сквозь смазанные веки

Десять лет назад

За окном плавно сменялись пейзажи. Высокие, строгие и серые здания постепенно становились ниже и скромнее, словно растворяясь вдали, уступая место более простым постройкам. Автомобиль мягко увозил от центра шумного Сеула, все дальше на окраины, где воздух казался уже не таким густым от выхлопных газов и людской суеты. Неумолимый ритм большого города оставался позади, за окнами, за километрами уходящей вдаль дороги, превращаясь в воспоминание. Небольшой чёрный автомобиль, теперь уверенно скользящий по просторной трассе, кажущейся бесконечной в своей прямой устремленности, вряд ли вернется в это место.  Впереди маячили долгие часы спокойного, монотонного пути. Возможно, слишком долгие, но сейчас, в этом состоянии, время словно замедлилось, давая возможность глубже прочувствовать момент. Чонгук оторвал взгляд от мелькающих за окном картин и осторожно вставил в уши проводные наушники. Он задумчиво разглядывал спутанный узел на конце тонкого провода и неспешно принялся его распутывать, с каким-то внутренним раздражением отмечая, как непостижимая сила словно нарочно завязывает его снова и снова, стоит наушникам оказаться в кармане.  «С такими темпами скоро придется носить с собой сборник морских узлов», — мимолетной тенью пронеслась у него в голове ироничная мысль.  Едва штекер коснулся разъема плеера, как папа, сидевший на переднем пассажирском сидении, едва заметно повернулся к нему. На его губах играла сдержанная, немного тревожная улыбка — та самая, которую взрослые дарят детям, пытаясь успокоить, скрыть собственное волнение. Но Чонгук сразу почувствовал её натянутость, неискренность, и от этого ощущения на душе стало еще беспокойнее. Он нутром чувствовал: лучше бы не видеть этой улыбки. Она лишь сильнее подчеркивала, что что-то не так, что за этой показной безмятежностью скрывается невысказанное. По стеклу тихонько застучал дождь, сначала редкими, робкими каплями, словно не решаясь обрушиться всей своей силой, а папа все еще смотрел, его взгляд был полон какой-то странной смеси сожаления и надежды. — Чони, вытащи наушники на секунду, — его голос звучал мягко, почти убаюкивающе, и в этот момент в душе Чонгука на мгновение вспыхнула слабая надежда: а вдруг все-таки искренне? Он легким движением освободил уши от наушников и коротко отозвался: — М? — Не обижайся на нас с отцом, — тихо произнес папа, его взгляд скользил по лицу сына, словно пытаясь запомнить каждую черту. — Когда немного повзрослеешь, ты поймешь. И точно не пожалеешь. Пусан — тоже хороший город. У тебя появятся новые друзья, ты пойдешь в новую школу… — Пап, — перебил Чонгук, стараясь сохранить спокойствие, и тихо вздохнул. — Всё в порядке. Я не маленький. Мне пятнадцать, не девять. — Я просто… мы с отцом волнуемся за тебя, — в этих словах звучало столько скрытой боли, столько невысказанного сожаления, что Чонгуку самому стало не по себе. Они были слишком откровенны, слишком искренни в своей тревоге, что обычно сдержанные родители позволяли себе такую открытость крайне редко. Он едва заметно улыбнулся и тихо сказал, стараясь передать всю свою любовь и понимание: — Я люблю вас. Папе было тяжело. Он и так был или же чересчур эмоциональный или всегда воспринимающий все близко к сердцу. Тяжело не только из-за расставания с привычной жизнью. Переезд вызывал у него внутреннее беспокойство, чувство неопределенности, которое он тщательно скрывал за своей обычно мягкой улыбкой. Сама мысль о том, чтобы пустить корни на новом месте, вдали от знакомых улиц и друзей, вызывала легкую дрожь. Но ради Чонгука и его будущего он готов был на все, хотя эта жертва и давалась ему с большим трудом. В Сеуле оставалось многое, что было дорого. Любимый сынок, работа, старые друзья, уютные уголки города, хранящие воспоминания о детстве, и, конечно, воспоминания о встрече с первой искренней любовью, которая сейчас сидела за рулем и осторожно вела машину, потому что дождь усиливался, превращаясь в настойчивый ливень. Чонгук незаметно поджал губы, лелея слабую, едва пробивающуюся сквозь пессимизм надежду на лучшее. «Может быть, и правда к лучшему? Перемены часто ведут к чему-то хорошему», — робко промелькнула у него в мыслях спасительная идея. В наушниках, которые он снова вставил, начали тихо звучать спокойные мелодии, и маленький альфа почти незаметно погрузился в зыбкий, дремотный сон, пытаясь отгородиться от тревожной реальности. Он вряд ли будет сильно жалеть о прошлом. За пятнадцать лет жизни его настоящего видели только родители, не в мельчайших подробностях, но все же то, что не позволено было увидеть другим. Они всегда были рядом, всегда поддерживали его, каждый по-своему. И Чонгук никогда не сомневался в том, что его родители какие-то "не такие" — они были его семьей, его опорой. В новом городе, несомненно, будет не легко. Вся его сознательная жизнь прошла в шумном и динамичном Сеуле, хотя в глубине души он всегда чувствовал, что этот мегаполис не совсем для него. Бесконечные шумные улицы, устремленные ввысь холодные небоскребы, постоянная давящая толчея людей и все те атрибуты, которые обычно ассоциируются с огромным муравейником. Чонгук был спокойным, в этом он пошел в отца, его не интересовали многие из тех мимолетных увлечений, которые так привлекали сверстников. У него еще не было серьезных отношений с омегой, да и никто по-настоящему не вызывал особого чувства. К нему тянулись многие, многие хотели узнать, что скрывается за этой внешней отстраненностью, что таится в глубине его черных, бездонных, словно ночное небо, глаз. Но никому, абсолютно никому он не позволял проникнуть под эту защитную оболочку. И хотя родителям он доверял в первую очередь, даже им он открывался лишь до определенной черты. Они это чувствовали и не давили, полагая, что знают о своем сыне достаточно. За это им отдельное спасибо. Веки дрогнули и наконец разомкнулись, открывая вид на затонированное боковое стекло, по которому лениво стекали крупные капли дождя, оставляя за собой мокрые дорожки. Дыхание было ровным, но каким-то замедленным, грудная клетка поднималась и опускалась слишком плавно, а тело ощущалось приятно расслабленным, почти обмякшим. Сонная неясность постепенно рассеивалась, и взгляд Чонгука скользнул к зеркалу заднего вида. На мгновение его глаза встретились с проницательным взглядом отца. Строгое выражение лица отца на долю секунды смягчилось, в глубине темных глаз мелькнуло что-то теплое, но тут же вернулось привычное суровое выражение, и взгляд снова устремился на дорогу. Тишину салона внезапно нарушило громкое урчание в животе Чонгука. Звук был настолько отчетливым, что, казалось, разнесся по всему автомобилю. Папа, сидевший спереди, снова повернулся к сыну и усмехнулся, на этот раз в его улыбке не было и следа натянутости. — И это твое «я не хочу есть»? — с легкой укоризной и добротой в голосе спросил он. — Ну пап… — Чонгук вытащил наушники и прикусил губу, чувствуя, как живот снова предательски урчит, подтверждая его голод. — Не "папкай"! Я тебе говорил поесть перед выходом? Вот где ты тут видишь супермаркет, м? — папа  нахмурился, но в его глазах все равно читалась забота. Альфа, сидевший за рулем, тихо хмыкнул, и на его тонких губах появилась едва заметная, теплая улыбка. Папа тут же перевел на него взгляд и скорчил сердитую рожицу. — А ты чего хмыкаешь??? Тоже мне, давай сворачивай, твой сын есть хочет! — в его голосе звучала строгость, но любящая.  Чонгук невольно улыбнулся, наблюдая за этой короткой перепалкой между родителями. Он все еще удивлялся тому, как такие разные по характеру люди смогли сойтись и создать такую крепкую семью. Конечно, супермаркета поблизости не оказалось, зато вскоре показалась заправка с неприветливо высокими ценами на скромный ассортимент. Впрочем, дорога продлилась недолго, или же это время пролетело незаметно. Чонгук снова задремал, и теперь урчание в животе его больше не беспокоило. Младший альфа окончательно проснулся лишь от настойчивых сигналов других автомобилей. Дождь прекратился, и теперь ничто не смазывало вид за окнами. Пейзаж за ними кардинально изменился: бесконечная трасса уступила место оживленным улицам с жилыми домами и спешащими по своим делам людьми. Чонгук окончательно снял наушники и машинально сунул их в карман, заранее смирившись с предстоящим ритуалом распутывания проводов. Он с любопытством разглядывал мелькающие за окном новые места, параллельно следя за маршрутом на навигаторе, запущенном на дисплее отцовского телефона. Яркие буквы на экране уверенно сообщали о скором прибытии к месту назначения. В груди Чонгука поселилось нервное, волнующее трепетание, предвкушение смешивалось с легкой тревогой перед неизвестностью. Но вместе с тем в душе зажегся слабый, но настойчивый огонек интереса. Наконец, двигатель машины затих возле небольшого, уютного на вид жилого комплекса. Как оказалось, родители заранее позаботились о новом жилье: они нашли и купили квартиру, по всей видимости, не обошлось без кредита. Дверь машины с тихим щелчком захлопнулась за спиной Чонгука. В руках он держал две довольно увесистые дорожные сумки, в которых уместились пятнадцать лет его жизни, его привычные вещи, его прошлое. Глубокий вдох, медленный выдох. Младший альфа неуверенно ступил вслед за родителями, и в голове отчетливо пронеслась мысль, ставшая уже почти мантрой: теперь все будет по-другому.

Наше время

Чонгук машинально забросил в свою видавшую виды студенческую сумку несколько толстых конспектов и учебников. Преподаватель закончил лекцию, постучав ровной стопкой распечатанных материалов по кафедре, попрощался и вышел из аудитории, оставив студентов дожидаться окончания перемены. Эта пара была последней на сегодня, и Чонгук с облегчением выдохнул, покидая душное помещение. Осень выдалась на удивление холодной, поэтому старые окна университета практически не открывались, сохраняя внутри затхлый воздух. Альфа направился в общую раздевалку, быстро отыскал свое пальто и торопливо накинул его на плечи, зябко поежившись. В карманах привычно звякнули ключи от квартиры и всякая мелочь. Рука автоматически нырнула в карман и достала старые, но функциональные беспроводные наушники — верные спутники его студенческой жизни. Они моментально подключились к телефону, на экране которого все еще горела поставленная на паузу мелодия. Чертова среда. Чонгук так и не смог полюбить этот день недели. Каждая среда словно по закону подлости приносила какую-нибудь мелкую неприятность или просто оставляла неприятное послевкусие. Легкие с наслаждением наполнились свежим, прохладным воздухом, когда он вышел на улицу. Ноги сами несли его быстрым шагом в сторону ближайшей станции метро. Экран телефона мигал от десятков пропущенных сообщений в групповых чатах и личных переписках — на них он ответит позже, когда появится свободная минутка в подземке или вовсе вечером. Краем глаза Чонгук проводил взглядом одногруппников, которые разъезжались по домам на собственных автомобилях. Не раз посещала мысль, что и ему не помешало бы обзавестись каким-нибудь недорогим средством передвижения, чтобы не тратить драгоценное время на поездки в переполненном вагоне метро. Квартира встретила Чонгука привычным отсутствием уюта. С тех пор как родители переехали обратно в Сеул несколько лет назад, это место мало чем радовало. Теплый, цветочный аромат папы, смешанный с терпкими нотками отцовского, давно выветрился, оставив лишь слабые воспоминания. Собственный запах Чонгука въелся в стены, став почти неотъемлемой частью этого пространства — свежий цитрусовый с легкой, едва уловимой горчинкой. Иногда этот запах даже начинал раздражать, вызывая легкую тошноту. Прямо у порога небрежно валялась открытая пачка сигарет. Чонгук курил редко, лишь в те моменты, когда нервное напряжение достигало своего пика. После переезда в Пусан, еще в школе, он связался с компанией курящих одноклассников, и вот — пагубная привычка стала чем-то неотъемлемым. К двадцати годам он смог бросить, но ненадолго. В периоды сильного стресса организм предательски требовал старый, "проверенный" способ расслабиться. Чонгук скинул пальто и небрежно повесил его на крючок у двери, но тот соскользнул и с глухим стуком упал на пол. Альфа даже не наклонился, чтобы поднять его. В комнате царил легкий беспорядок: кровать была не застелена, на письменном столе беспорядочно громоздились тетради, книги и разрозненные листы бумаги. Нельзя было сказать, что в квартире грязно — скорее слегка захламлено. Чонгук признавал это и не пытался оправдываться "творческим беспорядком". Холодильник встретил унылой пустотой. На полках нашлось несколько продуктов, способных утолить голод, но Чонгука не покидало ощущение, что даже самый аппетитный кусок застрянет в горле. Он поставил электрический чайник и принялся искать пачку мятного чая. После чашки горячего напитка ему предстояло погрузиться в гору накопившейся работы. В такие моменты Чонгук искренне жалел о своем выборе юридического факультета. Последний год обучения только начался и обещал тянутся особенно медленно. Терпение и скоро он получит долгожданный диплом эксперта-криминалиста. К учебе Чонгук всегда относился ответственно, с первой же сессии заслужив стипендию. Он был на хорошем счету у преподавателей, которые ценили его усердие и острый ум, и в целом являлся гордостью факультета.  Время летело незаметно за чтением конспектов и учебников, и к остывающему чайнику он так и не притронулся. Наконец, оторвавшись от бумаг, Чонгук отправился в душ. Горячая вода должна была смыть усталость и напряжение рабочего дня, но даже это казалось непосильной задачей. Он медленно разделся, чувствуя, как ноют затекшие мышцы, а суставы хрустят. Под струями горячей воды тело немного расслабилось, но усталость никуда не делась. Выйдя из душевой, он тут же поежился от холодного воздуха, что окутал тело. Чонгук кое-как вытер волосы небольшим полотенцем, лениво перекидывая его с одной стороны головы на другую, и, не в силах больше бороться с усталостью, буквально рухнул на незастеленную кровать. До жути холодную. Лишь после этого он взял в руки телефон и принялся просматривать накопившиеся сообщения, попутно заказывая себе что-нибудь на ужин. Готовить сегодня не было ни малейшего желания, да и сил на это попросту не осталось. Экран телефона ожил, показывая непрерывный поток сообщений от Хосока. Старый добрый одноклассник, который теперь жил в другом районе города, явно был не в духе из-за игнорирования его сообщений в течение дня. Количество входящих уже начинало раздражать, капая на мозг. Даже не хотелось открывать этот чат, одно его упоминание и понимание, что придется этому уделить время, вызывало легкое раздражение. Чонгук нашарил на кровати свой махровый серый халат и накинул его на плечи. Выйдя на балкон, он поморщился от резкого холодного воздуха и потянулся к валявшейся на перилах пачке сигарет. Они были разбросаны повсюду — на тумбочке, на столе, словно он был заядлым курильщиком.  Этого-то ему сейчас и не хватало. Чон ловго поджигает конец и крепко сжимает фильтр меж губ. Сделав глубокую затяжку, альфа запустил пятерню в свои темные волосы и тихо цокнул языком. — Чёрт… — прошептал он себе под нос, затягиваясь глубже, пока телефон продолжал разрываться от настойчивых сообщений Хосока. Разблокировав телефон и проведя пальцем по экрану, Чонгук быстро пробежал глазами по нескольким сообщениям. Долго не раздумывая над ответом, он написал первое, что пришло в голову, стараясь отделаться от друга короткой и формальной фразой. Не забыл упомянуть, как сильно устал. Хосок, похоже, привык к таким ответам и оставил его сообщение без реакции. После этого Чонгук написал папе короткое сообщение, где говорит, что любит и скучает. Он старался поддерживать связь с родителями, чувствуя, что их беспокойство с момента переезда никуда не исчезло, а, казалось, только усилилось. Даже у отца. В дверь раздался звонок. Чонгук как раз затушил окурок в пустой пепельнице на балконе и лениво поплёлся к входной двери. На пороге стоял омега с огромным терморюкзаком за спиной. В ноздри ворвался приторный сладкий аромат, что был уж слишком сильным. Альфа удивлённо вскинул брови и, заметив смущённый взгляд курьера, скользнувший по его обнажённому торсу, видневшемуся из-под распахнутого халата. Чонгук наклонился за валявшимся на полу пальто, попутно шаря в карманах в поисках кошелька. Мужчина протянул парню несколько купюр, явно больше положенного, и бросил небрежно: «Сдачи не надо». Курьер быстро отдал ему пару одноразовых контейнеров с едой и поспешил уйти. Чонгук не стал возвращаться в кровать. Он предпочёл поесть за кухонным столом. Утолив голод, наконец-то можно было вернуться в кровать. Едва коснувшись подушки, тело, измученное долгим днём и эмоциональным напряжением, мгновенно провалилось в глубокий, беспробудный сон. В тишине квартиры мерно тикали часы, отсчитывая минуты… …Чонгук стоит в безграничном, холодном пространстве, окутанный тишиной, которая давила на уши. На нём были надеты тёмные, почти сливающиеся с окружением брюки карго, грубые берцы и чёрная футболка, слегка потрёпанная на плече. На поясе ощущалась тяжесть чего-то металлического — холодное оружие, совершенно чуждый для него предмет. Подсознательное чувство опасности витало в воздухе, несмотря на кажущееся спокойствие. Он сделал осторожный шаг вперёд, ступая в неизвестность. Куда он шёл? Он не знал, но странное ощущение подсказывало, что нужно двигаться. Несмотря на кромешную тьму, зрение не подводило, позволяя различать неясные очертания вокруг. Инстинктивно он похлопал себя по карманам брюк в поисках телефона. Пусто. Ни ключей, ни мелочи. Тревога усиливалась. И вдруг эту звенящую тишину пронзил тихий, надрывный плач, словно доносящийся издалека, сквозь толстую стену. Боль в этом звуке была почти физической. Рефлекторно Чонгук развернулся и направился на этот мучительный звук. Шаги становились быстрее, сердце начало биться чаще. Плач становился всё громче, ближе, разрывая зловещую тишину. Наконец, впереди показалась едва заметная фигура. На полу сидел съёжившийся парень, совсем ещё ребёнок, лет четырнадцати на вид. Его хрупкое тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Лицо было спрятано в коленях, а тонкие плечи дрожали в такт всхлипам. — Что с тобой? — спросил Чонгук, стараясь придать голосу нейтральность. Внутри не было сочувствия, лишь холодное любопытство. Это была скорее формальность, чем искренность. — Н… ничего… — прозвучал сдавленный, полный боли голос, прерываемый всхлипами. Парень ещё сильнее обнял свои колени, пытаясь раствориться в собственной скорби. Чонгук присел на корточки, внимательно изучая незнакомца. Нет ли на нём ран? Ссадин? Что могло вызвать столько слёз? — Тише. Успокойся, — повторил он, на этот раз чуть мягче, словно следуя какому-то внутреннему протоколу. Незнакомец резко отвернулся, его рыдания стали громче, полными неподдельного горя. — Блять, — тихо пробормотал Чонгук себе под нос, чувствуя нарастающее раздражение. — Хрен с тобой. Он поднялся, собираясь уйти из этого тягостного места, спрятав руки в карманы брюк, словно отгораживаясь от чужой боли. — Нет! Не уходи! — отчаянно взмолил малыш, его тонкая рука судорожно вцепилась в ткань штанины Чонгука, удерживая его. Альфа нехотя повернулся, испытывая странное чувство вины. Каштановые волосы незнакомца были взъерошены и спутаны от слёз и отчаяния. Алые губы, припухшие и дрожащие, выдавали силу его горя. А глаз не было. На их месте будто был наложен фильтр размытия. Не разобрать, есть ли они там вообще. Чонгук застыл, словно поражённый молнией. Он всегда инстинктивно смотрел людям в глаза — это был его способ установить связь, понять. А здесь… здесь была лишь пустота. Незнакомец, словно слепой котёнок, придвинулся ближе и крепко обхватил его ногу руками, ища опору и защиту в этом холодном, безжизненном пространстве. Чонгук тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри поднимается странная смесь раздражения и неожиданного, незваного чувства ответственности. Но он остался стоять, не отрывая взгляда от безглазого лица, словно зачарованный этой странной, болезненной встречей. Что-то в этом плачущем ребёнке без глаз цепляло его, не позволяя просто уйти… Чонгук резко подскочил на кровати, словно его током ударило. Сердце колотилось в груди, дыхание было сбивчивым. Впервые ему приснился настолько реалистичный сон. Или же такие яркие сновидения были настолько редкими, что он просто не мог их вспомнить. Он невидящим взглядом уставился в тёмный экран телефона — всего лишь третий час ночи. Чёрт побери. С головы не выходила эта каштановая макушка и остальные черты, что были не смазаны. В комнате было в разы холоднее, только тогда взгляд упал на открытую дверцу балкона. Вставать не хотелось, жутко не хотелось. Мужчина с головой укрылся тёплым одеялом, пытаясь согреться и снова погрузиться в объятия сна, но тот словно дразнил, оставаясь где-то на границе сознания. Каждая попытка заснуть заканчивалась мучительным пробуждением спустя, казалось, всего полчаса. Мучительное ожидание будильника тянулось бесконечно долго, и Чонгук впервые в жизни был рад этим раздражающим звукам, от которых обычно просыпался с досадой. Наконец, он поднялся с кровати и подошёл к балкону, но не для того, чтобы закрыть. Распахнув двери шире, Чон вздрогнул, сильнее запуская внутрь утреннюю прохладу, что будто дала отрезвляющую пощёчину. Он машинально потянулся за пачкой сигарет, лежавшей на перилах. Ночной сон никак не хотел покидать его мысли, все детали врезались в память с пугающей чёткостью, словно это произошло не во сне, а наяву. Во рту появился неприятный горький привкус с первой затяжкой, и Чонгук внезапно закашлялся, подавившись. Он раздражённо зажал фильтр зубами и принялся плотнее завязывать пояс халата, резко подул ветер. За пределами балкона начиналась обычная городская суета. Свежий утренний воздух смешался с запахом выхлопных газов, а теперь ещё и с едким табачным дымом. Пришло время для быстрого душа, чашки крепкого кофе и выбора одежды. Можно было бы заодно немного прибраться в квартире, чтобы хоть как-то отвлечься от навязчивых мыслей и избавиться от лишнего времени. Нежелание заходить в социальные сети сыграло с ним злую шутку. Ещё вчера вечером в групповом чате писали об отмене первой пары, но Чонгуку до боли лениво было реагировать на бесконечный поток уведомлений. Впрочем, жалеть было не о чем. Судя по всему, сон так и не пришёл бы, даже если бы он знал об отмене занятий заранее. После той злополучной среды жизнь словно встала с ног на голову. Прошло две мучительные недели, сон ухудшился многократно, а в сновидениях всё настойчивее маячил образ мальчика с размытыми, пугающе пустыми глазницами. Это сводило Чонгука с ума. Он подсел на крепкий чёрный кофе, забыв о молоке, и с каждым днём увеличивал количество выпитых чашек. В конце месяца его бы ждал неприятный сюрприз в виде астрономической суммы, потраченной на этот горький напиток. Но кофе не помогал. Бессонница стала его постоянным спутником за этот короткий промежуток времени. Альфа задумывался, а может, это и к лучшему… ведь работа криминалиста, по общему мнению, не очень-то любит спокойный и крепкий сон? К тому же, внушительная сумма так же улетала на сигареты. Если раньше он выкуривал одну-две в неделю, то теперь эта доза превратилась в одну-две за первую половину дня. Это бесило. Но в квартире появился новый, навязчивый запах табачного дыма, который, Чонгук предчувствовал. Скоро начнёт раздражать так же сильно, как и бессонница. Единственным островком стабильности оставалась учёба. Чонгук не мог позволить себе скатиться и не скатывался. Возможно, даже наоборот, его успеваемость стала лучше. Изучение дополнительных материалов, погружение в сложные юридические тонкости помогало оттянуть тот мучительный момент, когда сон всё-таки настигал его — часто прямо за рабочим столом, не оставляя сил даже на то, чтобы переодеться в пижаму. В таком измотанном состоянии сны отступали, даря несколько часов относительно спокойного, хотя и слишком короткого, сна. Он влип. Влип по уши, словно увяз в липкой трясине кошмара, который только начинал разрастаться. Прошло всего четырнадцать дней с того первого сраного сна, и сегодня снова была чёртова среда. Но теперь всё стало иначе. Чонгук видел уже не один, а множество мимолётных образов этого парня. Страх отступил, уступив место странному, навязчивому вниманию. Вокруг больше не было пугающей пустоты — появлялись размытые декорации, обрывки каких-то мест. И сам мальчик изменился. Он больше не сидел испуганно на полу, уткнувшись в колени. Теперь он улыбался — дерзко, вызывающе, словно дразня его. Он не цеплялся за ноги, умоляя не уходить, а смотрел прямо на Чонгука, и в этих безглазых размытых взглядах читалось… абсолютно ничего. Каждый раз во сне мальчик представал в новом обличье, но оболочка оставалась той же, словно калейдоскоп болезненных фантазий. Голова Чонгука раскалывалась от напряжения, а этот мучитель во сне издевался, не будучи чем-то осязаемым, ускользая от любого прикосновения. Чонгуку с ужасом начинало казаться, что он медленно сходит с ума, теряя связь с реальностью, где этот кошмар не имел бы власти. Но он проникал повсюду, отравляя каждую минуту бодрствования липким страхом ожидания новой ночи.

***

— Чёрт… Чонгук… ты выглядишь как-то… — Хосок скептически окинул взглядом друга, которого не видел почти месяц, и с беспокойством закусил губу. Его руки легли на плечи Чонгука, слегка сжимая. — Хуёво, знаю, — Чонгук устало потёр глаза, под которыми залегли тёмные, глубокие тени. Красные, от холода, руки прячутся в карманы. Дрожащие пальцы перебирают там мусор, что-то ища. Ноябрь уже властвовал над городом, лёгкое пальто сменилось на более тёплое, из-под воротника которого виднелся уютный коричневый шарф в клетку. Чонгук достал пачку сигарет и прикурил, а Хосок тут же отступил на шаг, брезгливо скривившись. — Вот обязательно это при мне делать? Раньше ты был терпеливее к этому. — Раньше я спал нормально, и меня не раздражало всё подряд, — отрезал Чонгук, выпуская струйку дыма в холодный воздух. — Страшно представить, как тебя всё раздражает сейчас, — съязвил Хосок, наблюдая за другом. — Сейчас узнаешь, — Чонгук бросил на него предостерегающий взгляд и демонстративно выдохнул едкий сигаретный дым прямо в сторону Хосока. Тот замахал руками перед лицом, отгоняя дым, и достал свою электронную сигарету, выпустив в ответ густое облако приторно-сладкого клубничного пара. Чонгука тут же затошнило от этого навязчивого запаха. Блеванёт сейчас, жутко бесят такие запахи. — Как ты только эту дрянь куришь? — поморщился он. Хосок пожал плечами, не отвечая. О своих проблемах со сном Чонгук не рассказывал. Точнее, о своих кошмарах. Списывал всё на тяжёлую учёбу, на смену погоды. Ещё чего не хватало, чтобы его сочли сумасшедшим. Ему это было нужно в последнюю очередь. Точнее, совсем не нужно. Метод с изматыванием себя до предела работал. Сны стали появляться реже, но на выходных, когда появлялась редкая возможность выспаться, Чонгук проводил в кровати целый день, погружаясь в беспокойный сон, прерываемый пробуждениями каждые пару часов из-за навязчивого образа этой мелкой занозы в заднице, что свои глаза скрывает, засевшей в подсознании. Чёртов кошмар. Incubo. Albtraum. Cauchemar. Nightmare. Мар. Мучитель, который словно терпеливо ждёт смерти своей жертвы, а Чонгук готов был проклинать его на всех известных ему языках мира. Друзья проходили мимо уютных кофеен, манящих ароматом свежесваренного кофе. Чонгук с тоской вглядывался в их светящиеся вывески, нервно грызя пересохшие губы, сдирая корочку болезненно и не замечая, как выступают крошечные капельки крови. Желание немедленно влить живительный кофеин в кровь было почти физическим. Но с этой пагубной привычкой пришлось завязать. После каждой выпитой чашки сердце начинало бешено колотиться и неприятно ныть. Правда, скорее всего, это было следствием расшатанной бессонницей нервной системы, но и кофеин, безусловно, играл свою роль, а так же сигареты. Но вот бросить курить оказалось задачей куда более сложной. Альфа тяжело вздохнул, пытаясь отогнать навязчивую мысль о крепком эспрессо, и продолжил рассеянно слушать нескончаемую болтовню Хосока. Удивительно, но только с этим человеком ему удалось по-настоящему сблизиться. Они вместе ушли из шумной школьной компании и стали неожиданно гармоничным дуэтом. В подсознании вдруг всплыл образ Мара, но мозг отказывался фиксировать его черты, подбрасывая лишь размытые силуэты. Чонгук совершенно не вникал в то, о чём увлечённо рассказывал Хосок. Он часто мучительно пытался вспомнить, где мог видеть этого странного ребёнка, видел ли вообще, или это был просто плод его разыгравшегося воображения, какой-то причудливый персонаж из прочитанной книги? Читал ли он вообще книги с подобными капризными образами? Ни на один из этих вопросов не находилось внятного ответа. Чёрт бы его побрал. «Мар…» — это прозвище внезапно мелькнуло в мыслях, и Чонгук с удивлением осознал, что за полтора месяца этой мучительной пытки ночной гость ни разу не назвал своего имени или чего-то подобного, хотя охотно болтал во сне. Его хрипловатый, хоть и не совсем взрослый, голос врезался в память слишком хорошо. — Чонгук! — Хосок резко выдернул его из оцепенения, словно болезненной пощёчиной. — Что? — рассеянно отозвался Чонгук, моргая. — Что, блять, с тобой происходит?! Иди лучше домой и проспись, раз не в состоянии быть на улице. Чонгук ничего не ответил. Он не мог объяснить, что не в силах проспаться, не мог рассказать об этих странных, изматывающих снах. Неожиданно его начало мучить чувство вины за то, что не слушал друга, ведь они и так виделись довольно редко. Чонгук устало потёр лоб ладонью и запустил пальцы в свои чёрные волосы. Почему-то вдруг захотелось заплакать. От истощения, от бессилия. Глаза поднялись на Хосока, который сочувственно поджал губы и тут же подошёл, легонько обняв альфу за плечи. Он знал, что Чонгук не любил объятий, но также понимал, что сейчас тот в этом нуждался. — Извини, но ты ведь мне не чужой человек, и ты это прекрасно знаешь, — тихо проговорил Хосок. — Я не в себе, но скоро всё наладится… — пробормотал Чонгук, чувствуя, как внутри нарастает раздражение на собственное состояние. — Конечно, наладится, — ободряюще ответил Хосок. «Сука…» — мысленно выругался Чонгук, отстраняясь от друга. Он сделал глубокий выдох и, достав сигареты, прислонился спиной к холодной стене здания. — Можешь повторить с момента, где ты встретил того омегу возле университета? — попросил Чонгук, стараясь сосредоточиться на разговоре, хоть он и никогда не скажет другу, что ему не интересны его любовные мелодрамы. — Хоть что-то ты слушал, — с лёгкой укоризной улыбнулся Хосок. — Так вот… И Хосок продолжил свой рассказ с прежним энтузиазмом, а Чонгук слушал, отгоняя от себя навязчивые мысли об этом проклятом вымышленном мальчишке, который каким-то непостижимым образом сумел перевернуть всю его жизнь.