Легализация смерти

      

Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль

Смиряться под ударами судьбы, Иль надо оказать сопротивленье И в смертной схватке с целым морем бед Покончить с ними? Умереть. Забыться.

      Едкий расплавленный кристалл бьёт в мозг, заливает зрачок алой мокротой. Бездушный холод тьмы тянет за кожу на спине к земле, больно впивается кривыми когтями, мурашками глушит страх. Чхве не первый раз вводит эту жидкость в себя, но организм всё ещё отторгает её, борется, цепляется за душу, делая скорые стежки, которые неизменно рвутся — распадаются — забиваются в носу пылью.       Сердце замедляет темп. Глазные белки резко сдавливает, словно бы капилляры в них больше не питает кровь. Вдыхать становится тяжелее… и тяжелее.       Позвоночник наконец онемевает полностью. Голова свисает тяжёлой бусиной к груди.       Такова смерть.

↓

      »…эпоха открытий. Итак, по обновленным данным, за последние два года количество смертей после передозировки розой увеличилось почти в пять десятков раз, что превышает общую смертность населения нашей планеты. А мы, весь штат сотрудников независимого информационного канала ТЕОС будем настойчиво рекомендовать не пользоваться данным препаратом в любых целях. Будьте живы и…»       Палец соскальзывает на кнопку выключения. Квартира погружается во мрак. Только рыжеватый, еле видный, огонёк изредка рушит полотно тьмы.       Грузный выдох, за ним ленивое движение. Недокуренная тонкая сигарета остаётся дымить на мраморной столешнице. Шаг за шагом, Бомгю достигает зашторенного окна. Плотный черный драп поддается тяжести руки и пускает в комнату лоскуты света ночной жизни крупнейшего мегаполиса Кореи.       Когда мир успел сойти с ума? Когда именно люди начали заражаться инфекцией деградации? Мог ли кто-то повлиять на распространение этой алой проказы? — вопросы, которые крутятся на языке у каждого более-менее адекватного человека. Есть и те, кто делают вид, что негодуют, притворяются живыми, на деле же ночами пускают по вене дозу розы.       Отвращение. Единственное, что к таким людям испытывает Бомгю.       Отрезвляет блёклая вспышка синих огоньков. Скорая мчится по бегущему шоссе. Какова вероятность того, что едут откачивать очередного полумертвеца?       «Процентов восемьдесят, не меньше» — иначе быть не может. Чхве сам чуть ли не с десяток человек за смену из мёртвого сна достаёт. Если везет, конечно. Частенько дозировка превышает совместимость с жизнью после смерти. Человек думает, что продлит эффект, зацикливая его окончательно. Можно ли считать эту смерть глупой?       Определённо, да. Бомгю именно так и считает.

↓

      Песок волнуется. Тело сыпется. Холод течет по сосудам. Куколка трескается. Грудина разрывается, и из неё тягуче медленно выползает только родившаяся на свет бабочка. Алые шелковистые крылья расправляются, демонстрируя Вселенной рисунок смерти. Вокруг темно. Нет тишины. Нет света. Есть покой. Всё молчит, но вибрирует. Существует, но от ощущений скрывается. Осязать становится просто невозможно.       Импульсы — первые взмахи — окрашивают мир новыми ощущениями. Теперь есть лишь одна цель. Испытывать. Бабочка ищет цветок.       Терракотовые песочные долины рассыпаются от каждого нового движения крыльев. Ржавое небо набухает золотистыми прожилками света. Свобода. Лететь и лететь. Вверх-вниз, вправо-влево.       Кровавая роза пустыни горит на вершине одного из замерших барханов. Бабочка медленно вальсирует над ней. Долго кружит, словно не может решиться. Садится.       Пульсация отдаётся резкой болью во всём теле. Ëнджун кричит. Его ломает до приступа судорог. Глаза распахиваются, а тело всё ещё привыкает к вернувшейся в него душе. Крылья бабочки обламываются о чёрный потолок. Осыпаются на лицо. Хочется отвернуться. Нос жжёт. Щёку тоже. Кто-то приводил его в чувства.       Пахнет этилом и рвотой. Ему промывали желудок?       — Лежи.       Грубо и холодно откуда-то издалека. Хочется съязвить. Хочется встать. Хочется спросить. Но Ëнджун лежит. Он ближайшие часы сам точно не встанет. Глаза слипаются.       Спустя неведомо сколько слух наконец-то улавливает шарканье. В комнату входят. Медленно, словно не знают, чего ожидать от того, что в ней находится, точнее, от того, кто в ней находится.       — Не смей спать.       Вновь ледяной приказ, даже не призыв, не просьба, не предложение.       Зелень глаз встречается с двумя черными дырами. Они над ним нависают, выглядывая из-под спавшей на лоб челки. И Чхве тонет. Беспроглядная темень, которая в себя втягивает мощнее чем сверхмассивная в центре Вселенной.       — Давно колешься? Часто капаешься? Насколько превышаешь норму? Помогу встать только когда сможешь ответить на эти вопросы.       Голос — бархатный баритон. Хриплый, явно прокуренный, но слишком сладкий. Мëд. В нём бы утонуть. Увязнуть постепенно, лапками, затем крыльями…       — Пару месяцев. Ни разу. Не превышал, строго по весу.       Фантомный, еле различимый на фоне шума тишины ответ. На пару минут Ëнджун остался один. Широкоплечая фигура человека пропала из виду — шарканье пропало где-то в соседней комнате. Затем звук шипения воды. Вновь тишина. Вновь шарканье.       Горячая ладонь ложится на заднюю часть шеи. Чхве пугается. Дрожь скачет по ожившим участкам тела. Его усаживают. Держат всё так же за шею и чуть направляют, склоняют. Губ касается влага. Песок во рту и в носу теперь ощущается острой жгущей болью. Голову срывает. Ëнджун к стакану присасывается так, словно только вернулся из путешествия по пустыне. Это первый и самый неприятный побочный эффект. Некоторые сосуды за время пребывания под розой слипаются из-за сгущения крови. После каждого такого сна обязательно нужно пить воду (много воды) и двигаться, чтобы кровь разгонялась и не застревала, не стопорилась. Роза — это повышенный риск инсульта и тромбоза.       — Если продолжишь гонять эту дрянь, то лучше хоть иногда, в целях сохранения лишних минут жизни, ходи на капельницы.       Едко. Явно не пытается научить, скорее читает сухой вызубренный инструктаж, приправляя его нотками отвращения к персоне, лежащей в его кровати. И всё же помогает. Стоит воде в стакане закончиться, молча идёт набирать вновь. Больше не говорит.       — Спасибо.       Всё ещё хрипло, но уже по-живому. Низ живота колет, из-за чего лицо кривится, а тело хочет сложиться в складку. Не дают. Дергают рвано наверх, ставят на ноги и твёрдо удерживают. Предплечья горят. Руки человека напротив явно не привыкли к заботе. Механизмы.       — Это моя работа.       Коротко и ясно. Значит, медик.       — Мимо не дала пройти клятва Гиппократа?       Шутку не оценили. Хотя, может, это правда, поэтому реакции нет? Ëнджун уже удивлён, что о нём пекутся, так что…       — Ты выглядел здоровее трупа, я подумал, что случилось что-то другое. А потом тебя вывернуло на моё пальто, — он произнёс это с таким количеством отчуждения, что еле мыслящему Чхве на секунду даже стало стыдно, — застоявшейся кровью.       — Я оплачу химчистку.       — Оплати себе лечение.       На этом они завершили бессмысленный диалог. А может смысл в нём и был? Ëнджун лишь удостоверился, что его рвало. А этот парень теперь удостоверился в отбитости спасённого им человека. Нужно ли было им об этом знать? Может, если бы этого диалога не было, то и их общение сложилось бы по-другому в итоге? Они вообще должны были встретиться? А в других вселенных их пути пересекались при таких же обстоятельствах?..       — Я сейчас тебя отпущу.       С ним всё это время говорили, а он просто тупил в никуда, задавая безответные вопросы самому себе. Они дошли до туалета.       — Минимум раз в пол часа тебе нужно ходить. Не меньше. Я пойду до аптеки, когда ты сможешь добираться сюда сам. Куплю раствор и поставлю капельницу.

↓

      Водрузив на плечи старую потрёпанную жизнью куртку, Бомгю шагнул за порог. Дверь закрыл на два замка. Смысла в этом не было — привычка. У него их много, но о них и положено знать только ему самому.       Улицы чернеют и бликуют лужами. Обувь позволяет не беспокоиться о глубине плоских океанов, что почти не имели краёв.       Аптека пахнет туманом. Бомгю щурится, чтобы разглядеть в больнично-зеленом свете нужные медикаменты. Показывает удостоверение и получает все, что нужно.       Ëнджун к стене в ванной комнате приваливается и безвольные руки опускает в тёплую воду. Греет. После розы всегда холодно. И больно. И отвратительно воняет гнилью где-то в носоглотке…       Двери открываются шумно — словно его ставят в известность таким образом, что хозяин квартиры вернулся.       — Я сказал тебе лежать.       — Мне холодно.       — Не мои проблемы.       — Как и я. Я не твоя проблема, но ты зачем-то со мной возишься, вон сходил до аптеки, а ведь ближайшая круглосуточная в трёх кварталах.       Это заставляет замолчать. Бомгю не видел лица говорящего, не понимал почему он так рассуждает, почему вообще сидит, хоть и трясётся весь. Ему не холодно, точнее, холодно, но не по-настоящему. Это ощущение является фантомным — организм не знает, что с ним, поэтому пытается посылать сигналы, которые должны «разбудить» мозг. На деле, этому парню бы прилечь и расслабиться, тогда всё пройдёт. Но он упрямо сидит и греет бессмысленно руки в горячей воде, льющей из-под крана.       — Зачем соврал?       Его уличили, но он даже не дёрнулся. Его волосы — алые с отливом в бесстыжую рыжину — колыхнулись, когда голова их владельца заторможенно закивала. Этот парень выглядел так, будто не здесь. Вода, всё так же журчащая — бегущая — греющая, шептала ему что-то, что-то настолько важное, что даже чужой вопрос можно было так нагло игнорировать больше минуты.       — Смотря о чём?       Даже не упирается, тут же сдаётся. Сомнение Бомгю подтверждается, становясь очевидным фактом.       — Это второй или третий раз, если вообще не первый. Твой организм слишком здоровый для торчка. Роза выветривает человеческий запах, выветривает человечность. Наркоманы знают, что тепло их не спасет, а ты новичок или самоубийца.       — Это третий раз, ты прав. И дозировку я не соблюдал, потому что не хотел проснуться, ты снова прав. А вот насчёт холода слышу впервые, разве это не логично после пробуждения?       И надо же, оборачивается. Сдвигает брови. Ему интересно что с ним, или ему просто интересно как работает роза?       — Нет. Ты хоть изучал тему, прежде чем в себя колоть что-то? Роза разъедает твой спинной мозг. Постепенно. От этого и морозит первое время. Пока все нервы не атрофируются.       Бомгю стоит ещё долгие молчаливые минуты и смотрит на покачивающееся тело перед собой. Грузно вздыхает. Уходит. Пакет с нужными веществами на столик возле кровати укладывает и бредет к пачке сигарет. Подцепляет одну, там же прикуривает. Это будет чуть сложнее, чем ему бы хотелось. Он давно не видел начинающих. Все вызовы уже были либо к полноценным трупам или к тем, кто был на грани. В его руки попал новичок, которого ещё можно было отговорить.       Новичок, которого ещё можно спасти.       — Блядство.       Тушит сигарету о мрамор столешницы. Идёт убирать в холодильник лишние растворы. Боковым зрением посматривает за разлёгшимся в ванной парнем. Его явно штормило похуже, чем после пробуждения.       — Надо встать и дойти до кровати. Давай.       Помогает подняться.       Помогает встать.       Помогает удержаться.       Они медленно бредут в комнату. Руки, привыкшие к оценке степени чужого здоровья, ощупывают небрежно выступающие рёбра, придерживают под грудью, высчитывая пульс. Всё ещё слишком медленный.       

↓

      

      seafret — be there

             Бомгю сидит у своей кровати почти сутки. Он привык не спать подолгу, привык отдыхать с открытыми глазами. Половина пачки оказывается выкурена — на пáру.       Ближе к вечеру Ёнджун начинает ходить сам, без поддержки поднимается по лестнице. Воздух — свежий и по-вечернему сладкий — поддевает футболку, одолженную ему Бомгю. Весь день погода была плюсовая, уровень смога касался нуля. Солнце жгло чужие пряди рыжиной и больно оседало на дне зрачков Бомгю. Он скинул кожанку и водрузил её на плечи покрывшегося дрожью парня. Ёнджун тут же сунул руки в карманы и отвёл глаза прочь.       Бомгю понимал, что этому человеку нечего ему сказать. Даже «спасибо». Бомгю бы не сказал спасибо человеку, который спас его из рук смерти.              — И что там, — выдыхает дым и плечами ведёт. На самом деле он не ждёт ответа. Он бы не хотел знать, что там, — когда ты закрываешь глаза?       — По-разному.       Ответ удовлетворяет и распаляет интерес одновременно. Что вообще может значить это «по-разному»?       — Сначала Великий Суд? Потом Ад? Рай? Темнота? Как может быть что-то разное?       Ёнджун задумался. Его лицо состроило что-то уродливо-милое. Словно мозг, который еще не успел атрофироваться окончательно, ожил из-за просто вопроса — из-за проявленного интереса. Это выглядело смешно. Алые волосы щетинил ветер, поддевал и иногда создавал иллюзию поднятых вверх кошачьих ушей из отдельных локонов. Бомгю потянулся, зевнул и небрежно провёл над чужой головой, смахивая-приглаживая вздымающиеся пряди. Ëнджун словно выпал из мыслей, повернулся и как-то очень скудно выдал:       — Там ничего нет, кроме тебя. Ты просто есть, но тебя и нет. Одно помню точно — там всегда есть роза. И мне всегда хочется её коснуться. Но всегда, когда я настигаю её — я открываю глаза.       — И зачем оно? — Бомгю искренне не понимает такой тяги к тому месту ещë больше.       — Здесь у меня вообще нет розы.       Вот оно что. Бомгю невесело хмыкает и упирается взглядом в уходящее под землю Солнце. Его путь так же, как и всё вокруг цикличен. Как и этот день. Завтра ему на работу — Ёнджуну за новой порцией розы. Послезавтра ему на ночное дежурство — Ёнджуну дойти до его квартиры и ждать, чтобы получить капельницу и начать отравлять себя снова. И так каждый день.       Но одно в эту минуту сломало абсолютно всё, что было в голове Бомгю. Когда он обернулся на чужой профиль вновь, он увидел то, что предрекало возможность разрушить вековой цикл, расщепить колесо сансары… Улыбка. Такая беспечная, но живая. Живее всего, что Бомгю за свою жизнь видел. Даже Солнце сейчас казалось ему мертвецом. Надежда, которую Бомгю похоронил на дне своей души уже давно, вдруг встрепенулась — взошла ростком и защекотала сердце. То от щекотки забилось чаще, пыталось избежать, не допустить…       И всё равно, за каждым заходом Солнца неминуемо наступает рассвет.

↓

mehro — chance with you

      Рассвет. Первый рассвет спустя полгода освобождения от розы. Ёнджун не помнит как попал в рехаб, не помнит как умирал на руках какой-то медсестры, не помнит, как первые недели искал способ вырваться. Но он помнил одно — Бомгю был рядом с ним. Каждый из тех дней. Его руки не касались, они не умели мягко. Его слова не были озвучены, они привычно командовали персоналом. Ёнджун видел его изредка, чаще всего из окна первого этажа в фойе. Он курил и смотрел на тусклую рыжую дымку вдали. Ту, что напоминала ему об ожившей надежде. О надежде, что в такие моменты стояла за его спиной, за стеклом и любовалась путеводной тенью, испускающей серый дым.       На новый номер телефона приползает уведомление. Ёнджун хмурится — он его никому не давал (от старой жизни у него осталось только имя и цвет волос). Сигарета тлеет меж узловатых пальцев, пока свободной рукой Чхве нехотя подцепляет гаджет. Неужели о нём есть дело кому-то кроме мошенников?       Железные прутья балкона, на которые он умиротворённо упирался становятся неинтересны больше. Вообще интерес ко всему теряется.       Его находит его роза. Сама. Сама к нему приходит и ждёт. Тянет лозой не к себе, к корням, под землю, а расправляет бутон и поднимает к Солнцу.       В плывущем разуме возгорается осознание. Оно плавит мозг, травит сигаретным дымом лёгкие и выталкивает Ёнджуна из квартиры. Чернота душного подъезда впервые не сдавливает, не вызывает ненависти, не вызывает никаких чувств вообще. Алые волосы мерцают в свете первых солнечных лучей, пока тело послушно минует пролёт за пролётом. Кажется, это первый рассвет за много лет, который Ёнджун встретит, будучи живым полноценно. И это заставляет себя ненавидеть и любить одновременно. Любить за то, что наконец-то освободился от смерти, а ненавидеть, потому что приобрёл новую зависимость. Тормозит, оказываясь на первом этаже. Руки дрожат. Сердце бьётся. Хочется разорвать себе грудь и удостовериться, что это вообще возможно, чтобы оно так скакало, так билось, так истерило.       Глаза больно щиплет, когда цитрусовые ленты света впиваются в давно позабытое ими лицо. Облюбовывают его, приводят в себя, будят веснушки. Улыбка, кривая, но оживающая вместе со своим носителем. Дышится тяжело. Голова кружится. Сквозняк вдаряет в спину, толкает, заставляет сделать шаг. Тонкая футболка вздымается, надувается и оголяет бледные бедра.       Из машины, которая всё это время бездвижно стояла напротив подъезда, выходит человек. Он безоружен. Его руки — горят нежностью и добром. Ёнджун не верит. Много раз не верит, смахивает всё на глюки, на ломку, на шизофрению, которая могла развиться после «жидкой смерти».       Слёзы обжигают горечью, смывают всю чернь. Бомгю стоит перед ним, молчит, но смотрит. И Ёнджун всё бы в своей жизни отдал, всё к его ногам уложил, лишь бы он всегда смотрел вот так.       — Подойди.       Душа навзрыд плачет и телом податливым управляет. Лицо искажается от тихой истерики вперемешку с счастьем. Ёнджун в руках любимых оказывается и ничего больше не слышит. Плачет, кожу на спине ногтями царапает сквозь ткань и кричит беззвучно. Его прячут. Позволяют к своей душе прикоснуться и разделить боль.       Помогают стоять.       Помогают прийти в себя.       — Поедем домой?       И в этот момент, утопая в глазах своей единственной на всю оставшуюся жизнь зависимости, Ёнджун понимает, что он хочет жить.

И знать, что этим обрываешь цепь Сердечных мук и тысячи лишений, Присущих телу. Это ли не цель Желанная? Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, Когда покров земного чувства снят?