продавившиеся под ними бёдра, и тогда-то заметил, что упустил кое-что. khj Так чего Чонхо там от меня хотел? Не говори только, что снова с тобой работать. Это мука такая, что я даже за оооочень большие деньги не соглашусь. [00:20] Не успел Сонхва хоть что-то подумать обо всём этом, вычленить хоть одно язвительное замечание из шумящей чем попало головы, как показатель того, что Хонджун до сих пор пытается попасть по буквами, исчез, и значок нового сообщения выплыл снизу. Зря Сонхва это, наверное, предположил. Ой как зря. От него теперь – можно было быть уверенным – не отстанут ни за какие коврижки. Ещё одна некогда забавная, на сегодняшний день же только подбешивающая черта Хонджуна с напором раскрылась. Там до сих пор горел нелепый на его ныне серьёзном фоне огонёк. khj Лучше бы того бэка прислали наконец. Ты, вижу, и сам прекрасно решаешь, что тебе делать, а он безбожно косячит там, где это не упёрлось. Авторское исполнение и всё такое, понимаю, но чувствовать надо, а не давиться без надобности. Я уже говорил, кажется. [00:22] ruby treasure Что ты прицепился Парень поёт от силы год, хватит на него выливать своё дерьмо [00:22] khj Ты в своё время спустя три месяца стабильнее был, чем он. Ну, сравнение, конечно, не лучшее. Талант даёт о себе знать, даже спорить с этим не буду. Хотя хочется. Но да ладно. Честно скажу, раз тебе не нравится, что только того парня ругаю. Второй бэк тоже не очень. Но я его не видел до этого. Новенький? [00:23] ruby treasure Нет. Он больной на выступлении был И вообще, откуда ты это всё знаешь? Ты приходил? [00:23] khj Нет, сталкерю за тобой. У меня же так мало дел, совсем заняться нечем, скука смертная. [00:23] Где-то между первым упоминанием Сана и просьбой отстать от него, наконец, Сонхва потерял всю нить разговора, теперь видя только придурошное поле боя, где вместо мин в земле сплошь были едкие усмешки. Так и вопили: ну, ну, кто же переорёт? За кем останется последнее слово? О-о, если начать он ещё Хонджуну позволял, всё-таки, под правильным углом это можно было списать скорее на слабость, нежели на выигрыш, то взобраться на победное первое место Сонхва хотел до трясучки. Сигарета зашипела, когда он затянулся особенно долго и принялся чуть ли не остервенело долбить по экрану, при этом незаметно для самого себя растягивая губы. Дым забился в нос. khj Бол-ван ты. Приходил я, конечно, как ещё смотреть на плоды собственной работы? Убедился вот, что все мои старания полетели в слив. Полезно иногда, знаешь. Можно понять, с кем встречаться больше не стоит. [00:24] ruby treasure Ну и отлично, я тоже видеть тебя больше от слова совсем не хочу Чонхо так и передам Хоть не меня винить начнёт [00:24] khj Вот это заявление. Тебя винит твой же младший за какую-то ерунду? [00:24] ruby treasure Ещё немного – и я поверю, что ты сраный сталкер, имей в виду [00:24] khj Остынь, он сам мне рассказывал об этом. Уверен, ты спросишь, так что да, в наш единственный разговор, когда он просил реквизиты. [00:25] ruby treasure Проницательный такой, я хуею [00:25] khj Сам же злился, что я сквернословлю. Сам-то. И за что он там хотел тебя ругать? [00:25] ruby treasure Не твоё дело [00:26] khj Да ну?) А мне кажется, что очень даже моё. [00:26] Сонхва дёрнул плечом, и сигарета мерзко заскрипела в зубах. khj И? [00:27] Нужно же было зацепиться! Какая вообще разница, если ни один из них не хочет даже дышать рядом лишний раз! Хоть за деньги, хоть за что. Да хоть просто так. Сонхва, он прекрасно знал, даже думать о нём не стал бы лишний раз, не вынуждай его обстоятельства. Сообщение Чонхо висело отвратительным дымным облаком в голове, так и не позволяя попросту отсавить Хонджуна думать над своим поведением. К тому же, что он вообще забыл на их выступлении? Сам же… Сам же говорит, что у него дел – ужас просто. А при этом – шляется по каким-то закоулкам, только бы найти, чем ещё поддеть. ruby treasure Ты и без меня прекрасно знаешь, о чём речь [00:27] khj Может хочу, чтобы ты научился говорить ртом хоть иногда. В жизни пригодится. [00:27] ruby treasure Вздох Меня просили с тобой поработать ещё Доволен? [00:27] khj Почти что. Доведи дело до конца. [00:28] ruby treasure Тебе так это необходимо? [00:28] khj Сам как думаешь? [00:28] ruby treasure Я планировал замолчать это И отказаться [00:29] khj О как. Смело. Думаешь, сможешь писать в моём стиле? Подделать хотел, что ли? Ты вообще не изменился. Даже смешно. [00:29] ruby treasure Смейся сколько влезет Хотя [00:29] «Ты только рад, я смотрю», – одними губами, проверяя, достаточно ли едко звучит, чтобы хоть немножко поддеть зарубцевавшийся шрам по ту сторону; и телефон вдруг темнеет. Сонхва недоумённо поднял глаза, расфокусированным взглядом натыкаясь на того, кто, по идее, должен был уже крепко и сладко спать где-то далеко. Вообще не здесь. – Стоп, – не подумав, каркнул он слишком грубо, и пепел опал мимо стакана. Надо же, теперь брюки придётся бросить в стирку, чтобы не трястись перед следующим выходом в люди. – А ты… – Накурил всё-таки, зараза такая, – Сан брезгливо замахал руками, наморщив нос, и отстранился. – Не смотрю я в твой телефон, не смотрю, не утруждайся. Забыл, значит, контейнер для линз, решил перенести встречу, а тут – вот те на. Ты что устроил? Сонхва неосознанно нахохлился, выпрямляясь и отщёлкивая все остатки сигареты. Жалко, конечно, было, осталась треть от неё, деньги, всё-таки, есть деньги. Мысль убежать на балкон промелькнула между делом, но тут же осталась отсортированной в контейнер «провальное». Вздохнув, он не отводил глаз, продолжая на облачённую в слова перепалку, одними взглядами – Сан щурился из-под своих огромных бровей, слегка изогнув их, Сонхва пытался выдержать его недовольство. Получалось так, как и всегда. Скверно, но не смертельно. – Я спрашиваю: ты что устроил? – холодно повторил он, упёршись руками в бока. Телефон где-то параллельно с его ошарашенным голосом бренькнул и окончательно уснул. – Сколько раз просил не курить дома? – При тебе, – поджав губы, поправил Сонхва. – А ты не должен был вернуться. Предупреждать о таком надо. И не нужно разговаривать со мной, как с ребёнком. – Предупреждать о том, что приду в свой же дом? Ты не охренел часом? – У меня тоже свои планы. Это и мой дом в том числе. – Вон как, – поражённое, – ты прав. Ну, что ж, да, твой дом тоже, но я почему-то стараюсь мало-мальски соблюдать твои требования – даже если при обратном ты, не знаю, не умрёшь. А тебе, как и всегда, насрать. Сонхва сотрясся при этих словах, чувствуя, как обострился холод из приоткрытой форточки. Он пронизал всё, что только под руку попалось, кажется, и ухнул вниз вместе с желудком. Злиться на младшего было тяжело, но только не после и без того выбесившего Хонджуна. Он подскочил на ноги, заставляя тем самым Сана отшатнуться и сильнее распахнуть обыкновенно маленькие, тёплые глаза. – Ты несёшь херню, – выплюнул он, растирая губы дрожащей ладонью. – Ты сказал – уедешь, я закурил. Только и всего. – Да у нас на половину подъезда этой гадостью воняет! Ты что, рассчитывал, что окошко так просто всё выветрит? Наклонив голову, да так и глядя с прищуром, Сонхва процедил: – Нет. – Вот и думай в следующий раз, – Сан покачнулся на пятках, раздражённо цыкая в сторону, и прошёл мимо, нарочно оттолкнув плечом. Он без проблем бы развернулся даже на узкой кухоньке, но Сонхва, следя за тем, каким тяжёлым шагом тот уходит, видел досконально: не обиделся, нет. Сан в бешенстве. Пока воздух едва мог втискиваться вовнутрь, глаза без проблем кинулись рассматривать всё месиво, что он, верно сказано, устроил: смявшийся плед, сероватый след просыпанного пепла на брюках, до сих пор исходящая дымком сигарета, бултыхающаяся в слегка замоченном дне дурацкой кружки. Зажатый в руке гаджет, мерцающий каким-то уведомлением. Сонхва с силой прикусил щеку, как в замедленной съёмке опадая обратно на диван и бесцельно прожимая кнопку блокировки. Хонджун, видимо, вырубил телефон, теперь покоясь кратким «был в сети минуту назад» заместо крошечного кружка, который почему-то уже был таким привычным, словно тот никогда не спал, просматривая свои чаты. Учитывая его любовь к работе… возможно. Но какое ему, Сонхва, должно быть до этого дело? Он мазнул пальцем, отлистывая книзу, прежде чем пробежаться глазами по последнему сообщению и усмехнуться. А Хонджуну какое до него дело? Разве ему не наплевать? А то так расфуфыривался, и в итоге что. khj Что «хотя»? [00:29] Ладно, видимо, ты очень занят, так что не смею отвлекать. И всё же желаю подумать над предложением. Кошмарить тебя было весело, так ещё и за плату… мечта. Эмм. Окей, видимо, разговор окончен, так что как скажешь. Не сиди долго. Не то не проснёшься по будильнику. [00:32] Сонхва пусто хмыкнул в воздух, откидываясь на спинку и прикрывая глаза сгибом локтя. Так или иначе, сложно было отрицать, насколько Хонджун подействовал на него, даже если с точностью да наоборот – результат он дал достойный, вон, аж до приглашения на «Серебряный свет». Не каждая группа удостаивалась такой чести, а Сонхва и подавно мечтать не смел, уже даже подзабыв, что это из себя представляет. Всего-то какое-то собрание обожаемых публикой музыкантов, что на потеху совершенно левым людям колотятся о свои инструменты, ведут долгие деловые разговоры за стопкой текилы, а после разъезжаются по домам; если никто не отыщет что-нибудь вроде героина и не решит где-то уединиться более приближённой к этой теме группкой. Мрак мраком, сказать можно наверняка, но люди, насколько бы гнилыми людьми они ни были, музыкантов из себя представляли зачастую достойных, уже устоявшихся и давших не один разлетевшийся концерт. Или типа того. Собственное же сборище нуждавшихся в деньгах неудачников Сонхва такими словами ни за что не охарактеризовал бы. Но вот они здесь, с кучей комплиментов и одной-единственной явной просьбой присутствовать в полной, кхм, боевой готовности. Чонхо незачем приукрашивать или лгать – тем более, лгать, – он наверняка передал всё слово в слово. И необходимость обратиться к тому же продюсеру, видно, считал ужас насколько рациональной тратой. Сонхва слепо глянул на высокий шкафчик, в котором давно уже скучала бутылка водки, которую они с Саном так и не смогли прикончить однажды; но быстро одёрнул себя. Пачка легла в одну руку, телефон в другую. ruby treasure Мне уже и умыться нельзя? Что началось-то [00:33] Это было… необходимостью, да, именно ею, лениво прокрутил на языке Сонхва, кивая пустоте перед собой и краем уха вылавливая раздавшуюся с негромкой колонки музыку в комнате Сана. Он – удивительно – тщательно пропевал момент, в котором ему явно не хватало силы голоса. Приподняв брови, Сонхва принял два решения, одно другого лучше: первое – не мешать и не лезть со своими советами, всё-таки, его пошлют к чёрту сразу же по появлении на пороге комнаты, не желая и слышать о каких-нибудь там благих намерениях. Намерения-то были: чужой высокий голос звучал глухо и утробно, пытаясь спуститься на нижний регистр мелизмом, совсем никуда не годилось… в паре с сипящим временами Юнхо не встанет, как надо, следовательно, и не позволит лечь основной партитуре сверху… Звонко кашлянув, будто специально надавливая на связки, Сан отмотал и снова зашёлся теми же самыми нотами. Первое решение было определённо верным. Его определённо пошлют к чёрту. Хмыкнув, Сонхва скрипнул балконной ручкой, через силу выталкивая себя на свежий воздух и, пораздумав, засовывая сигареты в карман. На время, чтобы телефон было держать удобнее. Второе решение… ruby treasure Хотя, давай попробуем Вот, что я хотел сказать [0:34] … оставалось под вопросом. Необходимость, твердил себе Сонхва, увлечённо прожимая буквы на экране, аж язык от усердия высунул, прикусив за кончик. Простая необходимость. «Серебряный свет» есть «Серебряный свет», они могут, разумеется, попытаться обойтись без сторонней помощи, но зыбкое волнение о том, как всё пройдёт, не ударит ли кто лицом в грязь – сам Сонхва в особенности, с поражением признал он, – давало понять, что не всё так просто. Даже если они могли справиться и без того, сил это выжало бы из всех зна-атно, а так – всего-то из вокалиста. Подумаешь, помучиться пару лишних встреч. Отправив, Сонхва аж застыл, стеклянными глазами наблюдая, как Хонджун, до этого, по его экспертному мнению, отлучившийся спать, снова загорается зелёным кругляшком и моментально читает. ruby treasure Свободен завтра днём? [0:34] khj Завтра – нет. Послезавтра в двенадцать можешь подойти. [0:35]

***

Вопрос, под которым решение оставалось, оказался очень, о-о-чень большим. Настолько большим, что Сонхва будто кросс пробежал, не один, к тому же – штук пять как минимум. Воздуха катастрофически не хватало. Если когда-то он вообще мог помыслить о том, что все силы возможно выбить одними только придирками и косыми взглядами, то уж точно представить, каково это на собственной шкуре, не получалось. И вот же: получилось в конце концов. С лихвой причём, так, что все, кто бы только подобное ни встречал, могли бы только посочувствовать. Интересно его мнение? Ему до кошмарно дрожащих рук не понравилось. Опёршись руками на колени, он глубоко вдохнул и задержал дыхание, так и чувствуя какой-то глубоко наставнический взгляд на собственной макушке; вот что-что, а этот оттенок Хонджуновых глаз, металлический и ужасно серьёзный, не видеть в кошмарах не получалось. Протяни руку – и поймаешь иллюзию того, как стоишь на коленях, пока младший, скрестив руки, претенциозно жуёт губу. Но он так и сидел по ту сторону стекла, едва выглядывая из-за крышки ноутбука, и как минимум эта прозрачная стена их успешно отделяла, решись кто наброситься с кулаками. Слава богу, пропустил Сонхва между делом, пока что мысли об этом казались слишком абстрактными и не приобретали ту жесткость, по которой пришлось бы напрячься, как по «на изготовку». Или типа того. Качнувшись в кресле, Хонджун, кажется, закатил глаза – Сонхва не видел его, даже смотреть не желал, с каждой секундой напрягаясь всё сильнее и уже подумывая позорно убежать, так, чтобы лишь пятки сверкали. Только вот, судя по вымученному вздоху… всё-таки закатил. – Ты подослал мне своих бэков, замаскировав под себя? – ехидно, противно выдавил Хонджун высокими интонациями, так и продолжая зачем-то барахтаться в своём несчастном кресле. Помолчи же ты уже, пожалуйста, будь потише, у меня голова так раскалывается от одного твоего присутствия, что посторонние звуки, кажется, скоро кровью с ушей потекут. Не поведя и бровью, Сонхва бросил себе под ноги: – О чём ты? – О твоём пении. В чём дело? Ты несобранный настолько, что я даже не знаю, что сказать. На этот раз сам, заметь, пришёл. Ещё хуже – я с тобой мучаюсь не за деньги. – Ну, – Сонхва выпрямился, с вызовом бросая на него косой взгляд, – уж извините, что не вписался как-то в ваши стандарты, Ким Хонджун, – последнее он выдавил с таким пренебрежением, словно ему всё пытались втолкать какую-нибудь паль на рынке, тогда как он весь разодет в бренды и, вообще-то, зашёл сюда совершенно случайно. Кожа на лице Хонджуна едва заметно дёрнулась, и это читалось донельзя узнаваемо: бесился, вот же он, бесился до того, что желваки заходили. Заметное густое удовлетворение немного успокоило, расчёсывая самолюбие. Сонхва и сам толком не мог объяснить, почему ему настолько приятно выводить младшего из себя, без доли смущения плюясь во все стороны ядом, даже если тот не успел ничего противозаконного сделать. Хотелось – и всё тут. А куда деваться? Потакать своим желаниям сама жизнь научила. Жизни противиться Сонхва ох как не любил. Однажды, вон, уже попытался – и по итогу остался по макушку в долгах, исходя водянистыми пузырями, настолько он в них захлёбывался, а ещё успешно бросил в первую попавшуюся урну золотистую бумажку с выведенными курсивом «друг», «мечта», «солнце», даже «любовь», может, там была. Чего уж только не было. Теперь эта засранка мстила теперь со вкусом и размеренным чувством: казалось бы, устаканились проблемы, залегли пластами на дно и присыпались песком, ну не трогай ты их, пусть канут в лету. А не-ет – Хонджуну страсть как хотелось покурить именно в тот вечер именно на той свадьбе, и именно Сонхва подвернулся ему под руку первым. И именно к Хонджуну Чонхо до трясучки захотелось обратиться. Ну неужели не было других продюсеров? Ну неужели один он остался, блин? Сонхва хрустнул шеей, следя за ним из полуприкрывших глаза ресниц. – Не понимаю, что ты хочешь услышать. Хоть убей, не понимаю. – Говорю в сотый раз: перестань давиться звуком. Он должен быть грудной, не горловой. Иначе надорвёшься – и дело с концом. – Ты издеваешься? – Сонхва всплеснул руками, и голова закружилась. – Правда, издеваешься! Ты сам-то можешь так подняться, чтобы не удавиться? Короткий уверенный кивок со стороны надавил на корень языка ещё хлеще. Хонджун напоказ ткнул пальцем куда-то в клавиши, даже не смотря на них, и с лёгкостью встал туда, где Сонхва бывал только если долго, методично подбирался хотя бы с начала первой октавы. – Чёрт возьми, конечно, ты можешь, чего я спрашиваю, – в ответ только хмыкнул Сонхва, отмахиваясь и ведя взглядом в сторону. Сравнил тоже, свои две с половиной октавы и чужие практически четыре. Его ещё по юношести несказанно удивляло, как младший, не имея совершенно никакой подготовки – ему и распеваться зачастую не нужно было – так просто скачет по тональностям, даже не обращая внимание на их расположение. Интересно, а «ре» второй ему до сих пор по силам?.. – Ну, если бы ты бросил, как я просил когда-то, проблем было бы меньше, – просто отозвался Хонджун, случайно потирая ладони. – А так – скоро и до конца малой октавы перестанешь доходить. Прикинь, гудеть начнёшь, как паровоз, и твоим бэкам придётся экстренно что-то делать. Петь учиться, что ли. – Что ты к ним вообще прицепился, я понять ничего не могу, – Сонхва замер, осторожно возвращая глаза к нему и сглатывая «кусок идиота» на окончании. Развалившийся в кресле со скрещенными руками, Хонджун выглядел непривычно угрожающе. – Твоё какое дело, бросил я или нет? Твоя работа – песни сделать. Всё. – Моя работа – делать песни за деньги, а сейчас – так, уступок. – Ах уступок? Отказ уже, я вижу, не считается за вариант? – Так мне всё равно заплатят. Рано ли, поздно ли, мне вообще срать на это, главное – деньги. Смешно как, неправда ли? – криво улыбнувшись, Хонджун наморщил нос, казалось, ещё чуть-чуть – и яд с него покапает. На это Сонхва отшатнулся, налетая поясницей на какой-то бесполезно стоящий штатив, и тот с грохотом упал. – Что, – с придыханием уточнил он, – что смешно? – Так что – будет? – Всё будет, – с серьёзностью прочистил горло Сонхва, мелодично допевая последний слог. – Всё, что бы ты ни захотел, всё будет. Это же ты, в конце концов.        Хонджун мелко зашевелил губами… – Ха-ха-ха! У кого ещё что будет? – он перевесился через старшего, не переставая дрожать от смеха, и поцеловал его в переносицу. Шея загорелась, Сонхва аж подскочил на месте, хмурясь на него. – Ты что делаешь? – Мне что, уже любимого хёна нельзя коснуться? – с наигранной обидой Хонджун снова отодвинулся, так и сверкая глазами вовсю. Стояло лето… – Это у тебя, Сонхва, всё будет. Всё-ё будет, вообще всё на свете. Ты же такой крутой! – То, что из нас именно ты продолжаешь просиживать задницу на сцене, хотя хочешь одной только прибыли. А тот, кому в жизни эта прибыль важна не была, тухнет по студиям и клепает несчастные песенки. Это… Сонхва подавился пустотой, едва не хватаясь пальцами за шею, и так и остался стоять столбом, во все глаза глядя, как Хонджун покачивается на бёдрах, жуя губы. Все восклицания, все мягкости, все прикосновения, которые давно утекли дождевой водой, вдруг раскрылись яростными ранами, видимо, когда-то затаившись внутри клеток в теле. То, что Хонджун озвучил, не было ложью, и даже приукрашенной правдой – его слова обрели прямую и твёрдую форму, не подкопаешься ни с какой стороны. Да, он был прав, сцену занимал именно человек, который в какой-то момент попросту опустил руки и выбросил все козыри на начале игры, по итогу сидя у пустого корыта. Может быть, не Сонхва должен был надрывать связки, стирать пот со лба и на следующий день сурово перечислять замеченные ошибки. У него не было ни грамма таланта в музыке, что как-то удачно скрывалось за полупрозрачной кулисой из тюля, что размывала черты и даже создавала впечатление, будто он чего-то да стоит. Глаза-то из толпы глядели, изредка проявляясь на безликой коже, одногруппники хлопал по плечам, груди, незаслуженно часто расхваливая, серьёзные тётечки и дядечки звали на всякие важные мероприятия; а души вот не было. Она занимала своё заслуженное место там, у чуть не трескающегося от температуры термометра и Хонджуна, что, урча, подоткнулся самолично под бок. Да там и осталась. У Хонджуна горели глаза, на самом деле, редко, конечно, но горели. Он брал ноты, и солнце через отсутствующие в студии окна облизывало всё его лицо, сбивая устоявшийся там мрак, он клацал по синтезатору, и подобие улыбки цвело на тонких губах. Сонхва смотрел на него, не замечая, как засматривается на это живое воплощение пылающего таланта, и неосознанно пытался найти в себе затаившееся похожее чувство. Оно, увы, не затаилось всё-таки. Попросту выскочило и убежало вместе с хлопком двери в тот день, когда всё порушилось. Нельзя было никого винить, когда сам слепо бредёшь за убеждением в правоте, а другой, ближний твой морщится и подкручивает колки иногда, зная, что всё делается обязательно для кого-то другого. К Хонджуну наверняка и гитаристы приходили за советами. Ещё бы – он ведь так чудесно играл, да и руки, вон, настолько же стёртые, как и в вечер, когда они впервые после долгой разлуки схлестнулись. Интересно, а часто он засиживается допоздна, с сожалением перебирая струны? Оттого ли лицо потемнело так устало? Сонхва весь обмёрз, не понимая, как отвести взгляд, когда такая ужасная обида смотрит на него прямо со дна глаз по иную сторону. Она тяжело обнимала, слезилась почти, пытаясь удушиться, но не могла, как и выйти наружу – тоже. Спряталась, видимо, в тот день, их последний день, крепко засела и никуда не девалась. Теперь эти глаза не так уж сильно блестели сталью; может, показалось, может, нет, но теперь в них стояли стеклянные недоговорки. Они наверняка ужасно чесались, поднимаясь аж в рот кисловатой жижей, а Хонджун игнорировал напрочь, только один-единственный раз разомкнув губы; вот только, подумав, всё же их закрыл. Нельзя было никого винить, но, глядя на растрескавшуюся маску напротив, Сонхва допустил, что – дабы облегчить задачу – можно бессознательно обвинить себя. Всё-таки этот груз был немного тяжелее, чем Хонджун сможет таскать за собой волоком и не оглядываться, чтобы поудобнее перехватить. – Давай уже закончим с этим как можно скорее, – измождённо, тихо вздохнул он и мотнул головой. Несмотря на всё, ни к чему это сейчас было. Им необходимо столкнуться сегодня, столкнуться потом, может, пару раз списаться – и дело с концом. Даже смешно было, он ведь уже думал так однажды. А во что всё выросло. Но Бог, известно, любит троицу – рано или поздно такие встречи оборвутся, и обоих из них снова разбросает по разным дорогам, которые никогда не сходились в единый путь, кроме как в самом начале. – Мы тут до завтра просидим, если ты… если не перестанем заниматься этой хернёй. Обожжённые волоски на макушке в кресле вздёрнулись, словно комнату прошибало электричеством любой раз, как кто бы то ни было заходил в это укромное, сокрытое от чужих глаз место. Вернее, не так – здесь частенько бывали люди, в конце концов, Хонджун зарабатывал на жизнь именно этим, но вот обстановка, стоило полагать, в любой иной день витала здесь самая что ни на есть простая: зайти-пообщаться-записать-уйти. Вряд ли кто-нибудь успевал выносить мозг с таким чувством и расстановкой, как это делал Сонхва. Он и сам слабо понимал, что к чему, в чём цель этих его выпадов, если Хонджун, вроде как, становился полегче и помягче, если убрать руки от его собственных замолчанных ран… просто… Хотелось лишний раз взглянуть, как помасленная маска если не выпадает из пальцев – так хотя бы летит долю секунды прямиком в пол. Без разницы, если её подхватывают впоследствии. Настоящее лицо, всё ещё напуганное жизнью и, так или иначе, совсем молодое, открывалось в такие моменты. Становилось легче от осознания, что призрак всё же хранил в себе подзабытые черты, которыми Сонхва любил дышать и наслаждаться когда-то там, в их совместном ушедшем. Кресло отвернулось и тельце в нём, копошась, кажется, кинулось разминать виски. Оставалось только снова выпустить немного воздуха, смочить горло, смириться. Надежды на фантомную снисходительность пошли трещинами. Хонджун споры – по крайней мере, когда-то там – не любил, но вот теперь ими будто упивался, влезая в любой из них. – Ты прав, – в итоге до странного просто согласился тот, кажется, больше не желая пререкаться с тем же остервенением, что и раньше. Устал, что ли, может, голова разболелась или типа того. Всякое могло случиться, Сонхва не брался судить, только смотрел, как медленно кресло снова поворачивается к нему, являя ещё более мрачного Хонджуна, чем до этого. Если поначалу он был каким-то раздражённым, даже злым, то теперь лицо стало ровным и чуть тёмным в провалах морщинок. Надо же. Сонхва и не замечал, сколько таких сероватых россыпей по всей смуглой коже. – Продолжим. У глаз особенно… Листы легли в почему-то взмокшие ладони, и дверь повторно захлопнулась, и штатив всё так же был настроен под рост – не изменилось ничего. Воздух до сих пор пах кофейным табаком и свежим холодком, лицо Хонджуна искажало стекло, а голос его слегка тонул, потому что – запомнил Сонхва – микрофоном пользоваться здесь не предпочитали. Со всеми ли, с ним ли исключительно, до сих пор неизвестно. Перекатив предположение на языке, Сонхва попробовал удержать голос ровным: – Что-то случилось? Хонджун был в компьютерных очках на этот раз, кстати, и косичка постоянно цеплялась за угловатую дужку. Она, как талисман, независимо от обстоятельств постоянно располагалась у его лица, и он предпочитал бороться с ней, периодически дёргая, лишь бы не мешалась. Сонхва даже как-то не обратил внимание, предпочитая бороться с нервной одышкой. Вот и теперь… вопрос бросил Хонджуна в дрожь от того, как застали врасплох. Впрочем, его пальцы быстро вернулись в перманентное состояние какой-то окаменелости, даже дыхание не могло их пошевелить. Утративший ту замораживающую и густую тяжесть взгляд всё равно отдавал сталью вновь, когда взглянул через два слоя стекла – плосковатые линзы очков и другую – извечную – преграду. – Хочешь поболтать обо мне? – Не то чтобы, – Сонхва одёрнул рубаху и поморщился. – Но ты чего-то грузишься, очевидно – вот и думаю, не наделаешь ли ошибок. Что-то не хочется снова здесь появляться только потому, что ты рассеянный. И без того времени кучу потратили. – Не беспокойся, не наделаю. Вот и конец разговора. Между ними, казалось, толком клеились одни только хлёсткие перепалки, даже намёков на проблески – хотя бы – спокойствия не наблюдалось, но Сонхва по какому-то внутреннему порыву всё пытался ткнуть палкой в муравейник. Зачем только – непонятно, но, он полагал, было бы весело смотреть, как чужие мысли, точно муравьишки, мелкими крошками бегут во все стороны. Его ужасно вело куда-то вперёд, лишь бы только протянуть палец и с улыбкой щёлкнуть по лбу или, на крайний случай, ущипнуть за бровь. Тактильность в жизни не была самой сильной его стороной, но когда слова становились бесполезны… мозг неосознанно продумывал любые возможные пути, по которым можно без особенных потерь пройти и увидеть нечто грандиозное по прибытии. Хотелось коснуться. Хотелось спросить и огрызнуться на хлёсткий ответ. Хотелось почерпнуть соли и щедро осыпать уже зажившие раны. Они не будут щипать – но фантомная боль-то будет, верно? Эта боль могла выложить ту самую тропинку, которую он бессознательно искал. По ней чуть пройдёшь – и, может, ненадолго подберёшься поближе… Может, то было порывом соорудить вокруг себя обстуновку комфортнее уже присутствующей, и каждая мысль легко сводилась к эгоизму. Может, то была самая что ни на есть простая скука. Может, то было ещё что-то. Сонхва надул губы, пробегаясь взглядом по тексту. Он был отдалённо, но уверен, что сможет выдать тот результат, который от него ждут – пусть Хонджун и стрелял глазами вовсю, – и этот результат, возможно, без проблем подхватит под руки и приведёт к тому, что мерцало выдуманной целью в конце пути. А что там, после этого конца-то?.. – Давай другой пробник. Я подыграю немного, идея есть, – без лишних церемоний позвал Хонджун, щёлкая пальцами, дабы привлечь внимание. – Чем лучше споёшь сейчас – тем быстрее закончим. Этого же ты хочешь? Сглотнув, Сонхва проморгался и подавил в себе все роящиеся мысли. – Да. Этот самый пробник клеился едва ли лучше их попыток в адекватный человеческий разговор. Поначалу он просчитался и не успел вступить, да и голос отвратно дрогнул в первой высокой ноте, затем Хонджун остановился, чтобы зачем-то убавить звук, потом штатив решил внезапно осесть, и Сонхва с тихой руганью под нос подкручивал его, слабо понимая, правильно ли всё делает относительно того, что от него ожидали. Хонджун молчал, и по его лицу – как и в любой момент до этого – было тяжело прочесть, о чём он думает. Не исключено, что он был вообще где-то в своей голове и совсем не осуждал всю слабо складывающуюся в цельный паззл ситуацию, витая в дальних раздумьях. И всё же – Сонхва по неведомой ему причине принялся переживать, что же о нём решат прямо сейчас. Всё высказанное раньше уже ладно, допустим, отпустили и забыли – или как там пелось, – а вот теперь, после спонтанной искренности, хотелось повернуть медаль наконец-таки блестящей стороной. Достаточно ему насквозь пропитанных неискренностью издёвок и смешков, каждый из которых неприятно ковырялся в остатках самолюбия. Пальцы неестественно подрагивали, с трудом ухватываясь за фиксатор. Хонджун качнулся, разгибая подобранные под себя ноги, и вдруг заспешил куда-то в сторону. Лицо снова, как и несколько минут назад, обдало холодом, когда дверь в помещение плавно закрылась. – Ну, что ты колупаешься, – с пустым раздражением шикнул он, отталкивая Сонхва в сторону и перехватываясь там, где только что были чужие руки. – Штатив не видел ни разу, что ли? – Чувствую себя неважно, – он отозвался немедленно, насупившись. – Тремор сильнее обычного. – И давно у тебя настолько плохо с этим делом? – не отвлекаясь от того, чтобы проверить, насколько всё крепко и надёжно. – Как на сцене выступаешь-то, если всё так? – Не сравнивай. Хонджун выпрямился, хрустнув поясницей, и вдруг взглянул так искренне, что объяло каким-то жутким ощущением. Сонхва уже успел забыть, как выглядит этот человек, если не хмурится попусту. Глаза на миг – всего миг, но весьма достаточный, чтобы рассмотреть – посветлели, окрашиваясь в нежный ореховый, и даже лёгкий звёздный блеск скользнул вкруг зрачка, прежде чем снова потонуть в практически чёрных крапинках. Косичка снова зацепилась за дужку очков, стукаясь бусиной о стекло. – Ты прав. Наверное, сцена и вправду – совсем другое. Сонхва аж замер, настолько привычно и правильно легла эта доброжелательная интонация на слух, больше не шкрябая по ощущению неестественности. Она липко и сладко оседала на стенках горла, дребезжа остатками минимального по-человечески доброго отношения. Слова не нашлись так легко, как показалось. Рождённые только в теории, они застряли на губах и тут же забылись. Голова опустела. Вместе с тем Хонджун привычно сник, мотая головой и отступая. – Стой, – взволнованно невесть от чего позвал Сонхва, стоило тому направиться к двери. Разве что руки не протянул. Честно сказать, он и не надеялся, что его услышат, да даже если и так – послушают, но Хонджун покорно замедлился, бросая на него взгляд через плечо. Шея сама по себе загорелась. Может быть, отчасти захотелось извиниться и позволить ему выйти, комната вмиг стала настолько тесной и душной, что сквозняк извне решил бы, казалось, все существующие проблемы. Все силы ушли в это короткое признание собственной слабости – ещё не озвученной, но, Сонхва мог поклясться, Хонджун смог бы разглядеть в его глазах то же, что он разглядел в его вот только что. Это не могло бы дотянуть до преодоления всех преград и разрешения всех проблем, всё тем же тяжёлым грузом волокшихся вслед за каждым из них, но какой-никакой шаг оставил свой след на рыхлом песке, по которому слишком тяжело идти, чтобы пробежать этот комично гигантский путь от точки «А» до точки «Б». Хонджун вздёрнул бровь, так и стоя вполоборота. – В чём дело? – Не мог бы ты, – Сонхва едва не задохнулся в попытках пересилить самого себя, – по… посоветовать мне кое-что? Светлые оттенки ласковыми волнами полоснули по остроконечному на скулах и носу лицу снова, когда Хонджун слабо улыбнулся, видно, не веря собственному слуху. Он улыбнулся. Сонхва, сам того не замечая, сладко обомлел. – А? Чего? – с отдалённым задором он развернулся на пятках и упёрся руками в бока. – Неужели? Жмурясь, Сонхва прикусил щёку. Ну, что за тряпка? Это не что-то грандиозное или способное уничтожить мир… это – совет. Не должно быть от простого совета так страшно, будто идёшь на казнь. И всё же – он полагал, что, дав такую слабину, добровольно подставится под ружьё, которое для него, вероятно, не готовили даже; Хонджун оброс громоздкой смешливостью, но её было очень легко снять осколками скорлупы, только бы верно и аккуратно её надтреснуть. Эта скорлупа не могла желать ужасного, ужасного зла. Следовательно… и бояться нечего, верно? – Нота. Голос противно осип и практически пропал к концу. Сладко рассмеявшись, Хонджун приложил руку к уху и подошёл на шаг, наклоняясь. – Что-что? Говори твёрже. Ничего не понимаю. – Первая нота. Я не понимаю, как её брать. Очень неудобно. Протянув руку в сторону, Хонджун даже не сдвинулся с места, наощупь находя что-то на синтезаторе, уже другом, большом и красиво стоявшем среди других инструментов здесь. Механически жёсткий звук резанул по слуху. – Эта, что ли? Сонхва неуверенно кивнул, стыдливо отводя глаза – над ним снова рассмеялись, так и сквозя удовольствием. Словно упиваясь тем, что кто-то из них наконец сдался. Вопреки ожиданиям, ничего неприятного, да и предосудительного не последовало. Только нота снова раздалась, утопая в рельефных стенах, да так там и оставаясь. Глаза сами по себе потянулись выше. Привычно нахмурившись, Хонджун медленно шевелил челюстью, словно беззвучно пробовал что-то, проталкивая не имеющий децибелов звук меж плотно сомкнутых зубов. Ему потребовалось совсем немного, чтобы решить что-то для себя одного, кивнуть, оторваться от натёртого до блеска синтезатора и вприпрыжку подскочить ближе. Куда-то за спину… Сонхва невольно напрягся, чувствуя чужое присутствие вне поля зрения. – Высоко? – без объяснений раздался странно весёлый голос сзади. – Мгм. Связки надрываются – надо же было тебе написать та… Он мог бы закончить, если бы ожидал подвоха, вот только Хонджун махом перешагнул несколько стен между ними, особо не напрягаясь, и крепко обхватил его поперёк талии. Мысли так и встали поперёк горла, выдержки хватило только на то, чтобы не ахнуть, выпуская остатки воздуха. Сонхва попытался извернуться и взглянуть на него, но Хонджун, чтоб его, держал до одури крепко, тем не менее не пытаясь слишком сильно пережимать. Просто не позволял – мешал – двигаться, как бы прощупывая что-то в известных одному ему поисках. – Ты что делаешь? – возмущённо и по-глупому прямо поразился Сонхва, вцепившись в его руки всё ещё слабоватыми от тремора пальцами. Хонджун стиснул чуть сильнее, топко хихикая в чужой загривок, и мурашки невольно разбежались по спине от сухого воздуха на оголённой от натянутой рубахи коже. Ужас какой, подумал Сонхва, совсем как ребёнок. Он был о пыльных и рваных фенечках по запястьям, о кривых и нестройных нотах, а ещё о потерянной давно молодости. Оба из них были молодыми. Только Ким Хонджун… уже вырос. – Ты пытаешься расщепить голос сразу же, как начинаешь? – игнорируя все вопросы, задумчиво спросил Хонджун, мыча от полусомкнутых губ. – Это не относится к сути того, чем ты занимаешься. Пообниматься захотелось? – невольно ударившись в краску, Сонхва слабо трепыхнулся. – Идиот, сам же так делал, когда учил меня. Давай поставим мои вопросы в приоритет, – твёрже былого повторил Хонджун, понемногу обрастая шипованной серьёзностью. – Расщепляешь? – Да. Не петь же мне оперу… – Смотри-ка, – руки качнулись, видно, от ёрзающего туда-сюда в поисках удобного положения тела, – попробуй сейчас взять просто ноту. Чистую. Просто возьми её. Сонхва поджал губы, всё ещё относясь к самой идее с недоверием, но внутри всё так и кричало о том, что нужно переступить гордость и какое-никакое смущение. Он, конечно, понимал, на кой чёрт его схватили и держат, и всё-таки был уверен в том, что дело не в напряжении или неопытности. Что-что – а ноты ему доверяли всегда охотно. Что удивительно – поначалу звук пошёл чисто, даже необыкновенно чисто, Сонхва настолько забывал о способности петь без излишней грубости, что каждый раз поражался давно забытым вещицах касательно собственных голосовых связок. Только вот Хонджун скоро сдавил его где-то у пупка сильнее, чем держал до этого, и голос ожидаемо сорвался. – Эй! – Сонхва дёрнулся снова, так и оставляя попытки вырваться безуспешными. – Ты издеваешься? – Хорошая нота, Сонхва! – неожиданно громко и распалённо воскликнул Хонджун. Даже всё желание хорошенько поругаться померкло, до того довольно он звучал. – Очень хорошо! Возьми чуть больше воздуха, прежде чем начинать, и не напрягай так пресс – у тебя всё должно идти из диафрагмы, помнишь? Твои мышцы тут не при чём. – Сам-то я не знал, – хмуро вздохнул Сонхва, однако, послушался и попробовал снова. На этот раз его ничего не прерывало, и чистота так и шла вровень со звучностью, пока не оборвалась на нехватке дыхания. Он невольно расширил глаза, облизываясь. – Ого. – Вот и я о чём – о-ого, – Хонджун игриво хлопнул его по животу напоследок и наконец отстранился. Первое, что бросилось в глаза при развороте на него – практически маниакальный блеск в ощутимо набравших цвет глазах. Вся дымка рассеялась, больше не походя на грязную воду, более того, это не было сравнимо даже с былой прозрачностью. Он весь преисполнился красками, опрокидывая их на себя целыми банками и не стесняясь клякс. Весь порозовевший, восторженный, живой наконец-то, в конце концов, Хонджун быстро дышал и восхищённо стрелял взглядом так, будто видел впервые и искренне поражался тому, как звучит настоящий поставленный голос, пусть и ограниченный своим диапазоном. Сонхва невольно сравнил его с давним учителем какого-нибудь Нобелевского лауреата. – И как мне… – А ты не расщепляй первую ноту, – быстро пресекли его, вдумчиво расчерчивая пальцами в воздухе фигуры, не имеющие ни формы, ни смысла. – Эта «соль-диез» занимает основное время, да? Начни просто с «соль», совсем недолго, просто чтобы раскачаться, а затем перейди на полтона выше – и тогда, когда твёрдо на неё встанешь, можешь попробовать. Если у тебя получается просто так, без музыки и прочих факторов, взять соль диез, значит, получится и уверенно начать с чего-нибудь пониже. А подняться уже не станет такой уж проблемой. Осёкшись, Сонхва аж отшатнулся, недоверчиво смеряя Хонджуна взглядом. Это имело смысл – более того, он даже задумывался о том, чтобы дать себе лишнюю секунду, но почему-то не хотел сдаваться, не перед этим человеком, обычно смотрящим так, будто готов сожрать за любую оплошность. А теперь… этот человек сам же то и советовал. Глупый просчёт. Даже посмеяться над своим же рвением прыгнуть выше головы захотелось. – Но ты не писал такого, – неуверенно попытался он. – А кто сказал, что обязательно нужно делать так, как пишу я? Кому выступать-то с этим – мне или тебе? – Хонджун несильно ударил его в плечо, хохотнув так облегчённо, что воздух, казалось, медленно разрядился вслед за ним. – Ты всегда такой самовольный, а тут решил, что не стоит? Нет, – он на мгновение посерьезнел, но морщинки быстро разгладились, – если ты о-очень хочешь сразу взять чисто, можешь, конечно, попытаться, но вероятность останется пятьдесят на пятьдесят. Лучше сорвать себе голос, чтобы в итоге не выдать ничего дельного, или немножко всё-таки схитрить? – Разве риск – не интересно? – Сонхва улыбнулся, чуть наклонившись к нему, и вдруг почувствовал, как крепко Хонджун втянул воздух носом, роняя часть осколков абсолютно счастливой улыбки куда-то на пол. Они стояли слишком близко, бедный синтезатор был тому свидетелем, но это всё так легко списывалось на простой разговор посреди импровизированного урока, что улетучилось само по себе. Подумаешь – собственным обонянием можешь разделить запах табака, которым дышит человек напротив. Сладкого такого, почти как собственные сигареты. Подумаешь... – Рисковать на выступлении? Прости уж, но это глупо. Подумай сам – я уже говорил, – лучше сорвать голос или сделать чисто? – Сделать чисто, – как на экзамене, отозвался Сонхва, оценивая собственные ощущения. Что ж. Неплохо. Даже не было этой дребезжащей ярости от предположения, что его пытаются сколотить исключительно под себя. Спустя какое-то время Хонджун всё же отступил на несколько шагов, окончательно выпуская свою улыбку кусками сквозь пальцы. Он одобрительно кивнул, весь светясь, но Сонхва всё равно крепко следил, как чужие пальцы мнут висок, забираясь под волосы. У младшего и в помине не было никаких мигреней или прочих безрадостных штук – а тут… – Может, таблеточку? – тихо спросил он, сам пугаясь, насколько взволнованно голос звучал. – Пил уже. Фиг тут поможешь – только много, много сна. Я таким не располагаю, к сожалению – заметив причину, Хонджун отстранил руку и вдруг подмигнул. – Говорю же, не беспокойся попусту. Ты здесь ради каких-то там гипотетических денег в будущем – ну и стой на своём. Нечего строить из себя мать Терезу. – Послушай, – качая головой, усмехнулся Сонхва, – все мы люди, не важно, в каких взаимоотношениях. Ты ничего смертельного мне не делал, как и я – тебе. Так почему вдруг побеспокоиться нельзя? Сердце даже дрогнуло от того, как просто и без задней мысли кучка мыслей распуталась наполовину, вытолкнув то, что вытолкнула. Сонхва, честно сказать, никогда не держал Хонджуна за какого-то ужасного, злого врага, просто хотел его поддевать и показывать зубы, когда будет удачный момент. Но лежачих не бьют, ясный, как день, факт – было бы удовольствие от падающей маски, когда под ней только лицо, полное боли? Физической, моральной. Хонджун и сам, кажется, не ожидал, что в кои-то веки старший умудрится заговорить адекватными словами, а не косыми взглядами, вздохами, плевками – ну же, ну же, у кого дальше долетит. Всё его лицо исказилось, как сквозь толщу воды, и замерло в непонятном выражении. И страх в нём, и непонимание, и о-очень далёкая благодарность. Ему словно было приятно, что тот, кто несколькими минутами ранее изворачивался, лишь бы стегануть наотмашь, теперь опустил плечи и оттолкнул от себя напускную ехидность. Поддёрнув бровь, он спросил только: – Чего это? – А? – Передумал на половине пути. А как же посмеяться над тем, что я – не бесконечный двигатель? – А зачем, – без вопроса протянул Сонхва, глядя прямо, глаза в глаза. Он, кажется, даже в спокойные дни не был настолько честным ни с собой, ни с другими. – Отрицать можем столько, сколько угодно, но правда не вытравишь. Мы не чужие люди. Хонджун задумчиво вытянул губы, причмокнув ими, и вдруг, жмурясь, уронил голову. Рассмеялся. На это не нашлось в Сонхва реакции. Он так и хмурился на слегка накренившуюся фигурку напротив, что мелко содрогалась, цепляясь пальцами за разношенные карманы. – Что смешного-то? Скоро светлые глаза вернулись к нему. Кто этот герой, наконец оттеревший её поверхность от пыли? Сонхва даже не поскупится на благодарность. И копаться в себе не понадобилось, чтобы согласиться со случайной мыслью. – Спасибо, хён, – вдруг без утайки тепло выдохнул Хонджун, показывая большой палец. Не засмотришься на такую картину – останешься преступником. Весь красочный, как никогда раньше лучистый, младший прямо дышал жаром, приоткрыв рот, и Сонхва смотрел на эти румяные скулы, с усердием пытаясь впитать в себя этот момент целиком. – Не беспокойся, правда. У меня осталось не так много до выходных. Он задержался на Сонхва глазами, невесомо сканируя всё его выражение, по-доброму хмыкнул напоследок и направился к двери. Стоило только мысли о том, чтобы попросить его задержаться, слабо проскользнуть, как Хонджун снова заговорил, задерживаясь в дверях: – Пойдём, покурим минут через пятнадцать? Мы уже задерживаемся, но я готов ещё недолго посидеть здесь, пока твоя нота не войдёт в музыку, как надо. Сонхва кашлянул, отводя глаза. Руки поубавили свой пыл, практически ровно расслабляясь по швам. – Да, хорошая идея.

***

khj И как оно? [20:30] Уведомление звоном вырвало Сонхва из кочующих туда-сюда мыслей, и он, наконец, потерял всякий интерес к приклеенным на потолок флуоресцентным звёздочкам, которые давным-давно уже не подавали признаков жизни. Недавно, вон, одна даже на голову упала. Он схватил телефон со стола, уже не думая, отвечать ему или нет, размышлять вообще о Хонджуне или всё же не стоит – ему не давали выбора в этом вопросе. Слабый наплыв душного воздуха, которым его окатило, когда младший улыбался, расходясь тёплым светом, не выходил из головы. ruby treasure Этот вопрос тебе, я смотрю, очень нравится Во второй раз уже задаёшь Что именно? [20:30] khj Ну, как же. Серебряный свет завтра. [20:30] ruby treasure Спасибо за напоминание Я знаю [20:30] khj Чшшш, я ещё ничего не успел сказать. Просто спрашиваю. Переживаешь? [20:30] ruby treasure Нет [20:30] khj А если честно? [20:31] Переживал ли он? Сонхва рассмеялся. Да он был в ужасе. ruby treasure Нет [20:31] khj Ого. Странно. Я бы переживал. [20:31] ruby treasure А смысл? Не закидают же меня камнями в случае чего, мы в примерно приличном обществе, всё-таки [20:31] khj Вооот. Переживаешь. [20:31] Цыкнув, Сонхва качнулся и подобрал ноги под себя, пока ворочался на кровати. Даже положение тела, чёрт его, раздражало. Всё раздражало. Если раньше, по первым встречам с Хонджуном, в нём иногда колыхалось неприятное волнение, оставляющее горчащий ком в горле, то теперь оно до единого грамма улетучилось. На смену пришло желание пойти и побить всю посуду. Жаль только, что Сан до сих пор дулся за тот инцидент с курением, и такой порыв совсем не оценил бы. Из соседней комнаты, как по зову, мягко зазвучала музыка и раздался куда более уверенный голос, спустя много времени всё-так отыскавший опору. Только вот он скоро прервался на пару секунд, трек отмотался, и исполнение того же куска слегка изменилось, теперь звучало приглушённее. Сонхва потянул носом оттого, как морозно побежали мурашки из-за приоткрытого окна, и прислонился виском к стене. Прямо так, проминая кожей тонкую гирлянду. И Сан, вот, переживает. Иногда славно было жить со своим же одногруппником и слушать его потуги время от времени – можно чуть набраться уверенности; ведь если все вокруг него справляются на «отлично», то и он, вероятно, сможет. Но тело нервно чесалось, тем самым выводя из себя ещё сильнее. Пожелтевший чехол скрипнул в пальцах. ruby treasure Переживаю, окей И что? Скажешь, не надо? [20:31] khj Хотелось бы, но это ведь всё равно ничего не даст. Просто скажу Эм [20:32] ruby treasure Ну? Что [20:32] khj Боже, дай мне сил. Вот ведь нетерпеливый идиот. [20:32] ruby treasure Я немного занят, поэтому говори понятнее, пожалуйста То, что я идиот, уже ясно Что-нибудь новое? [20:32] khj В самом деле? Я даже немного удивлён, что ты заметил. В общем. [20:33] Сонхва распахнутыми глазами проследил за каждой буквой, появившейся следом, словно боясь, что слова исчезнут и его снова отбросит на ту дурацкую свадьбу, где под рукой ни зажигалки, ни желания подавать голос. Прокручивать определённые моменты, дабы понять, что и где пошло не так, конечно, очень и очень весело, даже поучительно – но колени ныли из-за погоды, а пальцы чесались так сильно, что ему не было никакого дела до того, как и где стоило бы когда-то поступить. Если подумать, все крикливые слова, все хлопки дверей и недвусмысленно тяжёлые взгляды однажды подцепили его руки и потащили в обратную от единственного известного огонька в сторону, заставляя подслеповато довериться. Ничего не делалось просто так, и дорога оказалась скучной, временами даже бессмысленной, Сонхва озирался по сторонам и не верил, что это к чему-то да приведёт, но из раза в раз закрывал глаза, прикидывая, насколько далеко придётся уйти, чтобы завидеть тепловато-жёлтых солнечных зайчиков, так и норовивших встретить на пороге в деньки, когда всё было хорошо. Промозглая осень на душе свистела ветром, и он даже ускорялся иногда, чтобы сбежать в любое попавшееся бы укрытие, на любые возгласы со стороны отплёвываясь – не до вас, мол, когда кости ломает. В судьбу он верил с каждым таким сумрачным, невидимым днём всё сложнее и сложнее, бесцельно бредя туда, куда требовали, делая то, что требовали. Если же и есть эта судьба, значит, она хочет, чтобы его кидало из стороны в сторону, больно колотило головой о каждую попавшуюся под руку стену, думал он, совсем сникнув и скорее на автомате следуя за сгустком негатива. А потом в этот негатив упала водянистая белая капля, и полоса перестала быть совсем уж чёрной. Приглядишься – и увидишь, что просвет, пусть и незначительный, есть. Хонджун над этой полосой, очевидно, тряс кисть каждую их встречу, так не было задумано, но в итоге получалось. И вот – следы на затапливающем песке под ногами становятся увереннее, и идти кажется не таким сложным. И вдалеке уже вовсю размахивало руками что-то. Не лето, конечно, оно-то совсем в другой стороне, но лучше, чем всеобъемлющая пустота, в которой каждое движение механическое и бездушное. Сонхва видел издалека, как это нечто наступало, и даже мелкие осколки от него уже валялись под ногами. Но его не отпускало прогорклое задетое за живое чувство, душащее и не позволяющее идти чуть быстрее, чем размеренно. khj Ты делаешь всё идеально, Сонхва. Вообще не задумывайся ни о чём, когда окажешься на сцене, окей? Говорю как тот, что считал, будто ты прокурил все данные. Так вот: не прокурил. Напротив… не знаю. Не лучшая твоя версия, всегда можно стремиться ещё выше. Но для первого выступления в подобном месте – просто идеально. Как сердце захочет – так и делай, ясно? Даже если это будет только чтобы пойти мне наперекор. [20:33] Укусив себя за щёку и попутно проверяя – не сон, чтоб его, – Сонхва быстро набрал рваный ответ и затянул хвостик на затылке туже. ruby treasure О как Хорошо? Спасибо? Хахах я не знаю, как отреагировать Думал, ты посмеёшься над этим Я на сцене тучууу времени И всё равно трясусь Странно, да? [20:33] khj Ничуть. Все мы люди. Да и, к тому же, я знаю тебя достаточно, чтобы представлять, какие слова тебе нужны. Верно? Мы не чужие. Так ты говорил? [20:34] От камня на душе с оглушительным грохотом отломился добротный такой кусок, и Сонхва выдохнул. Кто ещё здесь придурок. Может быть… и они оба. Тем вечером Сонхва так и не вернулся к попытке пропеть всё так, чтобы звучало ощутимо крепче, чем какой-то там придуманный идеал, уходя в ночь клацаньем по экрану. Кружочек у аватарки Хонджуна пропал около четырёх утра.

***

– Расслабляешься? – весело чирикнул Уён, пристраиваясь рядом и щёлкая зажигалкой. Сонхва только кивнул в ответ, задумчиво вздыхая только выпущенным дымом и не находя места в голове, чтобы удивиться, почему тот не защипал слизистые. Обычно так было. Но и «обычно» перестало существовать как что-то устаканившееся. Превратилось в скорее исключение из правил. – Ты знал, что продюсер, которого Чонхо нашёл – мой давний знакомый? Уён удивлённо округлил глаза, но это не было каким-то поражением или вроде того. Он, скорее, так и кричал мысленно: какой же ты, мать твою, тупой. Очевидный, как белый день, а привык думать, будто самый скрытный. Затянувшись, он засунул руки в карманы, сжимая зубы на тельце сигареты. – Знал. – А то, что мы с ним разругались вдребезги? – Боже, Сонхва, – Уён дёрнул подбородком, едва ли поворачивая лицо в его сторону – глаза его смотрели в абсолютно противоположном направлении, – ты сам же мне эту историю рассказывал когда-то. Имён не говорил, это да, но я не совсем идиот. – Так, значит, догадывался, – до смешного просто признал Сонхва собственную тупость, рассматривая носки тяжёлых ботинок. В голове с трудом теснились мысли о Хонджуне и о том, как бы успеть поправить помаду до выхода за кулисы. – И всё равно не поспорил, когда меня туда отправили снова? – А смысл? – со свистом. – До того концерта, честное слово, только Минки переживал иногда, что вы не нашли общий язык – остальные, даже я, ничего такого не предполагали. А потом ты выступил вот… так, и, естественно, всем захотелось подобного результата снова. Главный вокалист на то и главный, да? Чтобы удивлять. Вот Чонхо и отправил. Кто же знал, что ты кинешься ругаться со всеми по поводу и без. Сонхва округлил глаза, недолго рассматривая его точёный профиль, и рассмеялся так громко, что кто-то из прочих куряк даже обернулся. Вот ведь. – Сан-то рассказывал, всё-таки, – со смешком прибавил Уён, сщёлкивая пепел в сторону. – Всё-ё рассказывал. – Вы меня вычислили только по настроению? – выталкивая слова между весёлыми смешками, чуть ли не прослезился он. – Ну, как ещё-то. Продюсеру тому не писали уж точно. Очередная толпа из вновь прибывших автобусов высыпалась на улицу, как муравьи, и не составило труда понять: идут сюда. Пришлось слегка отодвинуться от выхода, пытаясь утихомирить свой внезапно слишком сильный приступ хохота, за что Уён успел даже подзатыльник влепить – так, профилактики ради. – Тихо ты, на нас уже как на сумасшедших смотрят. – Да и пусть. Младший покосился на него, затушивая сигарету о подошву ботинка. Вычитал, видимо, где-то, что так делают какие-нибудь особенно крутые парни. Сонхва помнил: раньше такой привычки у него не наблюдалось. – Как скажешь. Он помялся на месте, всё пытаясь увернуться от облаков сладкого дыма, который ему не нравился настолько же, насколько Сонхва ненавидел Уёнов, и дождался заветной последней затяжки. – Внутрь пойдёшь? – Ещё хочу. – Куда тебе ещё, выступаем через полтора часа! – Не нуди, я знаю, что справлюсь. – Интересно, каким образом, – лукаво дёрнул губой Уён, несильно стукаясь затылком о кирпичную стену, сплошь покрытую граффити, каждое из которых перекрывало другое. Вот-вот – и краска посыпется. Проследив за его бессмысленным глупым действом, Сонхва потрепал младшего по макушке, заведомо зная, что тонны лака на ней в жизни не позволят укладке попортиться. Едва он раскрыл рот, чтобы выдохнуть не имеющую смысла шутку – отвлекающий манёвр, дабы успеть поджечь ещё сигаретку, тогда-то Уён точно не сможет ничего возразить, всё-таки, деньги за них оставались деньгами, – как среди толпы мелькнуло далеко знакомое и красочное. Щёки сами по себе зарделись. Он махнул рукой. – Иди, я потом догоню. – Да что уж, – собираясь присоединиться, деваться, видимо, было некуда, хихикнул Уён, – составлю тебе, так и быть, компанию… – Хорошо выглядишь, – без утайки раздался Хонджунов голос, и Сонхва силой выдернул из себя провод, подающий электричество. Ни к чему ему было тратить слишком много эмоций сейчас. Взглянув на вновь прибывшего, Уён заинтересованно пихнул в бок и юркнул куда-то в поток людей, тут же скрываясь. – Спасибо, – уклончиво, но вежливо ответил Сонхва, в спешке всё же закуривая. Ладно, это было действительно странно лицезреть, то, как Хонджун впервые за кучу времени присмотрел себе куда более подходящие его прохладно-уставшим глазам вещи. Глаза упали книзу очень некстати – ими же Сонхва напоролся на суховатые фигуристые бёдра, сплошь затянутые в рваную джинсу. Пришлось сглотнуть несколько раз, отрывисто поймать немного воздуха, прежде чем придумать, что же с этим несчастьем ему теперь делать. Щёки-то, зараза, горели. Он не хотел, видел Бог, чтобы всё обстояло именно так – но его попытки воззвать к Всевышнему никто, ожидаемо, не слышал. – Ты тоже, – крякнул он первое попавшееся, двумя затяжками скуривая сразу половину. Аж слёзы проступили от концентрированной гари на языке. – Давно перестал одеваться в мешки? – Обижаешь, – Хонджун ничуть не обиделся, прислоняясь к стене рядом и просто смотря на него в упор, – у меня очень много другой одежды. Просто не всем выпадает шанс увидеть её вблизи. – М-м. Эксклюзив, получается? – Не то чтобы. Заметь ты меня в тот вечер – когда мы ещё потом чуть не поругались в переписке, помнишь? – наверняка увидел бы что-нибудь подобное. Не помню уже, что там было. Но что-то такое – точно. Сонхва попросту кивнул ему в ответ, невольно посасывая кончик дымящей вовсю сигареты у рта. Весьма некстати зароились новые, ещё не успевшие дойти до обработки мысли. Они только родились, и, наверное, не стоило уделять им столько же внимания – даже больше, – чем тексту открывающей песни, которая звенела сигнальными огнями в голове на протяжении всего этого несчастного дня. Носит, значит, и такую одежду… А такую – это какую? Похожие сетчатые майки, совсем не оставляющие пространство для воображения? Эта сидела идеально, даже не была слишком вызывающей, что, Сонхва был уверен, могло бы сыграть злую шутку с сердцами парочки девиц в этом роскошном баре. Как-то хотелось игнорировать тот факт, что не только девиц. Не только незнакомцев. Он видел интерес в Уёновых глазах, быстро опавший, прежде чем тот пропал на месте. Он чувствовал такой же у себя на дне желудка. Под ложечкой нетипично и нетерпеливо засосало. Или, допустим, вот эти совершенно по-блядски выглядящие брюки? В любой другой ситуации он бы раскритиковал себя за недальновидно скудный словарный запас, но, полагал Сонхва, другим словом эту картину не получилось бы описать настолько же эмоционально. О-о, если он всё-таки их носил не только когда был при параде, стоило бы задать ему парочку весьма интересующих вопросов. Глянув на острый, ровный рельеф челюсти – Хонджун смотрел теперь куда-то вперёд, пожёвывая губы, – Сонхва пригляделся к слегка провалившейся в поры тональной основе, укрытой пудрой. К немного оттушёванным блеском губам, теперь казавшимся не такими резкими. Даже если скривит – наверное, не покажется настолько уж грозным. Или дело было не в губах вовсе. Не думая о том, что делает, Сонхва без лишних вопросов протянул ему сигарету, пытаясь делать вид, будто чертовски заинтересован яростно целующейся неподалёку парочкой; его внезапный порыв не сразу заметили. Но когда всё-таки обнаружили, тут же снисходительно улыбнулись. Хонджун взял с него пример, так и не подавая голоса – Сонхва отказывался думать о том, где ещё младший решил взять пример, лишь бы только не кинулся рассматривать разношенную и оттого подходящую одежду. Под свободную майку забирался ветер и, он надеялся, только ветер. У пальцев долго, с наслаждением разошёлся дым, Хонджун отсмаковал его с чужих рук, не отстраняясь, и заглянул прямиком в лицо. Снова загадочно улыбнулся. – Что за жест доброй воли? – весело прошептал он, и Сонхва весь напрягся, стоило случайно почувствовать, какие у него на самом деле шершавые губы. Ну, оно и немудрено – столько-то грызть. Хонджун облизнулся после крайней затяжки, отрываясь лицом от протянутой ему руки, но в глаза смотреть не переставая. С позором Сонхва обнаружил, что держал сигарету недостаточно высоко, видимо, переоценив их разницу в росте; осознание пришло лишь когда младший выпрямился, каким-то образом становясь не настолько уж и маленьким. Оценив причину, усмешку сдержать было сложно. Ну, конечно же это ботинки на огроменной подошве. Когда-то в прошлом Хонджун даже упоминал, что хотел бы прикупить такие, как будет возможность. – Просто… подумал, тоже хочешь, – смущённо выдохнул Сонхва, необъяснимо заливаясь краской и отворачивая лицо. Надо же, не успел выйти на сцену, а уже весь красный и взмокший. – Спасибо, конечно, но я не курил только потому что не хотел, – Хонджун хохотнул, покачивая ладонью на воздухе. – Но отказываться даже как-то невежливо. – Ты рано сегодня. – Правда? Ну, подумал, может, тебе нужна компания для курения. Откуда я знаю, вдруг, ты один такой. – Не один. – Уже заметил. Клавишник ваш? Сонхва приподнял брови. – Ты помнишь? – О-о, я много всего помню, если это связано с работой. Так что? Клавишник? – интерес не был фальшивкой, и это немного даже сотрясло кончики пальцев. – Да. Один из первых, кто сюда вообще попал. – Ясно. На том и закончили, каждый ударяясь в какие-то свои размышления. Сонхва вспоминал текст, изредка позволяя себе стрельнуть глазами в чужие бёдра, так некстати красиво выглядящие, когда их владелец опирался лопатками о стену. Везёт – Чонхо именно сегодня вдруг решил отыскать шпильку своей кузины, причитая о том, как хочется понавешать на главного вокалиста побольше серебра. Так и вышло: теперь та слегка путалась тонкой цепочкой в прочно затянутом пучке. Никак нельзя было допустить, чтобы тот развалился. Потому и приходилось держать шею ровно до самого выхода под софиты. Хонджун же немного щурился в пустоту, покачивая головой будто в такт чему-то своему – он пришёл без наушников, это Сонхва точно видел. И всё же – ритмично выплёвывал что-то шёпотом себе под нос, пока делал вид, будто не замечает, как уже бесстыдно блуждают чужие глаза по собственным же ногам. Стоило только Сонхва разомкнуть губы, чтобы выдать какой-нибудь бессвязный комплимент, а это уже, стоит заметить, было огромной победой, километровым прыжком навстречу, как дверь в бар дёрнулась, выпуская вспотевшую и дёрганую фигурку. В ней он быстро распознал долговязого Юнхо, что теперь неловко глазел по сторонам, будто пытаясь что-то найти. – Твой коллега? – быстро подметив перемену в настроении, спросил Хонджун. – Да, – Сонхва покачал головой. Тот выглядел бледнее стен в местном туалете; нехорошо перед выступлением. – Эй! – он махнул рукой достаточно высоко, чтобы обратить на себя внимание. – Эй, Юнхо! Тот обернулся, некоторое время расфокусированно блуждая взглядом по стенам, но быстро отыскал то, что хотел, подлетая буквально вплотную, всего-то двумя шагами. – Что стряслось? – Минки, – часто дыша, пролепетал он, ломая брови. – Что – Минки? – настроение быстро улетучилось, и дрожь ударила в руки. – Э-эй, не молчи, что с ним? – Отравился, кажется, я не знаю! Ему очень плохо… мне кажется, он не успеет оправиться за час. Сонхва аж отшатнулся, и не думая о том, чтобы смотреть на остальных. Плохо. – Где он? – безапеляционно спросил он и рванул прямиком на нижний этаж. Пробиваясь сквозь плотную, острую от кучи украшений толпу, он пытался на ходу придумать хотя бы один вариант, как можно было бы исправить то, что назревало. Дать таблетку? А точно ли поможет? Убрать песни, где Минки особенно важен? Нет же… он важен во всех песнях. Это не Юнхо на бэках и не Ёсан на поддержке, это – ведущий гитарист, на нём стоят абсолютно все партии! Сонхва нервно и с силой вцепился в волосы, сильно жмурясь в воздух и едва не сталкивая кого-то на пути плечом. Отменять… выступление? Нужное место нашлось кислотно-зеленоватой табличкой, благо, нижний этаж как раз-таки славился своими огоньками тут да там, и даже подобные помещения имели свой собственный стиль. Беловатый свет был приглушённым, но оттого не менее резким после топящей под собой темноты в баре, что заставило сощурить глаза, лишь бы пройти чуть дальше и пощупать ручки всех кабинок. И слава богу, не пришлось ломиться во все двери к ряду – Минки выдал самого себя чересчур надсадным кашлем. Сонхва подскочил к самой дальней, дёргая на себя. – Эй, Минки, открой мне. – Извини, я… – его фраза оборвалась, и Сонхва не смог не поморщиться от противного звука следом. Он не осуждал людей за то, что они всего-то люди с одинаковыми организмами, у кого-то посильнее, у кого-то послабее, но банальную неприязнь унять не выходило. Отвернувшись, он глотнул воздуха, скоро прикладываясь лбом к шероховатой двери. – Открой. В едва затуманенную щель он заскочил так, будто от этого зависела вся его жизнь, и тут же ухватился ладонью за плотную кожанку, всю измявшуюся на чужой спине. – Совсем плохо? – с надеждой спросил он, желая хорошенько стукнуть себя в лоб – конечно, идиота кусок, ему плохо, а что, не видно, что ли. В другой ситуации он бы непременно думал о том, что перед ним, чёрт его дери, его же одногруппник, и чувствует он себя о-очень неважно, настолько, что обезвоживание не за горами. Но в этой его неизменно волновало то, как бы выкрутиться. Минки лишь кивнул, кряхтя куда-то вниз и вздрагивая. – Прости, хён, я… – Своей гадостью обкуриваться меньше будешь! – в сердцах прикрикнул Сонхва, пусть и знал, что это последствие чего-то совсем иного. Не нервов – и уже слава Богу; не хватало только помогать кому-то там бороться со своей боязнью сцены. А что толку… – Так. Тихо. Я придумаю что-нибудь. Сиди. Позвать кого-то? – Н-не нужно, я.. Не дослушивая, Сонхва практически вылетел прочь отсюда, откашливаясь в сторону от едкого запаха, вовсю набившегося под горло. Плохо. Плохо. Он не мог отменить выступление. Им мало того, что обещали кругленькую сумму за это, так и люди вокруг бродили далеко не последние в местной музыке. Старательно держа лицо, Сонхва прислонился к стене прямо у выхода и всё же стукнулся затылком о стену. Шпилька вонзилась в кожу, противно её царапая, но это будто отрезвляло – или же ему нравилось так думать. Даже если и просто нравилось – плевать уже, басы вовсю долбят по полу и стенам, пахнет кальяном и алкоголем, звучат отовсюду разговоры – всё уже началось. Вот же… Стукнувшись ещё раз, Сонхва с силой зажмурил глаза, пряча низ лица в ладонях. Не мог же он, чёрт возьми, отменить всё к чёртовой матери. Нет. Дали бы ему хотя бы два часика – он бы выучил все недостающие партии, непонятно, как, но выучил; да, может, посбивался бы, может, упал бы сразу по завершении от истощения; да, может – но выучил. Выучил. Нельзя отменять выступление. Звук только нервировал, бросая в липкую дрожь. Давно он не ощущал такой паники. Нельзя… – Эй. С ленцой приоткрыв глаз, Сонхва только молился, чтобы перед ним не стоял какой-нибудь Юнхо или Чонхо – не хватало ещё со стороны слышать, насколько херовая идея идти на сцену без Минки вовсе. Он же пытался что-нибудь придумать, так пусть не лезут… Нет же. Хонджун серьёзно глядел перед собой, снова нацепив на себя непроницаемую маску холодности. – Прости, мне не до тебя, – честное. – Я выступлю с вами. Поджав губы, Сонхва покачал головой и оскалился; то ли надеясь спугнуть, то ли пытаясь донести, что Хонджун совсем не понимает, что ситуация не имеет выхода – даже такого. – Нам нужен Минки и никто иной. Что ты будешь там делать? Бренчать на синтезаторе? – едкий смешок в лицо. – У нас уже двое на клавишах, уж прости. – Ты не понял, – резко отозвался Хонджун с такой готовностью, будто знал наверняка, что именно ему скажут. Сонхва было хотел протянуть руку и оттолкнуть его, но та так и осталась висеть на воздухе. Какой-то из вздохов пропустил сам себя, как само собой разумеющееся, когда чужие пальцы сомкнулись на тех, что хотели оттолкнуть. Хонджун потянул его на себя. – Я готов сделать это. Поверишь мне разок?

– Учитель у меня, в конце концов, был тем ещё гением, – под уже включенными софитами шепнул Хонджун одними губами, и от этого кожа аж вся пошла мурашками. Было страшно. Было дурно. Хотелось вильнуть хвостом и исчезнуть; Уён же такое уже проворачивал там, на улице, да? Извини, Чон Уён, я был неправ все разы, когда говорил тебе что-либо неприятное и резкое, ты забудь, правда, только научи так же, пожалуйста. Мне ну очень надо, ладно? Зыркнув себе под ноги, Сонхва никак не мог припомнить, с какой из смешавшихся в голове строчек начинается открывающая песня. О чём эта песня вообще? Не балладная, наверное, хотя в списке таковая есть, вдруг, окажется именно ею. Подстроится, поди. Нет. Руки, казалось, скоро собирались истечь тонкими струями пота прямо на нежный гитарный корпус. А если это песня, в которой первый звук – именно его? А если она начинается с высокой ноты? Даже времени, чтобы распеться после сигарет, не было, такая ужасная спешка стояла в гримёрке, пока они пытались во все двенадцать рук накрасить Хонджуна поярче – этим же друг другу и мешали, переплетаясь конечностями. Сонхва даже измазал себе все руки в тинте и так и не смог оттереть пару пятен с рук, теперь глупо щеголяя с бордовыми разводами на ладонях. Ёсану досталось чуть сильнее – его волосы скользили чуть жирным блеском от того, как много в них потерялось разлетевшегося трещиной хайлайтера. А вот Юнхо его осторожность помогла… практически не извозюкался, даже успел глаза аккуратно подвести. Зал остался молчащим и безликим, голос Чонхо заполнял собой пространство; одним только этим звуком было легко ограничиться, дабы отклеить от себя противный страх перед провалом. Он ведь, Сонхва, привык слушать проигрыши из-под пальцев Минки, а Минки привык подстраиваться под него в определённые моменты – и куда хуже будет, если Хонджун провалится со своей затеей, чем если бы гитары не было совсем. Вот только она по итогу была: младший деловито и практически зачарованно подкручивал колки, невесомо дёргая по каждой из струн. Что он там мог расслышать, под покровом усиленного голоса Чонхо-то, оставалось под вопросом, но Сонхва уловил частичку спокойствия именно в эти секунды, занятые рассматриванием новоиспечённой замены. Что ж, этот стиль, который, Хонджун говорил, не всем дозволено встретить хоть раз в жизни, вписался как родной; стоило сдёрнуть с Минки кожанку и рассыпаться в извинениях – хотя никто из них не виноват был, простая привычка, выработанная на основе множества пустых перепалок, рассудил Сонхва, – как до этого слегка вызывающий наряд стал таким, будто всю жизнь только к выходу на сцену и подготавливался. Мягкое, урчащее спокойствие прокатилось в груди, легко отталкиваясь от рёбер и возвращаясь к какому-нибудь ещё не найденному углу. Не будь они оба такими тупыми и непробиваемыми засранцами, можно было бы попросить об уроках такого непреломимого самообладания, очевидно подскочило к горлу. И страх возвратился. Так и держа глаза широко, панически раскрытыми, Сонхва смотрел куда-то мимо Хонджуна, пока оный, оказывается, часто щёлкал, проверяя его на вменяемость. Вздрогнув, пришлось поднять взгляд. И опешить. Широкая, совсем уж явно направленная исключительно на него, улыбка цвела на чужом лице, и она жаром покрывала каждую из мурашек, так и бегущих вдоль конечностей. Порожек, к которому Сонхва мерно брёл, надеясь на мало-мальски благополучный исход, оказался тем же деревянным и скрипучим, совсем как в их молодости. Изогнув бровь – через силу, – Сонхва облизнулся, ненароком прочерчивая путь от искрящих предвкушением глаз к припухшим от какого-то там средства губам. Сглотнул. Так стоять и остался, следя, как те практически неощутимо приходят в движение. «Ты спра-авишься», – вот, во что сложился рот Хонджуна, прежде чем он оставил последнюю, закрепляющую улыбку; и губы пропали, заменяясь щекой. Сонхва очнулся, глядя туда, куда просили. Чонхо стоял вполоборота, улыбаясь странной перевёрнутой улыбкой. Тут-то и нашлась смелость сделать уверенный шаг вовнутрь этого тёплого воспоминания, что периодически назойливо всплывало, исчезая по первому же телодвижению в ответ. На пробу Сонхва дал этому порыву последний шанс… И вдруг чуть ли не зверски в него вцепился. Тонкие края пузыря прошлого полопались прямо в его пальцах, взрывом окропив лицо солнечными брызгами – целиком. Ноги дрогнули, так и ослабнув, отчего пришлось крепче перехватить микрофон, припадая губами к нему и так же, как в то перевернувшее нечто выступление, гулко выдохнуть. Точно. Они открывали всё той же песней, что и тогда. Непривычная, но не выпавшая из тональности нота на гитаре завибрировала вместе с последними беглыми от Уёна, Сонхва подобрал плечи, прикрывая глаза; сердце зашлось в неестественно диком темпе… – Вперёд! – как и тогда, из-за спины раздалось копошение с выкриком мимо ритма, но теперь это не было попыткой заземлить. И голос был не тем слащаво-высоким. Хонджун оказался совсем близко, накрепко прижимаясь своим плечом к его, полностью, кажется, игнорируя, как недоумённо на мгновение Сонхва сжался, тут же выдыхая в перерыве от пения. И, ухмыльнувшись, снова подал голос, вжимаясь в ответ. Связки разогрелись.

***

Воздуха не хватало. Катастрофически. Уён, громко восклицая что-то своё и едва дыша, рухнул сразу же по попадании за кулисы, всё пытаясь отмахнуться от нетипично обеспокоенного Сана над ним, и Сонхва не подумал даже дежурно уточнить, всё ли в порядке. Взмокшая кожа, растёкшийся макияж, блёстки по всему лицу, сверкающие на софитах… сырые насквозь волосы, неловко зачёсанные назад… вот, что его действительно волновало прямо сейчас. Неосознанно глаза бросились чуть ли не врассыпную, пытаясь найти в этом сумбурном потоке одну-единственную фигуру, ту фигуру, что только что, залитая потом, сверкала мгновением ранее, так и разливаясь возбуждённым жаром. Этот жар едва ли не топил весь пол аж по щиколотки, его можно было загребать ладонями и вдыхать вскипевшую дымку, так и шедшую с него. Даже хотелось дотронуться до собственного плеча, проверить, не прожёг ли младший в нём дыру своей подскочившей в экстазе температурой. Это было… просто великолепно. До трясущихся поджилок. Хонджун в цветастых огнях был просто великолепен, и никакое звенящее напряжение между ними, в конце концов по-идиотски обрывающееся на пятнах по ушам и шее не могло ничего сделать с этим. Те же его зачёсанные вымокшие волосы, заколотые угольчатым металлом, его спавшая с плеч покоцанная кожанка, его алая от усердия кожа, проступающая под широкой сетчатой майкой, его перекатывающиеся объёмными мышцами бёдра в узких джинсах – всё это составляло не позолоченного солнцем пацана из воспоминаний, не холодного и тяжёлого на подъём призрака, не строгого и усердно работающего Ким Хонджуна; всё это из осколков битого зеркала вмиг собрало совершенно нового, не знакомого ранее человека. Оттого не менее восхитительного. Хонджун был восхитителен, упавший с головой туда, откуда душой не вылезал, стоит полагать, ни на миг своей жизни. Его словно выпустили из клетки и поманили красной тряпкой – и всё в нём кричало о том, сколько времени мечты о подобном, затаившись, кусались изнутри. Сонхва тряс головой всего мгновение, прежде чем понять: не отвяжется. Не сможет он отвязаться от этой дымки, обхватившей его тисками со всех сторон. Желудок свело, и он, не осознавая, что делает, рванул прочь, едва попрощавшись с публикой. Гулкие басы так и посылали дрожь по полу, в глазах рябило после тщетных попыток разглядеть беснующуюся толпу получше, Сонхва шёл практически наощупь, едва не хватаясь за стены, лишь бы не столкнуться ни с кем из выдохшихся, но абсолютно распалённых одногруппников или иных людей. Всё мешалось кривыми кляксами всевозможных цветов… Особенно выразительная из них, сверкнув своими острыми глазами издалека, ухмыльнулась тонкими губами и поманила пальцем, тут же исчезая в конце напрочь пропахшего кальяном коридора. Без задней мысли Сонхва юркнул следом, огибая всех, кто бы ни попадался по пути. Протянув руку за его спину, Хонджун захлопнул дверь, спешно защёлкивая, и обхватил его лицо судорожно трясущимися руками. – Твою мать, – надтреснутым голосом прохрипел он, безумно улыбаясь одними только расширенными зрачками. Всё его тело источало такую бешеную энергию, что, подумал Сонхва, без проблем получилось бы выжать из этого какой-нибудь вечный двигатель, с концами забив на любые законы физики. Не долго думая, он вцепился в чужие тонкие запястья собственными пальцами и растянул рот; обсохшие губы заныли и разошлись противной водостойкой помадой, но до этого не было никакого дела – уж точно не сейчас. Не когда он видел настолько ослепляющий всплеск самой настоящей силы, что колени подкашивались. – Ты сумасшедший, Сонхва! Ты сумасшедший. – От какого слышу, – неверяще выдохнул он, прижимаясь теснее, так, что жаркий пар осел в жидкость и бегло затрепыхался, кипя. – Какого чёрта ты не делал этого раньше? – Меня никто не спрашивал. Не смыкая губ, Сонхва задержал дыхание, судорожно пытаясь впитать в себя весь этот момент, заставляющие глохнуть басы, дребезжащие под высокими подошвами; ноющие от напряжения колени, слабо обдаваемые холодом из-под на последнем издыхании работающего вентилятора в углу, прямо между тяжёлых складок кулисы; ужасно тяжёлое дыхание, сушащее всё, на что попадало – даже его, Сонхва, губы, прямо поверх скатавшейся помады; ненормально огромные зрачки, с трепещущими длинными ресницами, слегка слипшимися; блестящие дорожки от пота на высоких скулах, стёршуюся под ними пудру. Выкрашенные в чёрный ногти, слабо заметные периферическим зрением, звенящие от трясущихся рук шипованные браслеты и цепочки, стекающая с каждой секундой всё сильнее косуха. Впервые за долгое время по-настоящему живой Хонджун, в конце концов. Мягкий цвет его посветлевшей радужки, едва ли видной. Он тянул на себя – не физически, но Сонхва попросту не мог удержать себя на ногах. Кожа нестерпимо обжигалась, стоило коснуться чего угодно, но не его. Хотелось коснуться этого восхитительного таланта, наконец нашедшего выход. Хотелось коснуться восторга, с которым каждая струна выдавали совершенно невообразимые звуки. Хотелось коснуться его. Хотелось… Неспособный вытолкнуть из своего рта хоть что-нибудь, не относящееся к нецензурному, Сонхва оказался ведомым эмоциями, позволяя им вцепиться в себя так крепко, как только у них бы получилось. Они удушали, сдавливали трахею из последних сил и заставляли видеть всеобъемлющий карминно-красный, и просвет в нём был лишь один – Хонджун. Пусть. – Блять, – без смущения гаркнул тот громче былого, прижимаясь ещё теснее, так, что шансов на минимальное дыхание не осталось совсем. Его дыхание пахло ментолом и шоколадными сигаретами, и теперь это опьяняло хлеще любого из несчастных кальянов где-то среди зрителей. Он весь пах новизной. – Сонхва, блять, у меня слов нет. Что тебе сказать. Что? Что? Что ты смотришь на меня так? – Ты можешь… – ломано выжал Сонхва, жмурясь и проводя руками вдоль чужих, так, что теперь цепко держался за плечи напротив, лишь бы иметь хоть какую-нибудь точку опоры во всём этом безумии. Покрытая одной только сетчатой тканью кожа вполне была способна оставить ужасные ожоги после себя. – Ты можешь сделать для меня кое-что? – Заткнись, Сонхва, о каких советах может идти речь, когда… – Хонджун задыхался в такт ему, сжимая щёки ещё сильнее, густо наложенная подводка наверняка уже потрескалась под его ладонями. – Ты с ума сошёл, это был не ты, это было что-то животное… не смей сейчас уходить, не… – Поцелуй меня, придурок. Они оба замерли. Только вибрации стен отдавали далёким ощущением, что жизнь не встала прямо в этом моменте. Без лишней боязни приоткрыв глаза совсем немного, Сонхва набрался далеко не присущей ему прежде смелости, чтобы снова подать голос, надеясь, что его прочтут по губам. Силы иссякли ещё в момент, в который Хонджун оказался рядом, так близко. – Вот, что я хотел сказать. Давай же… Он не успел довершить задуманное. Хонджун обхватил его шею, крепко стиснув пальцы на тонких волосках сзади, и рывком потянул на себя. Их зубы тут же со стуком столкнулись, и Хонджун, скоманно рыкнув, спустился, лишь бы только сомкнуть резцы на нижней губе Сонхва. Не выдержав столько времени без грамма дыхания, Сонхва свистливо выдохнул, едва не застонал, чуть ли не вырывая собственные руки от места, где мог ими почувствовать сумасшедший пульс Хонджуна, переместив их на лопатки и втиснув в себя. – Охренеть. Со смехом в сознание пришёл и туман. Он затопил абсолютно всё, поглотил каждый уголок здравомыслия, какой только мог встретить на пути, обволок всё вокруг горько-сладким сигаретным дымом, отнял каждый атом кислорода, заставляя судорожно вздрагивать, как стремительно тело теряло ощущение собственного веса. Хонджун вжимался в него, всё ещё больно цепляясь ногтями за явно проступающий позвонок, выглядывающий из-под чужой изорванной в клочья майки, массируя его и тем самым распуская мурашки о угодным ему участкам тела. Подобно ему Сонхва повёл головой вбок, открывая больше доступа, влажно причмокнул губами и невольно улыбнулся, этими же губами обхватывая чужой язык. Уловил тонкий выдох ртом. Провёл до самого кончика, снова цепляясь за те же чувствительные места и забывая о каждом из потенциальных нежелательных зрителей неподалёку. Люди вдалеке копошились, гомон был тому подтверждением, но Хонджун вдруг провёл ногтями по мокрой насквозь коже, вплетаясь пальцами в полуразвалившийся пучок на чужом затылке и наощупь находя длинную острую шпильку. Цепочка на ней неловко спуталась в жёстких после осветлителей прядях, и он несдержанно дёрнул её в сторону, видимо, подобно Сонхва полагая, что вспышки мелкой боли не имели никакого значения – не сейчас. Волосы свободно осыпались на плечи твёрдыми от лака прядями, отросшая чёлка обрамила лицо, далёкие-далёкие лампы заскользили под ногами синеватыми цветастыми шариками, мерцая, прежде чем помещение заволокло химозным дымом. Гулко втянув этот запах носом, Сонхва царапнул по Хонджуновым лопаткам, забираясь пальцами под сетку, дёрнул его чуть вверх, заставляя приподняться на носочки, оттянул зубами нижнюю губу, легко проводя языком. Терпкий сухой привкус остался на нём, загорчив, но Хонджун оторвался, запрокинув голову, громко выпустил весь, казалось, воздух из лёгких и пьяно улыбнулся. Теперь он смотрел сверху вниз – и это не казалось настолько ужасным, как в любые моменты до этого. Это по-своему добавляло прошитого духотой азарта. Тремор принял какую-то совершенно не свойственную ему модификацию, теперь только и требующую – тянуться, тянуться, тянуться. Снова оцарапать спину, снова почувствовать пульс. Снова поцеловать. Сонхва окончательно сбросил с Хонджуна кожанку, наверняка больно обхватывая его за талию и втискивая в себя, словно боялся, что тот исчезнет надуманным видением. Вот только… он больше не уходил. Он собственноручно расколотил промасленную маску, оттерев остатки её скользкой крошки о джинсы, и переступил, разводя руками. Мол, вот он я, настоящий, делай всё, что вздумается. Тебе мно-го что вздумается, я уверен. Ну так давай же. Покажи мне тот блеск, который не был ведом твоим глазам, пока я не возвратился в твою скучную жизнь. Невнятно мыча в поцелуй, Хонджун остро оцарапал чужой подбородок, стукаясь зубами о зубы, мелко рассмеялся на мгновение, давясь стоном и отстраняясь, чтобы посмотреть, насколько ему понравится Сонхва с приподнятой мозолистой ладонью чёлкой и пьяно блестящими глазами. Хищно облизнулся. Очень понравился, видно. – Твой бэк собирается домой в ближайшее время? – хрипло спросил он, трепеща ресницами, и Сонхва с сожалением кивнул головой. Рассыпаться в извинениях – неуместных совершенно – ему не позволили. – Тогда ко мне. Я возьму такси. Ещё вчера Сонхва подобрал бы такие острые слова, чтобы без остатка протаранить эту горделивую самоуверенность, в чём-в чём, а в этом факте он был уверен. Уже сегодня он изогнулся в чужой постели от того, как настойчиво переклинивало всё внизу только от того, что Хонджун вжимал его со всей силы в пушистые одеяла и расцеловывал шею. Не зная уже, куда бы деть руки, чтобы наверняка, он сцепил их в замок над головой, запрокидывая её так, что позвонки едва не затрещали. Жалостно ныло в бёдрах. Хонджун оторвался с трудом и громким, совсем уж неприличным звуком, наощупь подбираясь к низу живота и всовывая руку под ослабленный ремень. – Так? – просто спросил он, пропуская мимо необходимость дышать; его глаза совсем померкли в своих стальных оттенках, теперь становясь каким-то иссиня чёрными. Заботливо огладив его лицо, Сонхва поймал себя на мысли, что совсем не страшился этой темноты. Он ведь так долго блуждал по ней, не зная, куда по итогу придёт – вдруг, там будет пропасть? А тут-то что. Это ведь всего лишь Хонджун. Они не чужие… Всё, что затаилось и забылось, накатило с удвоенной силой: и дрожащее нервно сердце, когда рыжеватый от солнца мальчишка льнул в нему, дабы поцеловать лицо и невинно переспросить, что в этом такого; и немеющее в страхе за них обоих горло, стоило тому переплести пальцы как бы невзначай; и мелькнувшее однажды желание обнять чуть крепче, чуть дольше, чем обычно на прощание – а если не будет больше такого момента? Тогда, и в самом деле, не было… Что, если и теперь не будет? Сонхва кивнул, прикрывая глаза. Ну, в таком случае, так тому и быть. Как только на собственном белье оказались узловатые костяшки, медленно, мерно распространяясь вытянутыми пальцами во все стороны, он выгнал каждую мысль до единой из головы. Выдыхая сквозь зубы, твёрдо решил: они живут сейчас. Не в ярко-красочном прошлом, не в прошлом, изогнутым спорами и промозглой осенью, и даже не в будущем, чьи оттенки все посмешивались и не давали понять, что там такого произойдёт. Уйдёт ли Хонджун наутро, не оставив за собой ничего, неужели нет и грамма обязательств? Гулко простонав, Сонхва дёрнул бёдрами, и младший услужливо их придержал, расслабляя горло. Пусть. Останется ли, сжимая его в объятиях, как сжимал в те секунды, всё пытаясь поймать хоть один пронзительный стон в собственные губы, будто хотел попробовать их и занести в список любимых блюд? Хорошо. Признается ли, что творил всю эту бредовщину лишь затем, чтобы заинтересовать?.. Голова сама по себе запрокинулась, с силой вжимаясь в матрац – подушки давным-давно опали на пол, и простыня смялась неудобными мокрыми от смазки и пота складками, – и со рта сорвалось несколько обратившихся в скулёж смешков. Вот это уже вряд ли. – Ты чего? – запыхавшись, Хонджун вжался во всю длину, дрожа на вытянутых руках, и Сонхва лихорадочно трясущимися пальцами заправил волосы ему за ухо. Любовался. – М-м, – сладко расслабившись, протянул он и прикрыл глаза, чувствуя как мягко сомкнутые веки тут же влажно целуют, – ничего. Рано или поздно перекатившись на бок, Хонджун приподнял его ногу за колено, двигаясь неспешно и размеренно, словно с них спало алкогольное опьянение, и теперь этот спонтанный секс можно было бы обозвать даже возвышенным любовь. Не переставая целовать слегка напряжённые плечи, он беззвучно пропускал далёкие для Сонхва слова между прикосновениями губ – каждое из них в моменте превращалось в нескончаемое тепло, пронизавшее настолько, что в груди заныло. Повернув голову, он смирился со своим поражением окончательно. Всё мальчишеское в его отсутствие заострилось на скулах, покрылось металлом во взгляде; но сейчас Сонхва, перехватывая чужой язык губами, держал эти самые пластины, сорванные, в руках. И видел свою ожившую молодость, нежную и успокаивающую. Рассвет располосовал их остывшие сплётшиеся в пушистый от одеял комок тела сквозь жалюзи. В квартире Хонджуна пахло травой, высохшими дождями и зноем.

ЭПИЛОГ

Время притормозило, перестав так бешено прыгать от дня ко дню, и рано или поздно Сонхва с удивлением обнаружил, как битый час смотрит куда-то мимо стола. Кружка давно остывшего кофе бесполезно пыталась пахнуть прямо под носом, всё дышала, дышала в него. Раздражала. Ранним утром Сан растолкал его, с хитрецой что-то сипло прошептал и, убедившись, что старший отмахнулся, кивая куда-то в подушку, благополучно испарился. Загвоздка была одна: Сонхва помнил только нечленораздельный бубнёж и неподъёмное желание спать. Куда сосед так скоро ушёл, как долго он там будет, что вообще, чёрт возьми, творится вокруг, раз он без сожалений пускает выходной на просиживание задницы на кухне. И ладно, если нашлась бы еда; она как раз не находилась. Нужно было выпить кофе, раскачаться, сбегать в магазин и, наконец, поесть впервые за день, начавшийся с перегруженного пробуждения часами тремя ранее. Голова весила, казалось, несколько тонн, настолько она не держалась, как надо – как у младенца, ей-богу, – что пришлось даже её уместить на пустой упаковке из-под сока. Точно. Ещё бы мусор вынести. Скучающе Сонхва взглянул в сторону, оценивая настенные часы, в которые батарейки додумались вставить лишь недавно. Минутная стрелка ровно расчерчивала их напополам, так никуда и не сдвигаясь. Странная какая. До этого бежала, бежала, торопилась всё куда-то, кружилась, даже не думая отдохнуть – поэтому часы, наверное, и сели, – а теперь так спокойно держалась на половине одиннадцатого вечера. М-да-а, было бы хорошо проснуться не прямо под закат, день-то подбирался тяжёлый, дышащий какими-то выдуманными обязательствами в спину, и даже очнувшееся ото сна лето с огромным трудом прикрывало от этого ледяного ветра по позвоночнику. Как простынёй в тридцатиградусный мороз укрываться – иллюзия безопасности, тело прозябает и трясётся, но так или иначе верит, что ткань попросту ещё не нагрелась. Со вздохом он помассировал веки, тяжело опустив голову на ладони. Казалось бы, то, за чем рысцой бежал столько времени, так и маячит перед глазами, протяни руку – и тотчас поймаешь; но эта тонкая змейка всё время ускользала из пальцев, заставляя поднажать. Поверить, что ещё совсем чуть-чуть, и покорно ляжет в ладони. Сонхва это раздражало. Он не привык тратить такие огромные количества времени на то, в чём, стоило заметить, уже некоторое время сомневался. А ведь если подумать... khj Хей, спишь? [22:41] Краткие, спокойные слова заставили невольно улыбнуться и затаиться, прежде чем по ту сторону кто-нибудь додумается продолжить. Ну, в самом деле, это же именно Хонджун. Осунувшийся, слегка потрёпанный да так и выцветший, но Хонджун. Он-то то-очно додумается. Сонхва самолично приколачивал над всеми потайными ходами гигантскую табличку «вход здесь», «достал блуждать и лезть, куда не просят, иди уж лучше напрямик, чем спотыкаясь о коряги и спиленные шипы». По-доброму смеясь, Хонджун приличия ради петлял туда да сюда, а в конце концов всё-таки на цветастые буквы, только фонариками ещё не подсвеченные – нужно исправлять, – охотно клевал. Так и теперь было: оповещение скоро забренчало, и Сонхва на автомате отпил кофе, пробегаясь по нему глазами. khj Не клеится с песней. Взял заказ, а он такой, Господи прости, конченный, что я уже не могу на него смотреть. Глаза вытекают. [22:42] ruby treasure Вот же А я думал было, ты всесильный [22:43] khj О-о, куда мне до всесильного. Если я на тебя только и делал, что плевался, ещё не значит, что проблем никаких не было. [22:43] ruby treasure Хочешь сказать – были? [22:43] khj И представить не сможешь, сколько. [22:43] В по-осеннему застывшей погоде, серой и горькой, Сонхва, вероятно, подтрунил бы, и не важно, в честь чего – повод был давно, повод был тогда, повод был и сейчас. Но что-то так ощутимо кололось о пальцы, не позволяя им притронуться слишком грубо, что даже не из-за боли не хотелось прорываться всеми силами. Нечто другое держало. Сонхва-то, всё-таки, ужасно истосковался по солнечным дням. Он махом опрокинул в себя остатки кофе, затушил только-только начатую сигарету, почесал затылок, одной рукой спешно печатая: ruby treasure Приеду? [22:44] Ответ его не интересовал, как и гипотетическое развитие событий, в котором Хонджун вдруг дорвался до дома, решив пошелестеть своими бумажками и там. Что-то гулом изнутри уверяло: студия, вот та, что за миллиард, казалось, километров отсюда; на деле же дорога едва ли занимала час. Точно, точно она. Туда ему единственная дорога. Стрелка, тикнув, сдвинулась, и вдруг он заметил, что время на телефоне и круглом настенном пластике разнилось. Этот факт пришёл на ум так же легко, как и вылетел оттуда – холостой пулей, не задевшей ни одного миллиметра кожи. Куда более его интересовало то, как же вытащить из шкафа его несчастную косуху. Отодрав очередной сползший ошмёток кожи, Сонхва без стеснения бросил его на пол, напрочь игнорируя, как будущие вопли Сана по поводу только-только вымытых полов будут биться о стены. Главное ведь – головой о них биться уже не хотелось, как бы будни ни сгущались, превращаясь в назойливую рутину. Оглядел себя в зеркало, усмехнулся, хватая ключи и звякая ими о бедро по привычке. Щёлкнул дверным замком, приоткрыл дверь. Вернулся снова. Из глубокого отражения на него глядели сияющие, живые глаза – оттого и живучие теперь. Хоть фонарик не включай, пока будешь искать своё подоспевшее такси. Всё равно отлично осветят. Ломано дёрнув уголком губ, Сонхва ткнул пальцем в зеркало, размазывая свой лоб в отражении разводом из-под пальца. – Тише... – выцепил он откуда-то из памяти, в предчувствии хихикая под нос и выскакивая наружу. Слетев по ступеням, он резво отыскал такси, распахнул дверь, едва вдыхая плотный запах ароматизатора, и, по-дурацки улыбаясь, уселся, складывая руки на коленях. Водитель уточнил адрес, буркнул что-то себе под нос, но тронулся быстро. Как сам куда-то опаздывал. ... если подумать, что-то медленно надломилось внутри в определённый момент времени, и это что-то не было ребром или, похуже,сердцем; то шла трещинами простецкая деревянная клетка, в которой он столько лет колотился, как сумасшедший, сдирая ладони в кровь о явные занозы. Все крылья себе чуть не пообрубил, все ступни расцарапал – больше свободно, парень, не полетишь. Крылья-то они, конечно, крылья, но с переломанными перьями даже удержаться на ветру не сможешь. А ему это и не нужно было. В сорока минутах, как таксист клялся и божился, езды его ждал пушистый и по-летнему распалённый сгусток тепла, отдающий целые руки навстречу. В них же Сонхва и упал, стоило дверям студии распахнуться посреди позднего вечера; лёгкие с натугой пытались не слипнуться, пока оправлялись от быстрого, неравномерного шага. Тепло это обуревало, лизало по щекам горячим румянцем, отрывая душу, казалось, от тела, лишь бы подбросить прямо в облака. Того гляди, сможет, наконец, ухватиться за них; не полёт, разумеется, но чем хуже? Хонджун сжал его крепче и рассмеялся, скоро выпуская, теперь держа за плечи на вытянутых руках. Глядел так, словно на него шлёпнулось килограмм эдак двести краски всех оттенков и консистенций, он весь ажно горел чем-то одному ему известным, пока смотрел слегка снизу вверх, игриво сминая уголки губ под зубами. Не выдержав, Сонхва рывком наклонился, быстро целуя его прямо в побелевшую на этих самых промявшихся следах кожу. Сердце давало знать о своём существовании через раз, когда он неловко отступил, и руки Хонджуна свободно стекли вниз, повиснув по обе стороны от тела. – Офигеть, – весёлым, но абсолютно уставшим голосом выдохнул он, облизываясь. – Ты реально приехал. – Ты не оставил мне выбора. – Но я даже не звал? – вопросительная интонация окрасила утверждение в лазурь, слабо мерцая на свету месяца за высоким окном посреди коридора. Тем не менее, Хонджун слегка отодвинулся, жестом приглашая пройти внутрь. И пахнуло табаком, пахнуло горечью, той же лёгкой прохладной дымкой, что расходилась по воздуху каждый раз, как двери в студию колыхались туда-сюда. – А что? Нельзя? После всего-то? Сонхва потянул носом, улыбаясь и делая шаг вперёд – не с целью пройти первым, как ему было велено. Робко огладив чужую ладонь кончиками пальцев, он отвёл глаза, прежде чем крепко сжать её в своей под комично сладкий выдох над ухом. Хонджун очаровательно зарделся. Если подумать, все отзвуки инструментов, какие только эти стены хранили, все ломкие и призрачные восклицания, оставшиеся звучно дребезжать над синтезатором, так или иначе оставляли по зарубку на прутьях той клетки; зарубки же эти, в свою очередь, мерно смаковали деревянный треск. С каждой опавшей щепкой свобода, от которой Сонхва самолично отказался, всё сильнее заинтересовывалась им вновь. Она расправляла идеальные белоснежные крылья, голубкой порхая над ним со всем терпением, пока не сможет подобраться поближе к потрёпанным до неузнаваемости косточкам и огладить каждое пёрышко. Кусочек за кусочком... Пазл собирался в красивую цветастую картинку, находя даже самые мудрёные свои частички по пыльным углам. И пахнуло свежестью... Пахнуло тёплым летом. – Споёшь для меня? – Хонджун обернулся на него, так и не выпуская руки из своей, сухим жаром заполонив всё густое пространство. Этот жар походил на покрытый сладким сигаретным дымом только вскипевший чай. Интересно, а станет ли Хонджун так же поражённо реагировать, когда Сонхва без лишних эмоций отопьёт его, даже не наморщив губ? Он юрким движением смочил рот, нежно царапая ногтями косточки чужого запястья. – Если попросишь.