Save Me From Myself (Don't Let Me Drown)

У Кацуки был дерьмовый день. Не помогает и то, что Киришима продолжает настаивать на том, чтобы он говорил о вещах, которые он хотел бы оставить в покое, или что рядом с ним за столом, за которым он обедает, ощущается саднящая пустота. Изуку, это абсолютно не то, что я им— Нет, хорошо, я тебя понял, Каччан. Изуку, блять, подожди — Я правда не понимаю, как ты можешь говорить о том, что хочешь, чтобы я оставался живым и после говорить это. После всего. Потому что это не то, что я имел ввиду, ты можешь просто, блять, выслушать— Он просто пытался помочь, когда произнес, то что произнес к Изуку, но после всего сказанного, он понимал, что очень сильно проебался. И он хотел бы все исправить, но очевидно, что Изуку сейчас не хочет даже смотреть ему в лицо — не говоря уже о том, чтобы разговаривать с ним.Так что на этот раз Кацуки не будет пытаться. Не в этот раз. (Он достаточно взрослый, чтобы понять, когда он не прав). Возможно, измениться нужно именно тебе. Но бездействие ему надоедает; оно заставляет покалывать его ладони. Он не привык сидеть сложа руки, когда перед ним стоит проблема, которую он может попытаться решить. Но его зеленоголовая проблема упорно пытается убежать от него — Изуку исчезает с обеда, патрулей и работы в целом, даже если Кацуки знает, что он все еще работает, просто в другие смены и в других местах. Эта мысль понемногу разбивает ему сердце: Изуку предпочел бы изо всех сил не видеться с ним, чем просто поговорить.Насколько иронично, что Кацуки стал тем, кто ищет разговора, а Изуку стал тем, кто предпочитает избегать и отталкивать людей? Его настроение становится более угрюмым, чем обычно, из-за пустоты и отсутствия, которые царят в течение недели после боя.Задумчивость настолько очевидна, что его друзья не могут удержать свои чертовы рты закрытыми, даже если они знают, как сильно Кацуки ненавидит говорить о своих чувствах так открыто. Даже Киришима, который знает, как обращаться с ним, лучше, чем большинство, продолжает пытаться вытянуть из него ответы. Когда на полпути сквозь бессвязные речи Киришимы Кацуки слышит знакомый звук, его сердце сжимается. Этот звук означает, что кто-то зовет его по закрытому каналу, и есть всего один человек, который обращается к нему по этому каналу. Он тут же нажимает на устройство. —Хэй, Бласти. — Девушка с наушным разъемом поприветствовала его вместо человека, которого ожидал Кацуки. Вместо Изуку. Кацуки не может не стукнуть кулаком по столу, заставляя загреметь его и Киришимы обеды. Он был идиотом, предполагая – ожидая – надеясь – что Изуку… Попытается вернуться к нему. Продолжит возвращаться к нему, спустя все эти годы. Он должен был устать в какой-то момент. — Ебаный в рот, — Произносит он в качестве приветствия Джиро, которая, как он знает, не имеет абсолютно никакого отношения к его плохому настроению. Он не пытается скрыть свой гнев, свое разочарование, —Какого хрена ты хочешь?— — И тебе привет. — Говорит она, незатронутая его бешенством. Нельзя солгать – он немного благодарен за такую ​​реакцию. Это лучше, чем поток из вопросов «Что тебя так завело?» или «Что случилось?», которые он получал в последнее время. Ушастая редко до него докапывается, и Кацуки это ценит. И все же, у него отвратительный день, а потому ему нравится вести себя как мудак нарочно, просто чтобы вывести ее из себя и сохранить их дружбу острой. — Че тебе надо? Я занят. — Он обязательно чавкает с полным ртом, продолжая есть обед, очень громко пережевывая еду, чтобы вызвать у нее отвращение — и казаться незаинтересованным. Джиро вздыхает, и Кацуки представляет, как она закатывает глаза. —У меня проблема в городском океанариуме, никто не отвечает. Моя причуда не очень подходит для работы с чувствительными стеклянными резервуарами, как и твоя, поэтому я подумала, может, ты поговоришь с Мидорией? Я пыталась, но у меня не получается до него дозвониться. Можешь передать ему, чтобы он мне позвонил?— Это мгновенно убивает его настроение, которое вот-вот начало понемногу улучшаться – Кацуки нравилась эта Ушастая тупица, даже если он никогда не скажет этого вслух, и ее маленькая миссия могла бы стать приятным отвлечением от его текущей ситуации. Или, может быть, просто разговорами, чтобы кто-то, кто не пытался совать нос в его жизнь, разобрался с этим за него. Но Кацуки больше не собирается язвить. — Нет. — Рявкнул он слишком быстро, и Джиро заметила это – конечно она заметит. — Что-то случилось? —Она спрашивает с искренней обеспокоенностью, и Кацуки слышит хмурое замешательство в ее голосе,—Его нет? Но он всегда с…—И она замолкает, дальнейших объяснений не требуется. Тобой. Всегда с тобой. Кацуки закрывается, как моллюск. —Не твое дело, — рявкнул он, отталкивая свой недоеденный обед. Киришима продолжает молча наблюдать за ним,— я разберусь с океанариумом. — — Бакуго, нет, — Резко говорит Джиро, внезапно занервничав, — Я позвонила тебе не для того, чтобы попросить разобраться с этим, ты все подорвешь. Я позвонила тебе, чтобы попросить поговорить с Мидорией для меня. Твоя причуда…— —… была отточена за годы интенсивных тренировок и более чем способна справиться с парнем из D-ранга, который из всех возможных мест выбирает океанариум, для нападения посреди гребаной пятницы, пока люди находятся на своих чертовых обеденных перерывах!— Ладно, ладно. Он не хотел так огрызаться. Может он слишком угрюм из-за своей перепалки с Деку и того, как продвигается весь этот разговор. Или, может быть, дело в том, что Ушастая обращается с ним как с посыльным, говоря с ним только для того, чтобы он мог поговорить с Деку, как будто он ничего не значит, а Деку значит все. Как будто он неспособный. (Глубоко внутри себя он знал, что это не так. Но ее пренебрежение все еще ранит. Напоминание о том, что Деку с ним не разговаривает, все еще причиняет боль). — Извини, если прервала твой обед, — Сказала Джиро, искренне, но серьезно, — Но раз ты занят, как на счет позвонить Мидории и передать ему, чтобы он ответил на мо…— — Нет, сам справлюсь, я пошел, пока. — —Бакуг...!— Он переключает связь обратно на общий канал, где все тихо. — Кто это был?— Любопытничая спрашивает Киришима с набитым ртом, — И что там с океанариумом? — — Ушастая. — Вздыхает Кацуки. — В океанариуме уши? — Киришима хмурится. — Нет, тупица. Звонила Ушастая. — — Ох. Что произошло? — — Какая-то проблема в океанариуме. Пойду проверю. — — Ох, бро, подожди, я пойду с тобой, — Киришима делает последний укус от своего обеда и вскакивает на ноги, — не хочу, чтобы ты повзрывал водохранилища. Ты должен думать о рыбах, чел. — —Мне не нужны подачки, Киришима. Я прекрасно справлюсь…— Кацуки усмехается, также вставая и поворачиваясь, чтобы уйти. Киришима останавливает его, держа его локоть слишком крепко. Кацуки смотрит на него, но не отстраняется от прикосновения, как обычно. — Ты все еще не рассказал мне, что случилось. — Настаивает он. Кацуки хмурится, кривя носом. — Блять, если бы я знал. Ушастая не уточнила детали. Я выясню, когда доберусь до туда. — —Неа, не это, — Киришима покачал головой, — Ты… в порядке? С тем что произошло между тобой и Мидорией? — Кацуки уставился на Киришиму на какой-то момент, после чего наконец отстраняясь от него, отводя взгляд. — Сказал же, я не хочу говорить об этом. — — Мы собирались поговорить об этом до того, как позвонила Джиро. — — Да, потому что ты не можешь слезть с темы, и мы страдали фигней. Теперь есть работа, которой нужно заняться, так что прекращай доставлять столько шума и пошли. — Сказал он с чуть большим усердием. Киришима вздохнул, опуская голову. У них и в правду есть работа, которой нужно заняться и люди, которым нужно помочь. Он смягчается и кивает. Пара берет свои подносы с едой и быстро, но молча идет к мусорному баку. Но Киришиме не потребовалось много времени, чтобы снова начать бормотать. —Я знаю, ты не хочешь об этом говорить, но... Мидория тоже мой друг и коллега по работе. Он не тусовался с нами всю неделю. Я его даже не видел! Он перестал обедать с нами и провожать тебя домой, как всегда...— —Меня не нужно провожать домой!! — Взрывается Кацуки, его ладони сверкают, обжигая края подноса. — Ладно! Ладно! — Киришима вздрагивает, — Но его не было рядом, как это было всегда. Вот что я имею ввиду. Я знаю, что между вами что-то произошло, потому что ты злишься больше обычного, и это совпадает с его таинственным исчезновением. Так что, может быть, я могу помочь? Выступить посредником для вас, ребята, в 72-й раз подряд, если хотите…? — Кацуки снова пристально смотрит на Киришиму — по-настоящему пристально. Затем он оставляет свой поднос на случайном пустом столике и уходит из кафетерия. — Эй! Бакуго! — Окликивает его Киришима, — Подожди секунду, бро, я уже бегу! — Настаивает он. — Сказал же – мне не нужны подачки. — Кацуки крикнул через плечо, не вызывая почти никакого интереса у окружающих — все они уже привыкли к его крикам. — Но это не подачка! — Выкрикивает Киришима в ответ из-за расстояния между ними (и это привлекает несколько косых взглядов). Кацуки продолжает идти. Киришима избавляется от обоих подносов на столько быстро, на сколько только может человек, и начинает догонять своего друга, пока они не оказываются на улице. (В последнее время, Кацуки не нравилось, когда за ним следовали. Даже если это был… он.) — Хорошо, что мы знаем? — Киришима звучит нетерпеливо. — Ты сидел прямо рядом со мной, когда я разговаривал с Ушастой. И ты знаешь, что я не задавал вопросов. Все что я знаю, это то, что в центральном океанариуме произошла проблема и что я собираюсь положить ей конец. — — Ладненько, — Киришима кивает, не задавая дополнительных вопросов, полностью доверяя, он сжимает кулак и ударяет им о противоположную ладонь, — Вперед. — —Ты будешь моим резервом, — инструктирует Кацуки, когда они начинают идти бок о бок, в быстром темпе, — когда закончишь помогать гражданским, используй свое укрепление, чтобы защитить резервуары от возможных разломов и прочей херни. Ущерб должен быть минимальным; мне придется быть аккуратным со своими взрывами. — — Понял. Хотя… Разве не лучше было бы тебе быть в запасе на этот раз? Поскольку моя причуда более близкая…— — Я не чей-то запас, — обрывает его Кацуки, снова чувствуя себя подростком. Боже, эта перепалка с Изуку сводит его с ума, — Плюс, я хочу, чтобы Ушастая знала, что я могу это сделать. Даже с причудой, которая не соответствует ситуации. Даже лучше, чем Деку. — с обидой выплевывает он имя, снова чувствуя себя юно, мелочно и глупо. (Раненые животные набрасываются на всех). Кацуки делает глубокий вдох. Иногда его лучший друг может быть настоящей занозой в заднице, —Слушай, у меня нет времени, чтобы тратить его впустую. Просто, блять, доберись до туда. — Киришима тут же понимает, что это значит, — Нет, Бакуго, подожди! — Кацуки взлетает с мощным взрывом, напугав нескольких ничего не подозревающих мирных жителей, проходивших мимо, и оставив Киришиму наблюдать за его исчезновением с тротуара с усталым выражением лица. Киришима встряхивает головой и продолжает путь к океанариумуна своих двоих, стараясь добраться туда как можно быстрее, поскольку звуки взрывов становятся все более отдаленными.

***

Изуку сидит на краю крыши, свесив ноги с высокого здания. Обеденное время почти закончилось; он ест какую-то дешевую закуску, которую купил к концу утренней смены. Он понял, что ему нравится наблюдать за городом и следить за неприятностями, даже в после рабочее время, так что это то, чем он занимался. Любовался людьми размером с муравья, которые двигаются по улицам вокруг здания. Внимательно следит за тем, кому может понадобиться помощь. Все это, пока пережевывает еду. Возможность сделать это — пообедать в одиночестве — все еще непривычна для него, по крайней мере, в это время суток. Обычно он наблюдает за людьми ночью, ближе к концу смены. Постоянное наблюдение, как и всю прошлую неделю, напоминает ему о времени, когда он был вигилантом, и воспоминания не из приятных. Но он обязан заниматься этим — выбрать дешевые закуски с низкой пищевой ценностью в качестве обеда, крышу в качестве кафетерия и свои воспоминания в качестве единственного компаньона. Потому что другим вариантом было бы пойти в агентство и рискнуть столкнуться с... с... Изуку вздыхает, опуская голову. Да. Сейчас между ними с Каччаном все было неладно. Все из-за глупого спора, который, как до сих пор думает Изуку, вообще не стоило начинать. Спор, который он никогда не сможет выиграть, но и Каччан тоже. — Ты не ценишь свою жизнь, Изуку! — — Как ты можешь так говорить? Конечно, ценю! — — Нет, не ценишь! Ты не задумываешься о том, чтобы отдать свою жизнь, если это означает, что ты станешь великим героем! Чертов, всемогущий спаситель дня! Ты вообще хоть раз задумывался о своей матери? — — Ты думаешь, я это делаю ради аплодисментов? Ради похвалы? Я это делаю, потому что это моя ответственность! Мой долг как профессионального героя! Я должен ставить граждан на первое место! — — Это и мой долг, но я не кидаюсь на каждую возможность убить себя, как ты! Всё, что я хочу — это чтобы ты хоть иногда заботился о себе! Это так много для тебя? — — Тоже самое я могу сказать и тебе! Ты тоже бываешь беспечным! А как насчёт того раза, когда тебя вырубили и ты два дня был в коме? Или когда ты сломал обе ноги? Или когда… — — Это совсем другое, и ты это прекрасно знаешь! Для меня такие случаи редкость; а для тебя это, блять, как обычный четверг! Как будто ты сам стремишься убить себя! Ты вообще думаешь, как это может повлиять на ме… на людей, которые о тебе заботятся? На тех, кто тебя любит? — — Конечно, я не хочу никого травмировать! И также я не хочу, чтобы кто-то пострадал! Именно поэтому я должен делать всё, что в моих силах, чтобы спасти людей — я должен помогать тем, кто не может защитить себя! Я сильный, я могу справиться с тем, с чем обычные люди не справятся! — — Знаешь, кто-то может подумать, что этот синдром жертвы — это мило, но мне от этого противно. — — Ты… ты думаешь, что я отвратителен? — — Изуку, ради Бога. Я считаю отвратительным не тебя, а твой синдром жертвы. — — Если то, что я делаю, и как я это делаю, тебя так беспокоит — если я тебя так беспокою — почему ты поцеловал меня тогда? Почему ты продолжаешь меня целовать? — — Это не о том. Не начинай. Ты не выиграешь. — — Я не всегда хочу выиграть. Иногда я просто хочу… — — Что? — — Ничего… ничего. Забудь, Каччан. — — Так ты продолжишь это? Ладно! Посмотрим, буду ли я умолять, чтобы ты поговорил со мной. Но если я говорю эту хрень, то только потому, что хочу знать, что могу рассчитывать на тебя так же, как ты рассчитываешь на меня! — — …ты всегда можешь рассчитывать на меня, и ты прекрасно это знаешь. Я никогда не сделаю ничего, что может тебя подвести. — — Ты уже это делаешь! Ты меня не слушаешь! Если бы ты действительно переживал, ты бы, блять, выслушал! — — Ты хочешь, чтобы я пообещал ставить себя в приоритет перед гражданскими, и извини, Каччан, но я не могу этого сделать.Я не стану. Это против моих принципов. — — Я не прошу тебя об этом, и не говорю о твоих тупых принципах! Я прошу просто о том, чтобы ты лучше заботился о себе и перестал делать эти безумные выходки каждый, блять, раз! Подумай, спланируй, сделай что угодно, только перестань постоянно быть так близко к дверям смерти! Тебе не будет везти вечно, Изуку! — — Я просто хочу спасти всех! — — Ты не можешь спасти всех! — — Я знаю! Ты думаешь, я этого не знаю? — — Да, я знаю, что ты этого не знаешь! Это настолько очевидно, потому что ты всё равно продолжаешь пытаться из раза в раз! И когда ты не справляешься, ты становишься разбитым, а я — никто — не хочет этого. Если ты будешь продолжать пытаться спасти тех, кого не можешь спасти, и рисковать своей жизнью при этом… — — Я знаю, что не могу спасти всех! Я знаю это лучше всех, ясно?! — — О, да, конечно, знаешь. — — Я не смог спасти тебя! Я тебя потерял! Если бы не Эджшот и Бест Джинист… — — … Изуку — — Прекрати, Каччан. Если это действительно так тебя раздражает — если я так тебя раздражаю — я оставлю тебя в покое. — — Оставишь меня в покое?! Ты что вообще несёшь? — — Ну, если мы не можем ладить без этих постоянных требований, чтобы я изменил то, кто я и как я делаю свою работу, да, наверное, будет лучше, если мы пойдём разными путями. — — Я не хочу, чтобы ты менялся, ты, упрямый засранец! Чёрт возьми, Изуку, ты не можешь просто выслушать? Это ведь всё, что я… — — Каччан, я хочу сделать тебя счастливым. Ты заслуживаешь того, чтобы кто-то делал тебя счастливым. Я не хочу быть драматичным или что-то вроде того, но ясно как день, что у меня этого не получается, и это несправедливо по отношению к нам двоим. А то, о чём ты меня просишь… я не могу этого сделать. Я не могу ставить себя на первое место, когда другие люди в опасности — это не я. Это не то, как поступает настоящий герой. Так что, если я не могу сделать тебя счастливым, нам стоит… взять паузу. По крайней мере, на какое-то время. — — Это не о нас! Это не о том, чтобы я был счастливым, грустным или злым! Это о твоей жизни, Изуку, это не имеет никакого отношения ко мне или нашим отношениям! Как ты не можешь этого понять? — — Каччан… — — Но знаешь что, если ты так стремишься "оставить меня в покое", я не буду умолять тебя остаться. Я знаю, что не виноват в том, что хочу, чтобы ты остался жив — чтобы ты не умер. Если ты думаешь, что то, что у нас есть, не стоит того, чтобы жить, это твоя проблема. А если ты так хочешь умереть — давай, сделай это. Только не рассчитывай, что я буду на твоих гребаных похоронах. — — Давай… сделай это…? — (Сделай этот гребаный прыжок с крыши…) — Изуку… Изуку, это абсолютно не то, что я им… — — Нет, хорошо, я тебя понял, Каччан. — — Изуку, блять, подожди… — — Я правда не понимаю, как ты можешь говорить о том, что хочешь, чтобы я остался жив, а после говорить это. После всего. — — Потому что это не то, что я имел ввиду, ты можешь просто, блять, выслушать… — — Возможно, измениться нужно именно тебе.— С тех пор они больше не разговаривали, и с того дня в голове Изуку было полно мыслей. Он любит Каччана, очень любит, но так тяжело, когда тот, кого ты любишь и восхищаешься больше всего на свете, постоянно просит тебя измениться. Изменить себя, изменить свои поступки, изменить мысли… Изуку никогда не просил Каччана о том же, пока не произошёл тот спор. Он никогда не просил его быть менее злым, терпеливым, спокойным, рассудительным или каким-то ещё. И хотя Каччан изменился за годы, с тех пор как они были подростками, он всё ещё тот же яркий, вспыльчивый, взрывной парень, которого полюбил весь их класс. И Изуку любит его таким, какой он есть. Так почему же Каччан считает, что ему можно просить Изуку не спасать людей? Это то, что делает герой, это то, что должен делать Изуку. Это его ответственность, его долг, его работа. Глубоко в душе Изуку понимает, что здесь скрывается нечто большее. Глубоко-глубоко внутри, он понимает, что речь не просто о спасении или пренебрежении. Речь о том, как именно это происходит. Иногда Изуку мог бы быть немного менее безрассудным, но на самом деле, ему так сложно не действовать сразу, когда кто-то в опасности… Он всегда был таким. Каччан знает это. И то, что Изуку понимает, — это то, что для Каччана этот способ — его способ показать, что он заботится о нем. Но Каччан должен понять, что Изуку не обязательно принимать всё — каждое грубое слово и оскорбление — с опущенной головой, как то было раньше. Они давно уже прошли эту стадию в их отношениях. Если Каччан будет его оскорблять, Изуку отреагирует соответствующе. Если Каччан разочарован тем, что его требования не выполнены, Изуку имеет полное право разочароваться в ответ. Правда в том, что им обоим нужно немного отдохнуть друг от друга. Именно это Изуку и пытался предложить во время спора, хоть это и звучало несколько наигранно. Но все двигалось слишком быстро. Сначала поцелуй, который вознес Изуку до небес. Затем несколько недель свиданий, которые были потрясающими, интенсивными и такими, о которых Изуку мечтал, став героем. А теперь спор, как у пары, состоящей в отношениях уже многие годы — но они… не являлись ею. Это запутывало, стремительно и захватывающе. Было невероятно —сближаться с Каччаном, но отвратительно — переживать такие ссоры, которые теперь воспринимаются в разы ближе к сердцу. Но прошло чуть больше недели. И, обдумав всё и поняв, что Каччан действовал из заботы и переживаний, даже если, как обычно, это выражалось в гневе, Изуку понимает, что готов попытаться поговорить с ним снова. Ведь, несмотря на сказанное, он не хочет, чтобы Каччан менялся. Конечно, им нужно научиться взаимодействовать друг с другом лучше, но он не хочет, чтобы тот становился другим человеком. Никогда. Никогда. Может быть, Каччан всё ещё будет зол, но Изуку нужно попробовать, теперь, когда он более уравновешен и успокоился. Может, они встретятся после смен и прогуляются до дома, как раньше. Может, поговорят и разберутся. Даже если Каччан сделал ему больно. Даже если он сам сделал больно Каччану. Им нужно поговорить без криков и обвинений. С новой надеждой в сердце, Изуку подбирает под себя ноги и встаёт. Он аккуратно выбрасывает остатки перекуса в мусорку, а затем нажимает на свой девайс, собираясь поговорить с Киришимой. Может, их друг снова поможет им уладить разногласия и задержит уход Каччана с агентства, чтобы Изуку мог его поймать и поговорить. Однако происходит нечто странное. Устройство не издаёт звука, когда он нажимает на него, словно бы то было отключено. Сердце Изуку замирает. Глубоко в желудке тут же возникает плохое предчувствие. Он снимает устройство с уха и с тревогой понимает, что, да, он каким-то образом случайно выключил девайс где-то между концом первой смены и перерывом на обед. Это объясняет все молчание за последний час — молчание, на которое он даже не обратил внимания, потому что был слишком занят мыслями о Каччане. Блять. Он старается не думать о всех пропущенных сигналах бедствия и людях, которым мог бы помочь, и с дрожащими руками снова включает устройство, подключаясь на их общий канал. Немедленно его органы восприятия захлёстывает хаос звуков, и он вздрагивает. —…подкрепление, срочно!Наушные разъемы, резервуары разорвало! Ущерб масштабный! Мне нужна помощь, срочно!— —Я в пути, время прибытия — 4 минуты! Фроппи со мной! Насколько всё серьёзно, Красный Бунтарь? — — Все очень, очень плохо! Он застрял там, и вода постепенно набирается, ребята, он застрял там внизу… — —Где, чёрт возьми, Мидория?— —Ребята!—Изуку врывается в разговор, услышав своё имя и паническое волнение в голосах друзей, —Скажите, где вы? Я уже в пути! Что происходит?— Несколько человек отвечают одновременно, с одинаковым облегчением и отчаянием в голосах. Слов не разобрать. —Я вас не понимаю! Что происходит?— Он повторяет. Именно Киришима объясняет все более громко, с отчаянием, —Мы в океанариуме, поторопись, чел! Основной этаж обрушился во время борьбы с суперзлодеем, Динамит оттолкнул гражданского, чтобы спасти её, но сам оказался под завалами!Теперь он застрял в воздушном кармане под бетоном, а вода из резервуаров течёт туда! Он утонет через три минуты!— Сердце Изуку, кажется, остановилось. —Мы не можем сдвинуть обломки или пробить их, иначе бетон может раздавить его, — говорит Джиро, тяжело дыша, — Красный Бунтарь не может поднять это, потому что если нарушить конструкцию, всё может рухнуть внутрь. Мы пытаемся перекрыть воду, но с тем, что уже в резервуарах, ничего не сделаешь — она продолжает стекать вниз. Мы на грани, нам нужен кто-то, кто сможет либо поднять весь мусор разом, либо разрушить всё за один раз, чтобы мы могли вытащить его, прежде чем он утонет!— —Уравити за границей, а никто из наших не может сломать это так быстро! — продолжает Киришима, тяжело дыша, —Пинки и Человек-сахар, вы в пути? — —Будем через 3 минуты, Красный Бунтарь! — говорит Мина. —Твой удар — наш единственный шанс, Деку! — кричит Джиро. Изуку уже мчится по городу на предельной скорости, направляясь к океанариуму, — Я в пути! Пинки, не используй кислоту, чтобы расплавить бетон прямо над Каччаном — если не выделишь достаточно, вся конструкция может рухнуть на него! Пока мы не можем остановить воду, кто-то может подать к нему кислород, пока он там? — —Скорая агентства уже в пути, но, Мидория, я думаю…— Киришима замедляет речь. — Что?— —Я думаю, он у-утонет до того, как они прибудут, — Подавленно произносит он. — Я не дам этому произойти, — обещает Изуку, —Я доберусь туда раньше, чем другие. Я пробью этот бетон так сильно, что он сразу превратится в пыль.— — Чувак… — — Он не умрёт! Красный Бунтарь, я уже…— Изуку прерывает знакомый звук в девайсе — звонок с закрытого канала. Он сразу переключается на этот канал, даже не закончив фразу. Есть только один человек, который может позвонить через этот канал. Единственный человек, который важен. —Каччан! — Говорит он, даже удостоверяясь, что это точно он, но это обязан быть он. — З-задрот, — Кацуки говорит невнятным голосом, что не является хорошим знаком. Изуку на грани паники. Звонок полон помех, как будто связь Каччана неисправна. — Я уже в пути, — обещает Изуку, —Я почти там, почти там. Просто продержись для меня, ладно? — — Не могу… блять… взорвать этот… потолок…— Его голос звучит необычайно слабо; Изуку охватывает ужас. — Не делай этого! — Испуганно восклицает он, —Не пытайся ничего взорвать. Если ты это сделаешь, вся конструкция может рухнуть, тебя раздавит. — Наступает пауза, — Откуда ты знаешь это? Ты тут? — — Я почти там, — повторяет Изуку, стараясь не переживать, что Каччан уже забыл, что он только что сказал, —Обещаю, я тебя вытащу. Скажи, на каком уровне вода сейчас? По пояс? Живот? — — Грудь, — отвечает Каччан, и Изуку тяжело вздыхает. Это не хорошо. Очень нехорошо. У него очень мало времени, если вода уже доходит до груди Каччана. — Хорошо, — Изуку сглатывает, кивая себе, как бы давая себе команду двигаться дальше, используя «Чёрный хлыст», —Хорошо, я смогу с этим справиться. Я почти там, ладно? Я доберусь и пробью обломки одним сильнейшим ударом, и вытащу тебя оттуда. Ты слышишь? — Кацуки тяжело дышит в коммуникатор. Словно у него заканчивается воздух. Изуку, на самом деле, слышит, как вода плещется вокруг него под всеми этими помехами. Тот факт, что Каччан не отрезает его словами, что он не нуждается в спасении или что он его не уговаривает, пугает Изуку сильнее, чем он ожидал. — Где ты? — спрашивает Кацуки, невнятно произнося слова и задыхаясь. Изуку смотрит вниз. Он всё ещё за километры от океанариума. Но он должен успеть. Он успеет. —Я почти месте. Я почти там, — говорит он успокаивающим тоном, надеясь, что это не окажется ложью. Кацуки усмехается, в звуке явно слышно недоверие. — Ты ужасный лжец.— Изуку бы покраснел, если бы чистый страх не делал его лицо пепельно-серым, —Я не лгу тебе. Я бы никогда не стал. Я доберусь туда в мгновение ока, и это обещание. — —Не надо меня успокаивать, — невнятно говорит Кацуки, — знаю, что ты меня прикроешь. — Изуку чувствует, как слёзы наворачиваются у него на глазах, сердце сжалось в груди, —Д-да?— спрашивает он, чуть не сорвавшись. —Да. Прости, что говорил… что я говорил. Я просто… переживал. — —Всё в порядке, Каччан, — Изуку сдерживает слёзы, — не думай об этом сейчас.— —Не могу перестать думать… Думал об этом… с тех пор… Пытался казаться спокойным, но даже Киришима заметил. А он ведь тупой.— Изуку кусает нижнюю губу, пытаясь найти слова, чтобы как-то улучшить ситуацию. —Знаешь, я собирался поговорить с тобой сегодня о том, что произошло. Я хочу, чтобы мы снова начали общаться. Хочу, чтобы мы вернулись к тому, что было.— — Я тоже, Изуку, — Кацуки отвечает так легко и быстро, что Изуку не может не нахмуриться. Это не похоже на него — в голосе нет ни капли гордости. И, добавив к этому его невнятную речь, это наводит на страшные мысли, —Каччан, — Изуку затаил дыхание, — Ты ударился головой? — Проходит несколько секунд, пока Изуку ждёт ответа. —Каччан?— с тревогой в голосе спрашивает он, боясь, что тот уснул и утонул. —Вода поднимается, — Кацуки говорит, звуча... нервно? От этих эмоций Изуку чувствует, что его сердце вот-вот остановится — Каччан никогда не нервничает. Словно ему действительно кажется, что он находится на пороге смерти. Дыхание Кацуки становится тяжелым, прерывистым, —Не знаю, будет ли второй шанс…— — Шанс… для чего, Каччан?— его голос дрожит. —С-Сказать тебе…— —Каччан, — предупреждает его Изуку, и его чувства уже переполняют его, —Если ты скажешь «прощай», я надеру тебе зад. — —Не «прощай», — Кацуки издает нервный смешок, который переходит в полухрип, так непохоже звучащий для него. Он звучит таким уязвимым,—Не «прощай». Я знаю, ты меня выручишь. Всегда знал. Прости, что говорил, что это не так. Прости, что сказал все это тебе. — —Нет, нет, Каччан, н-не говори так,— Изуку говорит это через слёзы, его голос почти не слышен. Он не может его потерять. Он не может его потерять. Он должен добраться до туда, —Я тоже наговорил всякого. — —То, что я хотел сказать, — что тебе нужно знать, — продолжает Кацуки, —Это что…— — Каччан, не говори.— —Я тебя люблю. Я бы снова умер, если бы потерял тебя.— Изуку дышит очень прерывисто, слезы катятся по его лицу и тут же уносятся сильным ветром, когда он перелетает со здания на здание. — Вот почему… — Тяжёлое дыхание прерывается бульканьем воды. Кацуки продолжает тяжело дышать и кряхтеть, вода продолжает подниматься, —я сказал… то что сказал… Я просто не могу сказать то, о чем думаю… не ранив тебя. Я… у меня не получается не ранить тебя.— Вода и тяжёлое дыхание становятся громче с каждой секундой, а Изуку с каждым шагом становится всё труднее держать себя в руках. Он двигается только благодаря мышечной памяти. —Полагаю, это эгоистично с моей стороны, хах? — Кацуки продолжает невнятно бормотать, тяжело дыша, задыхаясь, —За исключением того, что я думаю, что действительно умру, если потеряю тебя. Я не говорил всю эту херню ради себя, я обещаю — я-я клянусь. Это было не для меня. Это было для тебя. Не хочу, чтобы ты изменился. Не хочу, чтобы ты умер. Ты должен продолжать жить. — —Я… я почти там, — все, что может ответить Изуку, его глаза полны слёз, голос едва слышен, —Я скажу тебе то же в ответ, когда буду рядом с тобой и вытащу тебя, хорошо? Не раньше. Так что, тебе нужно дождаться меня, ладно? Подожди меня, чтобы я смог сказать тебе это? — —Не нужно отвечать. Просто живи, ‘зуку, — Кацуки прерывается приступом кашля. Вода глухо шумит вокруг, —Живи. Пожалуйста, обещай мне… Ты… Я…— Тишина. Все звуки пропадают. —К-Каччан? — спрашивает Изуку, его лицо теряет цвет. Тишина. Никаких звуков. Утих даже шум воды, —Каччан? Что ты собирался сказать? — Ответа нет. —Каччан, где теперь уровень воды? Всё ещё по грудь? По шею? — Тишина. —Каччан! Ответь мне!— кричит Изуку. Изуку замечает океанариум, совсем маленький вдалеке. Осталось еще пару километров. Он не двигался так быстро, кажется, уже лет десять. Хотя это и ранит его сердце, но он перестал обращать внимание на стены и окна и просто несется по городу способом, который можно описать только как жестокий, не обращая внимания на инфраструктурные последствия. —Каччан, задержи дыхание, ладно? Я почти там! Если ты меня слышишь, задержи дыхание! Я почти на месте! — Я почти там я почти там я почти там я почти тамя почти там Сердце Изуку стучит так сильно, что ему кажется, оно вот-вот вырвется из груди. Он не может потерять Каччана. Он обещал его спасти. Обещал признаться, когда доберется. Он должен добраться. Он должен добраться! Он в панике, и вокруг всё расплывается. Может, это из-за слёз, а может, из-за его нечеловеческой скорости. Может, это потому, что Каччан тонет, умирает, а он летит туда, не достаточно быстро. Он не может думать, не может рационализировать, все его мысли захвачены одной мыслью: Каччан. — Пожалуйста, не умирай, — бормочет Изуку себе под нос, надеясь, что связь все еще работает, даже если Каччан сейчас под водой. Надеясь, что он слышит его, несмотря на то, что продолжает тонуть, —Пожалуйста. Ты мне нужен, не умирай, мы даже не поговорили друг с другом, нам нужно поговорить друг с другом — не умирай, никогда, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, дай мне успеть вовремя, пожалуйста… — Когда он приближается достаточно близко к океанариуму, к этому моменту двигаясь со скоростью пули, он наконец находит в себе силы переключить связь обратно на общий канал, — Ребята!— — Думаю, что он полон – блять, Деку, где ты бы…— —Он отключился, Деку, он тонет…— — …чтобы расплавить обломки, но это займет слишком много времени, и ты сказал, что не…— — …недалеко отсюда? Где ты? Ты близко? Он затих…— —Я собираюсь войти, расчистите вход!—, Изуку прерывает их всех криком. — Что? Расчистить… Где ты?— — Бунтарь, открой двери, убери их с дороги! Он собирается прорваться внутрь!— —Деку, пожалуйста, поторопись.— — Мне кажется, я вижу его вдалеке…— —А что, если он разнесет весь…— —Ребята!— Настойчивый, ярый крик Джиро прерывает весь наложенный разговор в общем канале, — У него останавливается сердце!— — Что?! О, боже.— — Вхожу!— —Деку…— —Вот дерьмо…— —Детройтский…— — Всем в укрытие! — — Удар! —

***

Неподвижен. Он слишком неподвижен, когда Изуку хватает его. Его тело грациозно движется в воде, не сопротивляясь, пока Изуку вытаскивает его. Вялый. Его вялые конечности бесполезно болтаются, когда Изуку осторожно кладет его на мокрый пол, игнорируя столпотворение вокруг него. Он кажется таким безжизненным. Таким искаженным. Так непохожим на себя. Бледный. Он выглядит бледным, как лед, замерзающим на глазах. Как будто он уже мертв. Изуку хочет блевать. Глаза Каччана полуприкрыты и безжизненны, губы слегка приоткрыты, грудь неподвижна, тело холодное. Его волосы прилипли ко лбу таким образом, что в любой другой ситуации это можно было бы назвать милым. Его голова безжизненно свесилась в сторону, когда Изуку положил его на пол. И Изуку сходит с ума. Он сходит с ума, он сходит с ума, он сходит с ума, он сходит с ума, он сходит с ума… Это его худший кошмар. Так ли себя чувствовал Каччан? Каждый раз, когда Изуку получал травму, просто чтобы спасти гражданского, и рисковал своей жизнью? Нет, но это иначе, потому что Изуку никогда не умирал. И теперь он вот-вот потеряет Каччана — снова. Он не смог его спасти — снова. Он не осознает, что он неоднократно давил на грудь Каччана, делая искусственное дыхание — снова двигаясь по мышечной памяти, интуитивно считая компрессии в голове — пока не приходит время Изуку дышать для Каччана, давая ему поцелуй жизни. Он делает это очень технично, не вкладывая в это много мыслей, кроме: «Надо спасти Каччана». Он чувствует себя чужим по отношению к собственному телу; отстраненным, в некотором роде. Как будто травма от очередного взгляда на мертвое тело Каччана ввергла его в какое-то кататоническое, но в то же время подвижное состояние. Но он продолжает давить. Механически. Повторяясь. Думая, стоит ли ему это делать, учитывая историю сердца Каччана. Все еще отчаянно пытаясь спасти его. Сжатия становятся все более сильными, чем больше секунд проходит, не вызывая никакой реакции. Изуку не знает, хорошо это или плохо. В конце концов, он слышит, как трескается грудина Каччана от приложенной им силы, и вздрагивает, но не останавливается. Он продолжает давить. Продолжает сходить с ума. Продолжает дышать ради Каччана. Продолжает давить. Продолжает сходить с ума. Продолжает дышать ради Каччана. Изуку уверен, что больше никогда не покинет этот момент времени, проснется ли Каччан или нет.

***

Звуки… гулкие. Гулкие. Какое странное слово. Говоря о словах, для Кацуки они сейчас звучат неразборчиво и медленно. Он пытается открыть глаза, но видит только размытый мир под серым фильтром. Чёрно-белые, стеклянные копии людей, похожих на его друзей, что окружают его. Некоторые из них находятся достаточно близко, чтобы он мог разглядеть их лица сквозь дымку в глазах. Это… Киришима? Наверное? Это уродливое красное нечто похоже на его причёску. А тот блондин с глупым лицом – Ка… Кари… Как же его? Кама… Каминари…? И девчонка, розовая и не-розовая, он не… Он не может вспомнить их имена. Они плачут, как и Каминари, но… почему он не может… вспомнить их…? Почему думать так… тяжело…? Подождите, что происходит у него на груди? Почему кто-то давит, бьёт, словно пытается пробить его грудную клетку? Что они пытаются достать изнутри? Наверное, не его сердце, которое и так немного разбито после всех этих лет. Что бы они там ни искали, им это не достанется. Особенно если речь о его изувеченном сердце. О разбитом, разорванном, а затем кое-как собранном обратно сердце. Оно искалечено и покрыто шрамами, но принадлежит только одному человеку. Он хочет сопротивляться тому, кто так рвётся к его груди, но у него нет сил. Более того, теперь, когда он задумался об этом – а думать сейчас адски трудно – его конечности онемели, он их не чувствует, они словно заморожены. Он не может двигаться. Он не может вообще ничего. Даже думать. И… он не может… дышать…? Что происходит? Что с ним творится? Его сердце слабо трепещет от паники из-за неизвестности. Или, может, это благодаря человеку, который отчаянно пытается пробить ему грудь. Кто-то запрокидывает ему голову, зажимает нос и вдувает воздух в рот. Будь он в своём уме, он бы счёл это отвратительным. Но сейчас он не может отреагировать – даже если бы захотел. Однако это в какой-то мере помогает. Тот, кто пытается вскрыть ему грудь, оказывается прямо над ним, до него доходит это только сейчас. Кацуки распластан на твёрдой поверхности, но он не может точно определить, что это за место – всё вокруг одинаково холодное, онемевшее, просто какое-то блядски странное. Кажется, теперь и Киришима плачет, как Каминари и остальные. Почему он плачет? Он ведь всегда был чувствительным под своей «мужественной» маской, но Кацуки не может понять. Очередной вдох в его рот. Внезапно звуки становятся чище, резче, громче. — Борись! — Кто-то кричит над ним, голос знакомый, дружеский. Кири…шима? — Борись! Дыши! Ну же! — — Почти…— Это Изуку, он тяжело дышит, его голос звучит отстранённо и словно… надломлено, — Почти. Почти. Вот уже почти. Задержи дыхание. Я почти смог. — Кацуки смутно помнит эти слова. — Мидория, тебе нужно отойти …— — Кто-то должен вмешаться…— — Каччан…— Плачь. Настолько пронзительный и наполненный болью, что даже сквозь оцепенение Кацуки почти ощущает этот разрыв на сердце. Нет, я… Я снова причинил ему боль? Я снова его ранил? Я… — Если ты умрёшь – я тебя не прощу…— Слова прерываются всхлипами. Это Изуку…? Он… Изуку… Не… простит его…? Кацуки издаёт слабый, сдавленный булькающий звук, пытаясь вдохнуть. — О боже! — — Вы это слышали?! — — Мидория – продолжай! Продолжай с ним говорить! — — К-Каччан! — Голос становится ближе, появляется в поле его зрения. Глаза Кацуки всё ещё полуприкрыты, он почти ничего не видит, только размытые фигуры, но всё равно узнаёт Изуку – зелёные волосы, веснушки, эти огромные зелёные глаза, выделяющиеся на фоне чёрно-белого мира. Блять, он так скучал по нему. Они так давно не говорили, не ругались… А теперь он говорит, что не простит его…? Хей. Так Изуку пытался проломить ему грудь из-за их ссоры? Странно. Это не похоже на него. Но Кацуки не может его винить. Он был мудаком. Всегда был. Всё время причиняя ему боль. Он просто хотел, чтобы он был в безопасности. Живым. Целым. (А может, Изуку просто пытался добраться до его сердца, пробивая все его барьеры.) — Каччан! — Изуку снова кричит, снова говорит с ним. Голос всё ещё звучит гулко, но теперь вокруг Кацуки сгущается темнота… вспыхивают белые пятна… — Каччан! Дыши! Ты должен дышать! — Его переворачивают на бок, и он ненавидит, как беспомощно обвисают его руки. Он чувствует себя отделённым от собственного тела – это, наверное, и объясняет всю эту холодность, онемение. Но он пользуется моментом, чтобы попытаться вдохнуть – и снова захлёбывается водой. Его тело начинает ощущать боль, но сознание всё ещё в онемении. Он пытается втянуть воздух, но только давится и кашляет, выхаркивая воду из собственных лёгких, не понимая, как он вообще ещё осознаёт происходящее. Может, это дыхание Изуку помогло ему вернуть хоть какую-то каплю сознания. — Каччан, пожалуйста! — Внезапно, всё возвращается к нему. Вода резко поднимается и выходит из лёгких. Он захлёбывается, кашляет, ему кажется, что он отхаркивает целую реку. Горло горит, каждая судорожная попытка вдоха вызывает новую волну кашля. Если раньше звуки были приглушёнными, словно он утопал в вате, теперь они режут слух, звенят, будто кто-то орёт прямо ему в ухо. Голова раскалывается. Кто-то держит его, пока он давится и кашляет, гладит его по спине круговыми движениями, но он слишком сосредоточен на том, чтобы вдыхать и выдыхать, чтобы обращать на это внимание. Блять, он утонул. Он утонул. Он пытался доказать, что может быть лучше Изуку… и в итоге его самого пришлось спасать. Изуку… был здесь. Он снова говорил с ним… Кацуки кашляет, отхаркивает воду, вдыхает; кашляет, отхаркивает воду, вдыхает – снова и снова. Но сколько бы воздуха он ни вбирал, этого было недостаточно. Ему нужно больше. Его легкие горят, болят и молят о большем, ощущаются крошечными и болезненными, до такой степени, что из-за того как он отчаянно пытался дышать, у него началась гипервентиляция. Кто-то разговаривает с ним, пытается помочь ему дышать, направить его, но это бесполезно — его грудь поднимается и опускается, быстро, слишком быстро, слишком быстро, но он должен дышать, он должен втягивать воздух, он не хочет захлебнуться, он не хочет умереть, он должен дышать, чтобы не умереть, он должен вытолкнуть всю воду наружу, наружу, наружу, вдох, выдох, вдохвыдохвдохвыдох... — Каччан…—    —…скорая…— —… они здесь…— —… держите его…— —… спас его…— —… всё хорошо…— Всё кружится. Глаза теряют фокус, уши снова закладывает, конечности немеют, Он… Он… легкие горят, грудь вздымается и опускается, вверх и вниз – а у него ведь проблемы с сердцем, да? Травма с войны, которая буквально убила его, так что его сердце не должно так быстро биться, нехорошо, что оно так быстро колотится, нехорошо, что оно колотится, колотится, вверх и вниз, верх становится низом. Он снова тонет. Он в безопасности. Он жив. Он умирает. Он… Он… Теряет сознание.

***

Он просыпается, ощущая холод, но уже не онемение. Просто холод. Сильный, сильный холод. Гнетущий холод. Холод — все, что осталось. Поправка: не все. Кажется, здесь еще и Изуку. Он не уверен. Все так расплывчато… Лучше проверить. — И-Изуку? — Он ненавидит то, как дрожит его голос, как он запинается, произнося его имя. То, как звучит таким маленьким и нуждающимся, таким жалким и уязвимым. — Я здесь, Каччан, — Изуку успокаивает его каждый раз, когда это происходит, нежно целуя его в лоб, заставляя мир снова стать правильным, — Я с тобой. — — Мх, — Кацуки выдыхает в ответ, тепло заполняет его грудь. Он снова засыпает. Это повторяется несколько раз. И каждый раз Изуку ощущает, как его сердце раскалывается все больше. Когда Каччан попадает в больницу, он, вдобавок ко всему, оказывается в состоянии гипотермии. Оценив его состояние, врачи-специалисты по причудам делают все, что могут, чтобы излечить самые тяжелые повреждения, пока его состояние не ухудшилось. Они лечат его легкие, грудную клетку и сердце, прежде чем начать укутывать его в согревающие одеяла, чтобы медленно поднять его температуру. Однако, несмотря на все усилия врачей и медсестер, они не могут заставить Изуку оставить пациента. Когда Изуку, наконец, забирается в больничную постель Каччана и обнимает его под одеялами, отчаянно пытаясь согреть его, медики сдаются, оставляя их вдвоем — с суровым предупреждением, чтобы Изуку не нарушал восстановление его партнера, когда тот, наконец, проснется. Изуку знает, что Каччан никогда не переносил холод. Его причуда связана с теплом, его кожа всегда теплая — Изуку не может не вздрогуть, когда касается ее и ощущает липкость и холод. Это не правильно. Это не правильно. Персонал больницы утверждает, что с Каччаном все будет в порядке: его вовремя спасли, вовремя оказали помощь. Все сложилось хорошо, несмотря на ужасную ситуацию. Некоторые даже поздравляют Изуку с удачным проведением сердечно-легочной реанимации, которая спасла жизнь Каччану, и говорят ему не переживать, потому что Каччан скоро проснется. После правильного лечения и отдыха он снова встанет на ноги. Но каждый раз, когда Каччан открывает глаза, он выглядит совершенно дезориентированным; каждый раз, когда он смотрит на Изуку, кажется, что он не помнит, кто он. Изуку знает, что он был под водой довольно долго; насколько бы он ни пытался оставаться оптимистом, он не может выбросить из головы слова «повреждения мозга». Хотя прошло всего несколько часов, и это вполне естественно, что Каччан еще немного сбит с толку и сонный. Веки Каччана вновь начинают подрагивать, что означает, что он вот-вот проснется. Изуку надеется, что это продлится дольше, чем несколько секунд, которые он уже получал за последние часы. Он прижимает Каччана к себе — радуясь тому, что тот начинает чувствовать себя немного теплее, хотя все еще дрожит — и нежно поглаживает его плечо. — Каччан? — Тихо зовет он, стараясь говорить не слишком громко — боясь разбудить его или испугать. Медсестры сказали, что органы восприятия Каччана сейчас могут быть чувствительны. Каччану нужно еще несколько мгновений, но, в конце концов, он открывает затуманенные глаза и сразу же смотрит на Изуку. Он моргает, моргает и моргает; несколько секунд без реакции. Затем, почти через минуту, его хриплый голос спрашивает: — И-Изуку? — Изуку дарит ему свою самую мягкую улыбку, — Я здесь, Каччан. Ты в порядке. — Это заставляет его нахмуриться, — Что? — Это больше, чем он сказал все предыдущие разы, когда Каччан просыпался. Изуку пообещал себе, что не будет плакать, но он уже чувствует, как слезы подступают к глазам. — Каччан... Я так рад... — И он едва прижимает его к себе, крепко обнимая. Каччан продолжает хмуриться, не двигаясь, чтобы обнять Изуку в ответ, — Что? Какого хрена произо…ло? — Изуку всхлипывает, дрожа, его нижняя губа подрагивает. Каччан все еще дрожит, и он кажется... не достаточно собранным для полноценного разговора. Ему нужно отдохнуть. — Главное, что ты в безопасности,— Изуку снова улыбается, но на этот раз его улыбка не поражает, — тебе нужно еще немного отдохнуть. Поговорим позже, ладно? — Хмурое выражение Каччана только усиливается, и он выглядит оскорбленным, — Не надо меня опекать. — Изуку не может сдержать громкого смешка, — Вот он. — Его улыбка становится более искренней, а глаза полны любви и восхищения. Каччан не отвечает — он вновь уснул. Улыбка Изуку медленно исчезает, оставляя его с грустным выражением. У него так много вещей, которые он хочет сказать Каччану. Столько признаний, которые нужно сделать. Столько извинений. Потому что Каччан был прав — случаи, когда он травмировался из-за своей работы, происходили намного реже, чем у Изуку. Хотя Изуку не нравились слова Каччана, когда тот поднимал эту тему, теперь он лучше понимает, откуда они исходили. Если Каччан чувствовал себя так, каждый раз, когда с Изуку что-то случалось, если он ощущал тот же самый сжимающий, сильный кулак, который сейчас сжимает сердце Изуку до невозможности… Тогда Изуку задолжал ему множество извинений. За то, что заставил его волноваться, как волнуется сейчас Изуку. За то, что заставил его страдать, как страдает сейчас Изуку. Боже. Он так сильно любит Каччана, просто мысль о том, чтобы потерять его, кажется невыносимой. Просто мысль о том, чтобы причинить ему боль, невыносима. А если Каччан тоже любит его, как он сказал, как признавался в те моменты, когда считал их последними… Изуку не может представить, какую боль он мог причинить Каччану своими, необдуманными поступками. Щелчок двери выводит его из мыслей, и он поднимает глаза, чтобы увидеть, как голова Джиро появляется в проеме. Она молча, с любопытством смотрит на него, спрашивая, можно ли войти. Изуку кивает, и она заходит, стараясь не издавать лишнего шума. Она подходит к постели Изуку и, увидев их с Каччаном, мягко и грустно улыбается. Изуку отвечает ей такой же грустной улыбкой в глазах. Они оба знают, насколько все было близко, слишком близко, учитывая состояние сердца Каччана — и они также прекрасно понимают, как сильно их друг ненавидит оставаться прикованным к больничной койке. — Как он? — Джиро спрашивает тихим голосом, чтобы не разбудить спящего Кацуки. Изуку вздыхает, стараясь не двигаться, крепче прижимаясь к Каччану, — Все время просыпается и снова засыпает, — говорит он тихо, — пока не очень связанно. Но врачи сказали, что это нормально. — Джиро кивает, внимательно изучая его лицо, — А ты все равно переживаешь. — Изуку отворачивается, и слезы снова подступают к его глазам, — Его… Его… Его сердце остановилось, — Он всхлипывает, уже одна слеза скатывается по его изнеможенному лицу, — он не реагировал, я думал…— — Я знаю, — мягко перебивает его Джиро, — мы все так думали. Мы были напуганы. Стояли рядом, но не могли ничего сделать. — Изуку кусает свою нижнюю губу, глаза фиксируются на том месте, где его рука встречается с изуродованным плечом Каччана. Он решает смолчать. — Я хотела поговорить с тобой. — Джиро нарушает вновь приобретенную тишину. Изуку смотрит на нее, ожидая. Джиро вздыхает, явно собираясь с силами, — Я…я правда не хочу вмешиваться, Изуку, и не хочу быть назойливой или что-то в этом роде. Но после того, как он так, так глупо оттолкнул того гражданского — после того, как он застрял под землей и чуть не утонул — я должна была следить за ситуацией. Поэтому я использовала свою причуду, чтобы слушать за ним, потому что идиот отключился с общего канала. — Изуку бледнеет. — И опять — это не мое дело. Правда. Но я… Я слышала ваш разговор. — — Джиро-сан…— — Не суди меня,— сразу же говорит Джиро, — я не знаю, что происходит между вами, не знаю, что случилось на прошлой неделе, не знаю, что будет дальше — и не хочу этого знать. Это не моя забота. И я не собираюсь устраивать тебе «разговор о жизни» или что-то вроде того; я оставлю это Киришиме, потому что я знаю, что он с радостью этим займется, если узнает. Но я хотела бы, и это прозвучит достаточно тупо… дать тебе несколько советов? — она немного краснеет. Изуку удивленно поморгал, — Ох… Хорошо? — — Я знаю, знаю. Я не самый лучший человек, чтобы давать тебе советы по таким вопросам. — — Нет, Джиро-сан…— — Да и вообще, вы с ним знаете друг друга с детства. Ты, наверное, знаешь Бласти лучше всех. Я не сомневаюсь в этом. — Изуку чувствует небольшое облегчение от второго уточнения. — Но вот в чём дело — если ты испытываешь к нему те же чувства, что и он к тебе... Тогда ты смотришь на него также, как он смотрит на тебя. — Изуку нахмурился, не понимая, — Эм... Что ты имеешь в виду? — — Идеализация, — Джиро говорит очень серьёзно, — я не знаю, из-за чего вы с ним поссорились, или о чём, и я не хочу этого знать, но я точно знаю, что он угрюмил всю неделю, и это было невыносимо, Мидория. — Она звучит так искренне, так что Изуку позволяет ей продолжить. — Честно говоря, я даже не знаю, как это описать, — Джиро качает головой, — и это не было его обычным ворчливым состоянием или чем-то в этом роде. Я уверена, он думал, что он ведет себя круто, злится, раздражается, кричит на людей. Звучит мощно и безразлично, или что-то в этом роде. Но мы, те, кто хорошо его знает, видели то, что, думаю, он сам не замечал. — — Что именно? — Изуку смотрит на неё с отчаянием. — Грусть. Он был грустный, а не злой. И опять же, я не знаю его так хорошо и не так долго, как ты, но когда ты хоть раз видел, чтобы Бакуго Кацуки был грустным? — Изуку опускает голову. Каччан всё ещё дрожит в его руках, несмотря на то, что ему становится всё теплее. — Он просил меня быть осторожнее, — говорит Изуку, несмотря на то, что Джиро сказала, что ей не нужно этого знать. Внезапно он почувствовал сильную потребность выговориться, — и быть менее безрассудным. Я знаю, что он просто волновался, но то, как он это сказал... Ты ведь знаешь, какой он. И ты права. Я знаю его дольше, лучше всех. Я должен был понять, что он пытался сказать. — — Когда животное ранено, оно нападает, даже если ты пытаешься ему помочь, — Джиро скрещивает руки на груди. Затем, после паузы, добавляет: — Только, пожалуйста, не говори ему, что я сравнила его с раненым животным, иначе он меня взорвет. — Изуку сдерживает смешок, — не скажу. Но ты права. Мне не понравилось, как он сказал это, но я... — он замолкает, — я знаю, что он говорил правду. Вот почему это меня так задело. Я также... теперь понимаю, что это шло от любви. — Джиро кивает, не раздумывая, — Тогда восприми это как урок, научись слышать те истины, которые ты не всегда хочешь слышать. И может быть, в процессе, помоги Бласти научиться высказывать свою любовь. Я думаю, у него с этим проблемы. — Изуку отворачивается, на этот раз не улыбаясь в ответ на шутку Джиро, — Я не самый подходящий человек для этого. Если ты всё слышала во время нашего разговора, то ты…— — Да, — перебивает его Джиро. Изуку смотрит на неё, потерянным взглядом, — Я... Я не мог сказать этого в ответ. — — Это было неподходящее время, — Джиро отвечает без колебаний, пожимая плечами, как будто это само собой разумеется. — Но всё же, я... — Изуку запинается, — это мог быть мой последний шанс. Навсегда. Это мог быть его последний шанс услышать это. А я не смог сказать…— — Есть причина? — Джиро наклоняет голову вбок и поднимает бровь. Изуку колеблется, — я был абсолютно уверен, что спасу его. Если бы я сказал ему это тогда — это бы звучало как прощание. Как будто я говорил ему, чтобы он перестал надеяться, что я успею. — — Но ты спас его. — Замечает Джиро. Изуку закрывает глаза. Слеза скатывается по его щеке. — Слушай, — Джиро подходит к кровати, дружелюбно и утешительно, — вам двоим многое предстоит обсудить. И я знаю, что говорила, что не буду лезть в вашу личную жизнь, но, думаю, немного всё же лезу, если ты не возражаешь. — Изуку кивает, внимательно слушая. Он ценит Джиро за её естественность и за то, что она не пытается нарушать их личные границы. Она глубоко вздыхает, — Ты хочешь, чтобы изменился он — он хочет, чтобы изменился ты — так оно не работает. Вы пришли сюда вместе именно потому, что знаете друг друга лучше всех, как ты сам и сказал. Ты знаешь его недостатки, он — твои. Ты знаешь, как его разозлить, и он знает, как тебя разозлить. Но вы также знаете, как сделать друг друга самыми счастливыми людьми на Земле. Так что используй это себе на пользу, а не сражайся с этим. — Изуку раскрывает губы от удивления. — Если ты безрассуден и не заботишься о себе, позволь ему заботиться о тебе. Если он непереносимо горд и кричит оскорбления вместо того, чтобы сказать тебе, что он переживает, дерни его за руку и скажи, чтобы он прекратил быть таким кретином. Потому что он переживает — я уверена в этом. Даже если у него не получается это показать. Если бы мне пришлось описать его за последнюю неделю, я бы сказала... безутешно. И самое худшее, что он даже не замечал этого, думая, что никто не заметит. И ещё, он прав, когда ругает тебя за безрассудство, хотя и сам был безрассудным в этот раз. — Слёзы снова катятся по щекам Изуку. Джиро вздыхает, отступая, — Я... Я не хотела тебя расстраивать. Я... Я уйду... — — Нет, нет, проблема не в… тебе, — Изуку насильно улыбается, — я просто ещё перевариваю всё, что произошло, понимаешь? — Я был так близок к тому, чтобы потерять его. Джиро кивает, но выглядит смущённой, — Хорошо. Я дам вам время отдохнуть — тебе тоже нужно. Не вини себя за то, что случилось. Ты спас его жизнь — порадуйся этому. И я никому не расскажу, что слышала — обещаю. Просто чувствую, что кто-то должен был тебе это сказать, потому что... чёрт, Мидория, иногда ты можешь быть даже более слепым, чем он. Со всем уважением. И я знаю, как ты чувствуешь себя сейчас, после всего того, что произошло. — Изуку кивает, отворачиваясь и со стыдом закусывая нижнюю губу. — Я скажу ребятам, что он на пути к поправке, — заключает она, — ты хороший человек. Я знаю, что ты никогда не хотел его обидеть. Как и знаю то, что он никогда не хотел обидеть тебя. Мне кажется, вам обоим нужно напоминание, что за всеми этими героями есть реальные люди, со всеми их слабостями. А в его случае — за всем этим криками друг на друга. — Изуку неуверенно улыбается ей, что остается незамеченным, — Спасибо, Джиро-сан. Я подумаю над тем, что ты сказала. — — Не за что. Если тебе что-нибудь понадобится, за дверью стоит целая команда, болеющая за его поправку. И твое счастье. — Говорит она, направляясь к двери и выходя из комнаты. Но прежде чем Изуку успевает моргнуть, дверь снова открывается, и её голова снова выглядывает в проёме, — Не говори ему, что я назвала его разумным. — И она снова уходит. Изуку тихо хихикнул, стараясь не потревожить спящего Каччана. Он притягивает его поближе, вздыхая с удовлетворением, из-за того, что может быть рядом с ним в больнице. Изуку был бы на грани безумия, если бы ему пришлось быть снаружи и не видеть, как Каччан дышит, не слышать, как его сердце бьётся через монитор. Он рад, что Джиро-сан пришла и освежит информацию для их друзей. Хотя они будут больше чем рады посетить... — Она права,— вдруг грубо произносит Каччан, заставляя Изуку подпрыгнуть на кровати. — Вааахч—чан! Ты проснулся! — Каччан вздыхает и пытается устроиться поудобнее. Он звучит и выглядит более осмысленно, чем во все предыдущие разы, когда просыпался после госпитализации. Изуку отстраняется от него, давая ему место для удобного положения, но оставаясь рядом. Он ещё не готов отпустить Каччана. Ему становится всё теплее, но всё ещё не так, как при Каччане, и он немного продолжает дрожать, пока укладывается на подушках. Изуку внимательно наблюдает за ним, готовый помочь, если нужно, но даёт Каччану ощущение независимости. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Изуку, как только Каччан устраивается, — тебе что-нибудь нужно? Может, воды? Ты всё ещё мерзнешь? Может больше одеял? Грудь не болит? Врачи сказали, что кость зажила, но я думал, что боль всё равно не уйдёт так…— — Изуку,— перебивает его Кацуки с нетерпением, — Я всё ещё еле живой. Уже получше. Ничего мне не надо. Всё ещё мерзну, но одеял не хочу. Грудь немного болит, но это не страшно, скоро пройдёт. Слава, блять, Богу, что кость они залечили. Но разговор не будет долгим, я могу заснуть, и не хочу, чтобы ты меня этим раздражал. Так что возвращайся сюда. — Изуку без колебаний подчиняется, ложась ближе, и теперь его обнимает Каччан, а не наоборот. — Я слышал, что сказала Ушастая, — продолжает Кацуки, его голос всё ещё слишком груб, — и думаю, что она права. И она всё-таки любопытная, хотя и говорит об обратном. Наверное, снаружи делают ставки, будет ли у нас поцелуй на моем смертельном ложе прямо сейчас. — Изуку ярко краснеет и запинается, — Не...Это не смертельное ложе! Не говори так!— Это всё, что он может сказать. Кацуки ухмыляется на его смущение, но жест лишён прежней силы, — Так что, поцелуй в силе? — Изуку прикрывает своё красное, словно помидор, лицо обеими руками, — Каччан... У тебя еще... У тебя... Восстановление... — — Я просто прикалываюсь над тобой. — фыркает Кацуки. Они погружаются в приятное молчание. Изуку чуть ближе прижимается к Кацуки, положив голову ему на плечо и вздыхая. Оба смотрят прямо перед собой, а не в глаза друг другу, но момент почему-то кажется подходящим для того, чтобы что-то решить. — Если ты слышал, что сказала Джиро-сан, — спустя время говорит Изуку, — тогда ты знаешь, почему я не сказал этого в ответ, да? — Кацуки фыркает, — Ага. Ты думал, что единственное, что может сохранить мне жизнь, — это обещание о твоей вечной любви. Ты думал, что я сдамся и умру, если бы у меня был доступ к тому, чтобы услышать, как ты говоришь, что любишь меня. — Он говорит это все с невозмутимым видом. Изуку пусто смотрит на него, — Не знаю, с чего начать…— — Я просто прикалываюсь над тобой,— Кацуки хмыкает, но в его голосе явно не хватает энергии. — Но ты ведь имел это ввиду?— Пауза. — Думаю... часть меня так думает, — признаётся Кацуки, его голос звучит более искренне, чем обычно, — Мне до сих пор трудно, понимаешь? Мой первый инстинкт — всегда всё воспринимать как обвинение, думать, что все смотрят на меня свысока, считают меня хуже. Это просто старая неуверенность, с которой я борюсь с тех пор, как мы были подростками. Но неуверенность требует времени, чтобы накопиться, чтобы вырасти. А тогда, когда я чуть не утонул... — Изуку вздрагивает от этих слов, — у меня было не так много времени. Так что я не думал... об этом. — Изуку прижимается поближе к нему; они всё ещё смотрят в пустоту. — О чём ты думал? — спрашивает он. Тишина. Кацуки тяжело вздыхает. — Я думал, что ты придешь спасать мой зад, и я доверял тебе. Я ненавидел, что мне требовалась помощь, но был рад, что это будешь ты. Я доверял тебе, когда ты сказал, что скажешь те слова, как только доберёшься до меня, — он немного смущается, — и я был прав, что доверял. Я всегда доверяю тебе. Часть меня хочет орать, возмущаться, говорить, что я не нуждаюсь в спасении, но... я устал, Изуку. Я больше не хочу быть раненым животным. — Изуку тянется к рукам Кацуки, касаясь их мизинцем. Мизинец Кацуки переплетается с его. — Если ты устал, отдохни, — мягко говорит Изуку, — Я не буду тебя осуждать. Никто не будет. — — Я не про эту усталость, — тяжело вздыхает Кацуки, — Я устал от нас. От того, что мы всё время вцепляемся друг другу в глотки. От ссор. От криков. От слов, которые ранят. От того, что мы раним друг друга. — — Каччан…— — Потому что я продолжаю ранить тебя, даже когда не хочу этого. Даже когда я вообще не замечаю этого. Вырывается какое-то блядское слово, и ты начинаешь плакать или злишься, или и то, и другое, и я больше не могу этого вынести. Я не хочу больше так. Я думал, что всё закончится, когда мы закончим школу, когда мы повзрослеем, но я всё равно продолжаю это делать, и не знаю, как остановиться, и... мне правда очень жаль. — Лицо Изуку морщится, слезы катятся по его щекам. — Я тоже ранил тебя, — говорит он, — Когда ты сказал мне, что сказал... я был зол, да, потому что ты был так беспощадно груб, но твоя грубость была не единственной причиной. Я знал, что ты прав, я знал, что ты говорил правду, и это тоже злило меня. Но то, чего я не знал, это вот это чувство... эта ужасная тревога, что я могу потерять тебя навсегда. Я почувствовал это только один раз, и я так ненавижу это воспоминание, что похоронил его, и думал, что никогда больше не почувствую его в жизни, молился, чтобы этого не случилось. И если бы я знал, что именно это я заставляю тебя чувствовать, что ты переживаешь ту же самую сжатую боль в груди каждый раз, когда я делаю что-то безрассудное... я бы... я бы... — — Изуку, — перебивает его Каччан, когда тот начинает всхлипывать. — Иди сюда. — Изуку приближается, позволяя Каччану прижать его к себе. Несмотря на холод и дрожь, несмотря на его бурную личность, Каччан удивительно мягок с плачущим Изуку. — Пр... прости, — всхлипывает Изуку, — Тебе плохо, а я намочил твой халат... — — Заткнись, кому нахрен нужен этот глупый халат? — рявкает Каччан — не в силах сдержаться, — Ты — главное. Ты мой единственный приоритет. Вот почему я переживаю за тебя. И ты прав, я херово это показываю и говорю. Но, поверь мне, Изуку, я забочусь о тебе. Я забочусь о тебе больше, чем о чём-либо. Я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Я не хочу почувствовать то, что почувствовал ты, когда узнал, что я тонул. Это эгоистично с моей стороны? — Изуку снова начинает рыдать сильнее, закрывая лицо руками. — Конечно, нет! Я был так... так напуган, Каччан, — всхлипывает он, — я думал... что ты умер. Ты не... не отвечал, и... ты перестал дышать, и... твоё сердце... твоё сердце... твоё сердце... — — Изуку, ты должен дышать, — говорит Кацуки, когда замечает признаки гипервентиляции у Изуку. — Ну же, я в порядке. — — Но твоё сердце... Каччан... Я был так напуган, что... я мог повредить его... — — Изуку, блять, дыши, — Кацуки нервно. — Ты заставляешь меня переживать, придурок. — — Прости... прости... прости... — повторяет Изуку, снова рыдая. — Я тоже прошу прощения, что заставил тебя переживать, за то, что сказал, что разозлил тебя, прости... просто дыши! — рявкает Кацуки, — Вот, следуй за моим ритмом, — он берёт одну из дрожащих рук Изуку и кладёт её себе на грудь, делая глубокий, медленный вдох. Изуку пытается повторить, но не получается. Каччан тянет его руку немного дальше. — Давай, придурок, ты можешь лучше, чем это, — подбадривает он. Он делает ещё один глубокий вдох; Изуку повторяет уже лучше. — Вот так, продолжай. — Изуку всё ещё всхлипывает, но его дыхание становится более регулярным, — Не могу поверить... что нам обоим пришлось учить друг друга... дышать, — запыхавшись, говорит он. Кацуки фыркает, — Да уж, расскажи мне об этом. — — Прости, что реагирую так, — всхлипывает Изуку, вытирая слёзы тыльной стороной рук, только для того, чтобы новые слезинки продолжали катиться. И вдруг: — Я люблю тебя, Каччан. — Кацуки тяжело вздыхает. — Изуку... — — Я люблю тебя... больше всего на свете, — продолжает Изуку, не глядя на него. — Я всегда любил тебя... буду любить всегда. Это и так понятно, но я скажу это ещё раз, пока ты мне позволяешь. Я не сказал этого раньше, потому что пообещал поддерживать тебя — пообещал, что спасу тебя... — — И ты сделал это, — кивает Кацуки, — и, возможно, я был сильно сотрясён, когда мы говорили, но я имел в виду всё, что сказал. Я знаю, что всегда могу на тебя положиться. Я был мудаком, говоря, что это не так. — — И прости, что ранил тебя, Каччан. — — Изуку, я тоже ранил тебя... — — Я знаю, но ты знал, что ранишь меня. Ты пытался объяснить, извиниться, а я ушёл. Но я не знал... я не мог представить... как сильно то, что я сказал, тебя задело. — Кацуки фыркнул, отвернувшись. — Ты дал Ушастой слишком много подробностей. — — Ты сам сказал, что она права. — Кацуки тяжело вздыхает. — Изуку... — — А она сказала, что ты даже не замечаешь, что ранишь, иногда, — продолжает Изуку, — и ты сам знаешь, что это правда. И я должен знать, я знаю тебя дольше всех. — Кацуки вновь тяжело вздыхает. — Ладно, возможно, она и правда права, в этом. Всё равно, думаю, мы не будем обсуждать все вещи, которые нам нужно обсудить прямо сейчас, я не хочу уснуть в процессе разговора. Хочу сделать это как следует. — — Как следует? — — Да, как на свидании или что-то вроде того. — — Свидание?! С Каччаном?! — — Да, давай уже, не тупи, — Кацуки нетерпеливо рявкает. — Да, Каччан! Конечно, я согласен! Конечно! Не могу дождаться! — Изуку становится заметно счастливее, и Кацуки улыбается, довольный. Он наконец поворачивает голову, чтобы увидеть ту самую любимую улыбку на лице Изуку, и веснушки, которые приподняты ямочками на щеках. Изуку тоже поворачивается и смотрит на него. Их мизинцы переплетаются снова. — Так рад, что ты жив, — говорит Изуку, его глаза одновременно грустные и счастливые. — Ты уверен, что не хочешь ещё одеял? Кацуки тяжело вздыхает и закатывает глаза. — Я уверен. — — Но, Каччан... — — Твои объятия меня вполне согреют, не так ли? Так что иди сюда и дай мне тебя обнять. — — Каччан... Но одеяла... — — Ты будешь моим одеялом. — — Каччан! — — Не хочу, чтобы ты уходил отсюда, Изуку, — вдруг откровенно говорит Кацуки, его голос искренен, как никогда, и Изуку замирает. Пауза. — Я правда думал, что снова умру, — признаётся он. — Я правда думал, что это конец. Я знал это чувство приближающейся смерти, и не хотел почувствовать его снова. Вот почему я признался тебе. Вот почему я сказал всё, что сказал. Я даже не могу списать это на сотрясение. Я имел ввиду все, что сказал. — Изуку молчит. — Я был чертовски напуган, и ты был единственным человеком, с которым я хотел поговорить в тот момент — в «последние минуты». Ты всегда был единственным человеком, в котором я нуждаюсь, когда уязвим. Это не всегда было так — был момент, когда я всячески отталкивал тебя, когда был уязвим особенно, — но теперь... Теперь нет никого другого, кого бы я хотел видеть рядом. В счастье и в беде. В болезни и в здравии. — Изуку бледнеет. Его рот открывается. — Ка... — — Изуку, — перебивает его Кацуки, и Изуку позволяет ему, — я хочу, чтобы мы были вместе навсегда. — Изуку моргает, чувствуя, как кровь уходит с лица. Он медленно, очень медленно поворачивает голову, чтобы взглянуть на Каччана, что довольно сложно с учётом того, как тот его обнимает. Но он всё-таки находит его лицо. Его расслабленное, спокойное, уже спящее лицо. Изуку делает глубокий, трясущийся вдох, нервничая. Но ему так хорошо. Так счастливо, что Каччан жив, что он здоров, что Каччан открыт и готов говорить, и что Каччан... наверное, хочет выйти за него? — Я тоже хочу быть с тобой навсегда, Каччан, — отвечает Изуку, и говорит это искренне. Это правда. Для них обоих.