о бесценном.

      — Ты поможешь мне?       Голос Юнги был твёрже обычного, со стальными нотками, что для просьбы было совсем неуместно, но просил он Чон Чонгука — своего лучшего друга, — и формальности были излишни.       — Конечно, помогу, — ляпнул Гук, а потом прикусил язык, лишь сейчас замечая, как серьёзен взгляд друга, и что вряд ли он попросит сбегать до ларька за мороженым. — Только если…       — Стоп, — тут же осадил его Юнги. — Первое слово дороже второго.       — Первое слово съела корова! — показал ему язык Чонгук.       — Корова не ест слов, ты дурачок что ли?       — А люди умирают, — съехидничал Гук, а потом своими словами подавился, потому что приведённый аргумент был из тех, что обсуждать с Мин Юнги чревато. Он умереть хотел, но не мог. Люди в их городе не перестали болеть, стареть и дурнеть, люди не были избавлены от болей, люди не перестали ломаться — они просто перестали умирать. И сломанный Юнги, устав ждать чуда, готов был хоть сейчас отправиться на тот свет.       Сделать это было легко и сложно одновременно — нужно было всего лишь покинуть город, и его уставшее сердце остановится, но помочь ему в этом никто не хотел, а сам парень был лишён возможности передвигаться: болезнь прогрессировала, и он уже несколько месяцев не вставал с кровати — не было сил. Своего конца он ждал смиренно, кротко мечтая про себя, чтобы он скорее наступил, ведь сердце — еле качающее кровь, хворое — должно было в итоге сдаться, но месяц назад с их городом произошла эта загадочная аномалия — люди продолжали жить вопреки всему. Юнги было смешно от термина — до неё аномалией он считал свою болезнь, ведь он и не знал раньше, что такая существует. Она вторглась в его размеренную и яркую жизнь внезапно, приковала к постели и высосала желание жить, а Юнги только исполнилось восемнадцать, и казалось, что жизни бесконечный бег никогда ему не надоест, — впереди столько всего интересного и неизведанного, но явилась она, перетасовала колоду жизни, извлекая из неё его краплёные карты, и Юнги оставалось лишь кусать локти — он в проигрыше. Но куда там локти, у него не было сил даже язык себе прокусить, чтобы захлебнуться в крови. Но если раньше просто не было сил, то сейчас и надежды не осталось: неодолимая слабость обволокла его тело, как саван покойника — и как же он завидовал покойникам! — но мог лишь смиренно лежать и дышать. И говорить, просить, умолять! Но все любящие люди эгоистично не желали его слушать, не хотели с ним расставаться и отдавать его в руки смерти, надеясь на лучшее. Только это не они лежали безвольным кулем, неспособным есть или пить, испражняться без чужой помощи. Не их воля увядала, как срезанный цветок без воды. Не их сердца почти не бились, делая лишь вялые попытки — сонливые и скупые.       — А ты не умрёшь. — Чонгук сказал это твёрдо и поднялся на ноги, будто это придало бы его словам вес, как сказал бы полководец армии. — Мы найдём тебе новое сердце, и ты потом смеяться будешь над тем, что вёл себя как девчонка. Понял?       — Ой, и много ли сердец уже нашлось?       Гук сомкнул губы, всасывая нижнюю до самой родинки. Его подвижные черты лица сжались, щёки пошли рябью, крылья носа раздулись, глаза собрались, уменьшаясь в размере — будто чей-то палец колёсиком мышки случайно прошёлся на себя, а меж бровей пролегли две параллельные морщинки. Он сжал кулаки, злясь на себя и на обстоятельства, и на то, что заставляет Юнги ждать и страдать, но нужный орган достать было невероятно сложно — невозможно, но он не хотел в этом признаваться ни другу, ни самому себе. Правительство ещё не разработало новые законы, чтобы позволять тем, кто висит на волоске от смерти, жертвовать свои органы, потому что теперь эти несчастные продолжали жить, и извлечь чьё-то бьющееся сердце, даже завещанное, — это убийство, за которое всё так же сажали в тюрьмы, властям было не до легализации эвтаназии, они занимались глобальными вопросами нового государственного уклада.       Вопросами населения, лично возложив на себя эту деятельность, занималась мафия, которая быстро сориентировалась и стала оказывать «ритуальные» услуги: за определённую плату они вывозили людей за пределы города, а кого-то, наоборот, ввозили, помогая с документами. Обычно с ними связывались родственники смертников, но все близкие Юнги упорно продолжали противостоять его желанию: родители и слушать его не хотели, они пропадали на работе, продолжая оплачивать больничные счета, друзья слушали, но мотали головой и просили оставить свою заначку на счастливое будущее. Юнги не верил ни в счастье, ни в будущее.       — Я тебе своё отдам, ясно тебе? — выкрикнул Чонгук, и это были не пустые слова — он не раз об этом думал, и отдал бы, но разве ж упёртый Юнги возьмёт? Хотя провернуть это было вполне реально.       Никто не знал ничего детально, но слухи ходили, что мафия всесильна, а значит, сможет организовать подобную пересадку. Но был метод более щадящий — выйти на людей, в чьих силах было найти подходящее сердце для Юнги, и Чонгук уже разузнал, что это очень дорого, но единственное, что смог придумать пока, — это ограбление. Чимин с Хосоком задумались, а сам больной эту затею поднял на смех и попросил не сходить с ума, потому что если их поймают, то ему останется лежать овощем на кушетке в одиночестве до тех пор, пока смерть не вернётся из самоволки, а им — куковать на нарах.       — Лучше я тебе свои мозги завещаю, — проговорил Юнги сквозь зубы — его глаз дёргался, и даже напряжённо прищуренные веки не могли усмирить эту бьющуюся жилку, внутри него бурлила огненная лава, что выплёскивалась из жерла вулкана и застывала мёртвой чернотой во взгляде. Между его наружной слабостью и внутренней кипящей энергией наблюдался разительный диссонанс, и игнорируя его внешнюю надломленность, друзья не хотели потушить кипучий вулкан — своё нежелание прервать его жизнь они называли не эгоизмом, а любовью и заботой. — А пока они при мне, то дай мне адреналин.       — Ты об этом хотел попросить? — не успев отойти от прошлой эмоции, Чонгука снова накрыла злость — неубиваемый Юнги снова нёс чушь. Врачи же ясно дали знать, что сердце нагружать нельзя, оно и так еле бьётся, а если он его заставит силой биться — да, это даст Юнги возможность сесть в кровати, подвигаться, прогуляться, почувствовать себя живым — но если злоупотреблять, то может и до комы довести, ведь смерть сейчас вне зоны доступа. Сердце износится, а когда и если их город снова «заживёт» прежней жизнью, Юнги даже не очнётся — сразу отправится на тот свет. У Чонгука желваки на лице заходили. Он тут школу прогуливает, планирует ограбление, чтобы друга спасти, а тот просто сдаётся! — Ничего я тебе не дам! Лежи тут и думай о своём поведении, — зло припечатал Чонгук, который был на пару лет младше, но смел указывать и яриться. Юнги бы его по стенке размазал, но был не сильнее младенца.       Чонгук ушёл, громко хлопнув дверью, а он перевёл дыхание и уставился в потолок. Развлечений у него не много, из любимого — воображать, как потолок внезапно опасно затрещит, побелка запузырится, раскалываясь по швам, и освобождённая бетонная плита упадёт прямо на него, придавив своей тяжестью и освобождая, в свою очередь, Юнги.       — Пс-с, — донеслось шёпотом от двери. Юнги нехотя перевёл туда взгляд, подозревая, что это кто-то из друзей под дверью подслушивал, и стоило Гуку уйти, решился войти, чтобы его успокоить. Но у двери в белом халате стоял долговязый парень и улыбался как блаженный. — Чё-как?       — Ничё и никак, — ответил Юнги раздражённо, только психов на его голову не хватало. А этот явно из отделения для душевнобольных сбежал, не врач же. Нет? Он прикинул, чем чёрт не шутит, лучше разузнать. — Ты типа доктор?       — Ну не, я пока интерн, — ответил парень благодушно, отмахиваясь и заходя в комнату без приглашения. Большие пальцы он просунул в карманы халата, который даже застегнуть не удосужился. Он и сам весь был досужий: шагал вальяжно, а потом сел на соседнюю постель широко расставив ноги и облокотившись лопатками о стену. Под халатом у него джинсы и обычная футболка, на голове — творческий беспорядок из шоколадных локонов, кончики которых будто окунули в белый шоколад, на лице — глупость из улыбки, родинок и падающей на глаза чёлки. — Меня Ким Тэхён зовут, для друзей Тэ, а ты?       — Мог бы и в карте посмотреть, — буркнул Юнги, закатывая глаза, но сразу взял себя в руки и представился, цедя каждое слово. Говорил он медленно, с чувством. Слова давались ему тяжело, и он бы предпочёл молчать, но молчанием гору не сдвинуть. А ему очень надо было сдвинуть, и даже не гору, не горочку даже, а так — мелкую кучку — себя. — Я Мин Юнги. Для друзей Юнги. Если бы у тебя была моя медкарта, то ты бы знал, почему я не протяну тебе руку для пожатия.       — Да ты чё, — ещё шире улыбнулся Тэхён, гоготнув, — я сам тоже не из этих, аристократов. Манер от меня не жди.       Если бы мог, Юнги бы ещё сильнее закатил глаза, но был риск, что они там и останутся.       — Супер, тогда и книксена не надо, — он прикрыл глаза, прикидывая, как заставить его делать то, что ему нужно.       — Книксена? Прикол, би-и-ип, — гость громко хохотнул, явно перепутав книксен с клаксоном, а затем кровать скрипнула, и он перешёл на вкрадчивый тон: — Я вот тут краем уха услышал, — Юнги сразу распахнул глаза, чтобы увидеть, как интерн Ким облокотился локтями о свои колени и наклонился вперёд, ближе к нему. Глаза его — разные и завораживающие — сделались хитрыми, голос томным, длинные пальцы он сомкнул подушечка к подушечке, будто придерживая невидимую сферу, сам чуть выгнулся, точно кот, или тигр, и сдул кудрявящийся локон с левой стороны лица. Его губы, свёрнутые в трубочку, мигом вернулись в обычную форму, и он продолжил: — Что тебе нужен адреналин.       — Можешь достать? — не стал ёрничать Юнги.       — Вопрос больше к тебе, — ответил Тэхён, расцепляя руки и потирая подушечки пальцев одной руки в очевидном жесте — мани-мани. Из окна на него красно-оранжевыми всполохами ложился занимающийся закат. — Смотря насколько ты в этом заинтересован.       Предлагать сердечнику такое, не проверив его медицинскую карту сперва, сразу повесило на нового знакомого ярлык — по экспертному мнению Юнги Ким Тэхён был либо тупым и жадным, либо бессовестным и жадным.       — Деньги не проблема. — Он два года пахал на подработках, копил на обучение, но не пригодилось.       — Тогда ништяк, — снова разулыбался Тэхён, теперь потирая ладони. Юнги смотрел на него и завидовал. Этот парень был словно определение слова «жизнь»: он ни на секунду не мог зависнуть, постоянно двигался, и у Юнги даже глаза устали бегать за этим энерджайзером. Тэхён уже вскочил на ноги и проверял подоконник. Теперь он стал ещё оранжевее. — С тебя бабосики, с меня сам знаешь чё.       — Хочешь все мои деньги? — полюбопытствовали у него. Тэхён вздёрнул нос и отвернулся к окну, но глаза его, запылавшие интересом, буквально пылали — в них отражалось угасающее солнце, они сами за хозяина всё сказали.       — Вряд ли у тебя много есть.       — На год учёбы в унике точно хватит, — Юнги увидел, как у Тэхёна в отражении стекла челюсть отвалилась. Не лицо — открытая книга.       — Как ты узнал, что мне деньги на учёбу нужны? Сестры, — быстро пояснил он, оборачиваясь и облокачиваясь о подоконник, — я-то уже отучился. Просто зарплата у нас, сам понимаешь, не ахти.       — Ничего я не знал, себе копил. Но как видишь, мне уже не надо.       Тэхён запрыгнул на подоконник, чуть не снеся цветок, но вовремя перехватил его. Юнги даже не вздрогнул — настолько он был апатичен.       — Так, меня на жалость брать не надо, ок? — сказал он по-деловому. — Я тебе бустеры, ты мне бабосы, и расходимся.       — Я могу предложить другую схему, — пошёл ва-банк Юнги. Он подумал, а что ему терять, раз уж ему попался такой охочий до наживы человек. Тэхён показался ему беспринципным, и он решился: — Я тебе всё отдам, а ты вывези меня за пределы города.       Во второй раз у Тэхёна отпала челюсть: он распахнул рот, снова выглядя как стукнутый, и смешно захлопал ресницами — быстро, как колибри крыльями. Пальцы его, вцепившись в края подоконника, побелели, а кожа пошла буроватыми пятнами. А потом он фыркнул, как конь, которого запрягали, и спрыгнул, быстро преодолев расстояние между ними, он приблизил пышущее здоровьем лицо к бледному лицу лежащего парня.       — Ты на грех меня подбиваешь? — спросил он тихо и зло, дохнув мятным дыханием — морозным. Его взгляд ничего не выражал, став тёмным и холодным. — Хочешь, чтобы я тебя убил за деньги? Думаешь, я на всё пойду? Нашёл киллера.       Юнги захотелось стукнуть себя по лбу, а лучше — Тэхёна, но он мог лишь прожигать его в ответ глазами, тело не слушалось, зато глаза, как два острых клинка, резали безжалостно. Слова были излишни — этот идиот ничем не лучше остальных. Все переживают за свою душу, боясь, что чертоги рая их не примут, когда придёт их время, а вот то, что один несчастный человек живёт как в аду — это никого не заботит. Но раз уж начал обрабатывать его, он решил, что нужно довести дело до конца.       — Какой грех, ты идиот? Не думаешь, что я хочу избавиться от страданий?       — У тебя что болит? — Тэхён понял его превратно — что страдания физические, и Юнги мог бы соврать, но если хотел его уговорить, то должен быть честен. В больнице его диагноз ни для кого не секрет.       — Ты как зашёл, успел посидеть на кровати, обойти комнату несколько раз, взобраться на подоконник — мельтешил как заведённый, — он перечислил всё это и сделал небольшую паузу, чтобы набраться сил. Тэхён уже отодвинулся от него и стоял рядом, верчась, как флюгер на ветру. Оранжевое солнце теперь залило всю комнату, словно огненная дымка, ложась на все поверхности и обволакивая его гостя, скрывая его в своих объятиях и делая едва различимым для усталых глаз Юнги. Он продолжил: — А я что сделал? Сколько движений?       — Ну, ты типа лежачий? — спросил Тэхён, пытаясь пристроить куда-то руки, перетаптываясь и соглашаясь с тем, что действительно всё время двигался — это его обычное состояние, он даже во сне умудряется одеяло из пододеяльника выпнуть. А вот его новый друг просто лежал, почти как в коме, но в сознании.       — И ты думаешь, я не хочу двигаться? — спросил его парень, понизив голос до звенящего шёпота. — О, ты прав. Я уже не хочу. Ни двигаться, ни жить. И уйти за стены — моё спасение.       — Я тебя услышал, — так же шёпотом ответил ему Тэхён, для Юнги его голос, растворённый в закатном мареве, звучал призрачно. — Но помогать в этом не буду. И адреналин тоже не принесу.       — Там, — Юнги с обречённостью решил, что раз не работает правда, то сработает её сестра ложь, и принялся сочинять, благо был начитан и не имел проблем с фантазией. История требовала томливости, выразительности, но языком он шевелил вяло — усталость брала своё, его голос осовевал. — За стеной. На самом деле меня там ждёт целительница, которая поставит меня на ноги.       — Ты только что это придумал! — подпрыгнул Тэхён, этим словно развевая «туман» и снова становясь заметным. На самом деле солнце просто окончательно ушло за горизонт, но мозг Юнги рисовал свои картинки. Тэхён тыкал в него пальцем, как школьник на экскурсии в зоопарке тыкал бы на зверей в клетках. Юнги казалось забавным, что Тэхён сам выглядел при этом как мартышка. И уши у него большие. И глаза как две огромные монеты, найденные в глине, — золото проблёскивает сквозь налипшую грязь, но грош им цена или нет не узнаешь, пока не отмоешь. — Книги писать не пробовал?       — А может и попробовал бы, только не могу.       — Блин, прости, — сразу стушевался Тэхён, почёсывая макушку. — Но признайся, про целительницу ты придумал. Потому что сначала ты мне лечил за харакири, а теперь это. Явно же бред.       — Это правда, но она вне закона, — взгляд собеседника совсем осоловел. — Я не хотел говорить о ней, ты не оставил выбора.       Он уже чувствовал, как волна слабости накатывает и накрывает его с головой вместе с чувством жалости, что Тэхён может из-за этого сорваться с крючка. Бесконечный день, разбавленный новым знакомым — докучим и утомительным — подходил к концу, давно Юнги столько не говорил, и он понимал, что язык его заплетается, а веки норовят прикрыться.       — Ты лжёшь.       — Приходи ещё, я расскажу, а сейчас я устал, — он зевнул и прикрыл глаза, мгновенно засыпая.       Первым делом Тэхён решил, что Мин Юнги его дурит. Где это видано, чтобы человек уснул за секунду. Ему казалось очевидным, что он просто не продумал историю про целительницу, вот и «уснул». Мелкий для совершеннолетнего, и похоже, не слишком умный, а с виду — подросток: под тонким одеялом заметно обозначалась его худощавая фигурка, острыми бугорками выделяясь в районе тазовых косточек, коленок, грудной клетки и плеч. Он казался больше мальчиком с документальных плёнок о фашистских лагерях, чем его современником. Его лицо, однако, бескровное и курносое, было спокойно, как у спящей статуи, но почти невидимые волоски над губой шевелились от его мерного дыхания — Тэхён смог заметить их, снова приблизив лицо.       А потом он всё же ознакомился с его анамнезом. Понял он из него мало — возраст, ведь не был никаким интерном, собирался поступать и даже не на врача, а сюда пришёл к сестре, но услышал разговор, из которого извлёк, что на парне можно заработать, и его даже не смутило, что тот лежит и пялится в потолок — мало ли какие у него причуды. Тэхён заговорил с ним, всё ещё не включая совесть, она любой заработок могла окрестить бесстыдным, а деньги Тэхёну нужны были, и работать он не хотел, считая свои руки принадлежащими творчеству — ими он будет творить искусство. Расспросив сестру, он узнал, что Мин Юнги из тех, кого может спасти только чудо. Сестра в чудеса не верила и посоветовала не дружить с ним.       Тэхён же, наоборот, не мог выкинуть нового знакомого из головы, думал о нём весь вечер, ночь и утро. Он вспомнил как парень перечислял неугомонные движения Тэхёна — монотонно и глухо, но сейчас Тэ вспомнил его взгляд, и отметил, что он был завистливым: Юнги жадно следил за каждым его движением, ловил глазами любой жест, и, когда закат затопил комнату мандариновыми красками, он оглядывал комнату заинтригованно, с усталостью во взгляде, теперь понятной Тэхёну, но не без пытливого восхищения, со свойственным лишь умирающему аппетитом к жизни, к каждому её проявлению — и даже, казалось бы, пассивный закат он алкал страстно, возможно, мечтая стать им, ведь даже закат был более живым, чем сам он.       Теперь его слова о целительнице уже не казались Тэхёну сказкой — да как можно хотеть умереть? Юнги точно сказал это для острастки, чтобы поддеть Тэ — ну, конечно! Он точно хочет жить, не могут эти глаза не хотеть — в них крик души, в них тяга к жизни, сигнал SOS, и как хорошо, что Тэхён умеет читать людей, зря его сестра бесчувственным чурбаном называет. И Тэхён сам в целительницу поверил — поверил в чудо, не желая искать причин для неверия, и помочь этому несчастному — разумеется, не за бесплатно — показалось ему добрым делом.       Юнги, как проснулся, готовил речь, чтобы убедить Тэхёна — даже не зная, вернётся ли этот интерн, но отчаянно надеясь на это, — в существовании мифической спасительницы, но не пришлось. Пройдоха, коим обозвал он его про себя, пришёл на следующий день и принёс адреналин (Тэ его стащил, заболтав медсестричек, но со своим «клиентом» методом не делился — ему об этом знать необязательно).       — Здравствуйте, товарищ подельник, для начала я хотел бы убедиться в вашей платёжеспособности, — заявил он с порога деловым тоном, потрясая пакетиком с таблетками.       Нельзя было не заметить, как зажглись глаза Юнги при виде спасительных пилюль, но Тэхён решил, что это из-за его явного согласия помочь. Для себя он решил, что даже если у него нечем заплатить, он всё равно поможет ему добраться до своего спасения. И поставит на счётчик, он же не мать Тереза.       — Я думал, ты попросишь доказательства того, что целительница существует.       — Я пораскинул мозгами, — Тэхён вальяжно прошёл вглубь палаты и поиграл бровями. Юнги подумал, что лучше бы не раскидывал — нечем, но рвение похвалил. Про себя, конечно, нечего ему похвалу слушать — точно возгордится и нос задерёт. — И подумал, что умереть молодым захочет разве что конченный псих, и понял, почему ты такой бука. Считай, я прозрел.       — Поделишься? — Скепсис был почти ощутим физически, но Тэхён решил, что не будет вестись на его показушное равнодушие и колкости. Он представил себя на его месте и вздрогнул. Вряд ли много нашлось бы друзей, кто захотел бы ему помочь. А у этого даже друг, который навещал, и тот ручки умыл. Очевидно, Тэхён был его единственной надеждой.       — Давай не переводи тему, деньги есть у тебя или языком чешешь? — Метнул на него подозрительный взгляд Тэхён.       — Дай мне таблетку.       — Сначала бабки, может?       Парень снова закатил глаза, а до Тэхёна запоздало дошло, что лежачий Юнги ничего не сможет, и он выполнил его просьбу. Пришлось касаться его лица и помочь раскрыть пошире рот, чтобы положить таблетку под язык, и Тэхён смог убедиться, что кожа его как тонкая бумага — промокашка, сквозь неё видно зелёно-голубые вены, оплетающие его шею и подбородок как прочно пустившее корни растение. Он понадеялся, что корни эти не высохнут раньше времени.       Адреналин подействовал не сразу, но Юнги уже к нему привык. Ему выдавали таблетку раз в неделю, чтобы он мог подвигаться, иначе мышцы атрофируются. Разумеется, это совершалось под неусыпным контролем врача. Но контроль интерна Ким тоже ведь контроль? Юнги знал, на сколько хватает одной дозы и когда следует принять следующую, чтобы эффект не заканчивался. Он прикинул, сколько ему понадобится таблеток, чтобы добраться до границы, и если у Тэхёна не было второго пакетика, то ему придётся добывать его, и пока Тэ ушёл на поиски, он наконец-то почувствовал прилив сил и сел в кровати. Он скинул с себя покрывало, оставаясь в нижнем белье, и заболтал ногами, чтобы кровь прилила к нижним конечностям. Так его и застал вернувшийся Тэхён.       — Только не говори, что собирался сбежать! — вскричал он, снова тыча пальцем и паясничая, чтобы скрыть своё смущение.       Белоснежная кожа походила на алебастр. Тэхён на курсах работал с таким материалом. Он был ломким, и вырезать из него фигуры было одним удовольствием. Но он не просвечивал, а вот Юнги — да. Тэхён увидел его запястья и бёдра — там кожа тонкая, прозрачная, — их обвивают те же путы, что и на шее — вены разветвляются вычурным узором. Эта красота была тревожной.       — Я не особо бегун, — колко отшутился парень и решился встать на ноги. Одно колено чуть подогнулось, и Тэхён успел перехватить его раньше, чем Юнги встретился бы с полом. Почему-то он представил, что не успей он, фигурка его просто раскололась бы на глянцевом кафеле на кусочки не хуже того гипса. — Отцепись, — вывернулся он из рук Тэхёна и попросил принести одежду из шкафа.       Юнги не нравилось его нынешнее тело: все мускулы ушли, будто их и не было никогда, и оказалось, что плечи у него узкие, а талия — как у девчонки! Он всегда был невысоким, но любовь к спорту компенсировала этот недостаток крепким рельефным телосложением. Сейчас, особенно на фоне Тэхёна, он чувствовал себя глистой. Поэтому он не любил смотреться в зеркало и показывать себя нагим другим тоже не любил, но деваться было некуда — без таблеток он не был способен даже зубы почистить, так что он привык, не только к тому, что чужие глаза на него смотрят, но и что чужие руки касаются — это была необходимость, а вот кидающий на него без необходимости косые взгляды интерн бесил.       Когда он оделся, то его стало не отличить от обычного подростка, и Тэхён выдохнул. Так ему было легче воспринимать его, он казался равным и не требовал к себе повышенного внимания. Но Тэ всё равно заметил, что не может не следить за ним, но стоило Юнги перевести ему двадцать процентов от общей суммы накоплений, которая, полностью обещанная Тэхёну, его приятно впечатлила, за что он отдал ему оба пакетика таблеток, и он снова сказал себе, что дело верное. Потому что теперь он видел, что парень вполне себе нормально функционирует, приняв адреналин, а значит теоретически мог на нём жить, и причин умирать нет, но вылечиться — это то, на что можно спустить все свои сбережения. Тэхён не понимал той опасности, какой Юнги подвергает своё слабое сердце, он был далёк от медицины. Даже когда заболевал, Тэ просто пил то, что давали ему старшие, не читая названия лекарств.       Прежде чем уйти, Юнги отправил Тэхёна проверить путь к отступлению, а сам позвонил Намджуну. Он был его давним знакомым, который плотно связал свою жизнь с мафией, и был осведомлён о его проблеме. Джун тоже когда-то отказал ему, не желая быть причастным к убийству старого знакомого, и слышал, что его друзья ищут сердце. Юнги наплёл ему, что сердце найдено, и что он просит Намджуна о малом — помочь пересечь границу, потому что доктор ждёт его там. Намджун сразу смекнул, что орган с чёрного рынка, иначе не было бы проблемы въехать с ним в город и сделать всё официально, но разве будет мафиозник ворчать по такому поводу? К тому же новость его обрадовала, и он обещал сделать проходку для него и его друга. Джун не смекнул, что таких денег, каких стоило живое сердце, у Минов как не было, так и нет.       — А за воротами вас встретит Джин, он и отвезёт к доктору. Тебя же в клинике оперировать будут, не под забором? — хохотнул Намджун.       — Сокджин? — Юнги это не понравилось, ведь Джин, тоже некогда выбравший преступный мир, отличался прозорливостью. Кто знает, сколько времени понадобится Юнги, чтобы умереть за воротами, а вдруг Джин всё поймёт раньше и вернёт его?       — А что такого? Он надёжный.       — Да уж понятно.       — Ты вот что, скинь мне номера вашей машины.       Оказалось, у Ким Тэхёна нет машины, и они взяли авто в аренду. Запоздало Юнги понял, что зря он предложил ему ехать с ним. Надо было просто купить у него адреналин и попросить вывести из больницы, но, с другой стороны, этот человек умел рулить и мог в случае чего реанимировать его. Было бы грустно отключиться за рулём — а Юнги даже не умел водить — и превратиться в тот самый пресловутый овощ. Остался бы он в сознании или уснул навсегда? Он не знал ответа, но метода вернее смерти не знал.

***

      — Значит, будешь моим журавликом, — постановил Юнги, когда они с Тэхёном, забрав машину, ехали в сторону ворот.       За окнами занимался закат, напоминая вчерашний день, хотя разве закат уникален? Он приходит ежедневно и, как крокодил, заглатывает солнце, и всё же каждый закат единственный в своём роде. Сегодня он наконец-то снова его увидит — свой сегодняшний уникальный закат, — не как комнату зальёт предсумеречное марево, а как красный диск уйдёт за горизонт, унося вместе с собой и Юнги.       — Какой журавль ещё? — вскинул брови Тэхён, открещиваясь. — Я типа как Стэтхем — перевозчик.       Юнги промолчал. Что же? Он сделал, что мог. Он намекнул. Достаточно жирно намекнул. В восточных легендах журавли выступали посредниками между земным и потусторонним мирами, некоторые люди верили и верят до сих пор, что боги посылают журавлей на землю со всякими божественными миссиями, и они, принимая человеческий облик, сопутствуют телам и душам в их пути на другую сторону.       От бессилия ему Тэхёна всё так же хотелось стукнуть, а ещё проснулась совесть, ведь очевидно — глупый Тэхён, даже если и был журавлём, своей сущности не понимал, ибо не был особо начитан. Он не понимал, что везёт его на верную погибель.       Тэхён травил тупые шутки и подпевал найденной радиостанции. «Верхом на звезде», — голосил он, а Юнги раздувал ноздри, складывал руки на груди и всякое желание его жалеть пропадало. Когда Тэхён пропел: «Возьми моё сердце, храни, вспоминай обо мне. Поверь мне, что всё не напрасно», — Юнги нервно выключил радио и засверкал глазами, пока Тэхён самозабвенно выводил: «О-о, йе».       — Нормальных песен нет? Кто вообще скачет на звёздах? — фыркнул он.       Тэхёну нравилось, что парень перестал быть амёбным. Его эмоции были яркими, и он диву давался, пытаясь представить, как, должно быть, он сходил с ума, когда не мог выплеснуть их. Свихнуться же можно, Тэ бы точно свихнулся. Юнги ёрзал на сидении, принюхивался, пялился в окно и хмурился — не мог сидеть на попе ровно.       — Журавли, может? — хихикнул Тэхён.       — А крылья им зачем?       — Для красоты?       — А тебе язык?       — Чтобы показывать его тебе! — И Тэхён снова его высунул, принявшись корчить рожицы.       Юнги тоже свой высунул, но не так борзо, как водитель, просто высунул розовый кончик и втянул его обратно, как если бы котёнок лакал молоко. Тэхёну стало забавно от промелькнувшего в голове сравнения, и он сразу поделился этим с ним. Теперь его пассажир не только глаза закатывал, а целые истерики. Они начали ругаться, соревнуясь в выплёвываемых выражениях, а потом расхохотались. Тэхён ослеплял белоснежными зубами, разливаясь в басовитом хохоте, и сквозь превратившиеся в щёлочки разрезы глаз наблюдал за Юнги, что зажимал себе рот ладошками, глаза его превратились в две плоские короткие дуги с хвостиками на концах, на щеках заиграл слабый румянец, он курлыкал и забавно морщил носик. Куда ему умирать с таким смехом, подумал Тэхён, искренне наслаждаясь милой картиной.       — А на кого ты хочешь поступать? — спросил он, когда оба отсмеялись и отдышались. — Упс, то есть собирался. Денежек-то у тебя не останется, а бюджет — это для умных.       — Я тупой? — спросил Юнги с вызовом. Надо же, только что между ними почти родилась дружба, но увалень всё испоганил. Не рот — оружие массового поражения. Не будет удивительным, если из-за его языка начнётся новая война.       — Не выворачивай слова, — сразу отверг его предположение Тэхён, ещё и пальчиком погрозил. — Но ты сам сказал, что на учёбу копил.       — Потому что весь наш город продажный, — пожал тот плечами. За окном проносился этот самый город: билборды рекламировали бренды с фасадов люксовых небоскрёбов, которые венчали пентхаусы, по дорогам, сверкая золотыми дисками, катили дорогие иномарки, в которых сидели люди, чьи наряды стоили дороже живого сердца — воздух тут пах не выхлопом автомобилей, а деньгами. — Ты сам помогаешь мне ради денег.       — Не только, — Тэхён был несогласен. — Мы едем исцелять тебя. К целительнице.       — Целителю, — поправил его Юнги на автомате, думая в этот момент о Джине. Он не собирался выдавать за него Сокджина, просто с языка сорвалось. Поймав на себе настороженный взгляд Тэ, он быстро пояснил: — Я сначала тоже был уверен, что это женщина, но мой знакомый рассказал, что это не так.       — А может он этот, — Тэхён сконфуженно отвёл глаза, — трансвестит?       Юнги чуть не подавился слюной, а потом забулькал — заливчато журча и звеня, — будто не смеялся, а аккуратно переливал воду из серебряной чашки в блюдце, и наоборот. Теперь он не прикрывал рот, и Тэ увидел, как очаровательно и беззащитно обнажились маленькие зубки и дёсны.       — А чё такого? — забурчал Тэхён, тушуясь. В красках закатного неба, что лежали повсюду по-хозяйски: снаружи и, преломлённые стеклом, на кожаной обивке, руле, приборной панели, на них самих, его покрасневшие щёки не привлекали внимания. — Всякое в жизни бывает.       — Нет, — успокоившись, поведал Юнги, — этот целитель точно мужчина.       — Ты его видел? — Тэ удивился. Ему казалось, что это некто загадочный, недостижимый, что появится перед тобой только при смертельной нужде. Так он себе представлял это. И сейчас он почувствовал себя обманутым.       — Я нет, я с ним не знаком, — резко посмотрел на него Юнги, не собираясь вестись на провокацию. В любом случае, Джин на роль целителя не годится, и трансвестит из него так себе, но для него всё же есть роль: — Я знаком с его уже не юным падаваном, кстати, он нас и встретит. Передашь меня ему, и адиос.       — Не-не, — сразу начал мотать головой Тэхён, держа руки на руле. — Я дождусь окончания обряда, или что там будет, и заберу тебя обратно. Верну откуда взял.       — Да я переведу тебе деньги сразу, как мы выедем за ворота, не переживай об этом, — напрягся пассажир. В его фантазии Тэхён не должен был узнать, что он после этого не воскреснет. От него станется организовать обряд экзорцизма, но это в планы Юнги не входило. Такого вообще не бывает.       — Это понятно, — отмахнулся Тэхён. — Но я хочу убедиться, что это не шарлатан какой-то, и не обманет тебя, — он и понятия не имел, что единственный шарлатан здесь — Юнги. — Кстати, если все деньги ты отдашь мне, то как ему заплатишь?       — Нет, с ним у нас другой расчёт.       — Надеюсь, ты ему почку не обещал, — пошутил Тэхён, но как-то нервно. Его подельник был безбашенным, просто он не сразу раскрылся.       — Ой, боюсь, ты к нему хочешь поехать, чтобы свою втюхать.       — А чё, нефиговый расклад, — сразу расплылся в улыбке Тэхён снова превращаясь в дурачка. — А ты ваще шаришь за медицину, медиком хотел стать что ли?       — Зато ты не особо шаришь, — буркнул Юнги, отворачиваясь к окну. Действительно, он хотел поступать в медицинский, а потом эта болезнь, а потом смерть и её бессрочный отпуск, а сейчас вот — Тэхён. Медик вроде, а сам дуб дубом: на его глазах больной сердцем человек принял уже несколько таблеток, и Тэ даже ухом не повёл. Если сначала Юнги подозревал его в беспринципной жадности, то сейчас понимал, что Тэ действовал из невежества и добрых побуждений. И жадности, да, нельзя этого отменять.       — Век живи — век учись, — отболтался Тэхён. Причин скрывать того, что он не интерн, больше не было. Это в больнице имело значение, когда он планировал немного заработать на нём, но больше ему не хотелось предстать перед Юнги лжецом. — Ну, да ладно. Всё равно не на что учиться. Вот вернёмся и заработаем, — сказал Тэхён без задних мыслей. У него была куча подработок, и раз они подружились, то он с ним поделится.       Юнги перевёл дыхание. Ему хотелось бы сказать, что размышлять о будущем накануне смерти, — глупость, но прикусил язык, ведь глупым сейчас был он сам. Оказывается, это заразно. Он усмехнулся, и Тэхён принял это за добрый знак, начав рассказывать о всяких подработках, старательно уводя от подозрений в собственной к ним причастности.       Он хохмил и сам же хихикал, и Юнги не мог не поддаться этому бесхитростному веселью — тоже то и дело прыскал от смеха. Вечерняя заря занималась буйно и даже живенько, на вкус пассажира. Ему вспомнились индонезийские племена, которые из похорон устраивали праздник, с песнями и плясками отправляя души умерших на тот свет. Наверное, и солнце было из их племени. Тэхён снова включил музыку, и диджеи ставили песни даже глупее той, но Юнги развеселился и тоже начал подпевать и танцевать сидя. То ли адреналин дал побочный эффект, то ли Тэхён действительно заразный, но Юнги даже голову в окно высунул, когда они выехали на безлюдную дорогу. Тэ предлагал открыть люк, но он отмахнулся, ему и так нравилось. Рдеющее солнце будто взяло его лицо в свои руки, а проказник-ветер холодил и трепал по щекам, щекотал нос и играл с ресницами, словно облизывая шершавым языком, баламутил косо постриженные волосы и лишал слуха. А потом Юнги в рот залетела муха, и Тэхён узнал, что тот умеет неплохо материться. Это немного поумерило его пыл, и он закрыл окно.       Навигатор оповестил, что они почти на месте. Юнги подобрался, и Тэхён, наблюдавший за ним краем глаза, тоже. Стало необъяснимо волнительно. Юнги чувствовал, что пульс его зашкаливал, и сердце — его ахиллесова пята — билось непривычно быстро. Он понял, что пересечёт стену, и это станет его финалом. Даже до Джина не дошагает, но ведь он так и хотел, верно? На пороге смерти вдруг стало тревожно, но ведь это нормально для человека, успокаивал он сам себя. Тэхён положил руку ему на колено и чуть сжал, лаская тёплым взглядом, в котором переливалось настоящее золото, безмолвно говоря, что он рядом. Юнги поймал себя на мысли, что он красивый: Тэхён высок и широкоплеч, наверняка, надёжный друг и товарищ, у него большие ладони и длинные пальцы — такие называли музыкальными, он был от природы смуглым, и высветленные кончики волос только подчёркивали карамельный оттенок кожи, усыпанной необычными родинками, у него прямой нос, как у античной скульптуры, и большой рот, но самое красивое — это глаза, они очаровывали своей асимметрией, экзотической формой и цветом. Говорят, глаза — это зеркало души, и Юнги, что всю дорогу только и делал, что собачился с ним, ругался и хаял, всё же признавался в душе, что Тэхён прекрасен. Пусть за деньги, но он поехал в неизвестность, чтобы помочь незнакомцу, а мог просто отобрать его телефон, перевести себе все финансы и скрыться.       — Спасибо, — сказал ему Юнги неожиданно даже для самого себя, — что поверил моим словам. Про целителя.       Он понимал, что звучит лицемерно, и ложь пропитала всё его гнилое существо, но даже скрывая истинную причину своей благодарности — «спасибо, что помогаешь мне покинуть этот свет», — он всё ещё был искренен в ней.       — Да фигня, — отмахнулся Тэ, сбавляя газ. Руку он вернул на руль, а взгляд — на дорогу. — Ещё бы я не поверил. У нас весь город перестал умирать — вот это шок-контент, после этого твой целитель вообще сомнений не вызывает. Не удивлюсь, если Босс спустится с Небес и ещё подкинет нам чудес.       — Ты хотел сказать «Бог»?       — Это обдуманное допущение. После последних событий я стал сомневаться в религиозных учениях, — просто сказал Тэхён, будто богохульство было обычным делом. — Такое ощущение, что мы не под Богом ходим, а мир наш написан, как компьютерная программа. Код сломался, и вот мы тут. А Босс — это типа руководитель проекта, — Тэхён пожал плечами. Юнги скривил лицо — очередная глупость.       — В любом случае, ты сам моего целителя шарлатаном называл, — припомнил он, поддевая.       — Не, всё может быть. Мы его проверим, не ссы в трусы.       — Ты мастер портить душевные моменты, — выдохнул Юнги.       Но он был благодарен за это Тэхёну, потому что становился чрезмерно чувствительным, и это послабляло его желание выйти за пределы городских стен. На миг он представил, что попросит Тэ развернуться и гнать подальше от границы, Тэхён будет доставать ему адреналин, и он сможет жить, как сегодня, ещё несколько дней, а может и недель, месяцев, он будет работать на тех подработках, о которых ему рассказывал Тэхён, а после них они будут кататься по городу, петь песни и радоваться жизни, и чёрт знает на что ещё у Юнги хватит смелости. Он заалел щеками, а потом тряхнул головой, избавляясь от заманчивых картинок, и подумал о том, что привязывать к себе Тэхёна будет ещё бессердечнее. Он и так нехорошо с ним поступает, но он вновь стал прокручивать перед глазами дни, когда лежал в кровати и даже пальцем пошевелить не мог, и это его отрезвило. Нет, в клинику он не вернётся. Развернуть машину будет означать именно возвращение на койку, потому что близкие найдут его и объяснят Тэхёну, как опрометчиво ведёт себя этот мелкий бес, что представился именем Юнги. А значит, не будет адреналина, не будет подработок, не будет поездок, не будет песен, не будет радости — ничего не будет, и нет другого пути, и принятое решение его успокоило.       Он давно уже убрал телефон в рюкзак, отключив, потому что твёрдо решил, что не станет прощаться с друзьями. Наверняка, они обнаружили его пропажу, и ищут, но пусть они не узнают, что случилось с ним на самом деле. Его тело останется там, Джин не оставит его незахороненным, он бандит, но знает о чести побольше Юнги.       Они припарковались и вышли из машины в невесомый огненный туман — невидимые пылинки в свете опускающегося за горизонт небесного светила обретали телесность и цвет. Жара от него не было, и лёгкая прохлада заползала под куртку и будоражила, заставляя мурашки побежать по позвоночнику вверх, к загривку.       Согласно договору аренды, выезжать на машине за ворота было нельзя, и Юнги решил, что они пойдут пешком, зачем создавать проблемы Тэхёну. Он-то вернётся, и деньги пусть не на штрафы тратит, а на обучение… сестры, он же так сказал.       У них проверили документы и позвонили Намджуну, тот подтвердил, и, обогнув шлагбаум, они прошли через ворота. Тэхён, чувствуя необъяснимое волнение, взял маленькую ладошку в свою, она утонула в её уюте, и это немного расслабляло Юнги. Но сердце его и не думало успокаиваться. Он наглотался слишком много таблеток, что оно билось как сумасшедшее, и теперь, выйдя из города, он чувствовал, что его от этого потряхивает. Однако он упорно шёл вперёд, чуть подпрыгивая как пружинка. Он видел впереди Джина, что стоял рядом с красивой чёрной машиной, на его лице нельзя было прочесть, догадывается ли он о том, что сейчас произойдёт, но взгляд его, незаинтересованно скользнув по провожатому, впился в приближающуюся тонкую фигурку цепко и следил.       Стук сердца становился всё громче, он вибрировал по всему телу и отдавался в ушах, оглушая и ослепляя. Юнги никогда не доводилось читать о том, что чувствуют люди при инфаркте, но он точно знал — понял вмиг, — что именно он его и убьёт, избавив от страданий, разлучит с Тэхёном, который оказался не таким уж валенком.       Он делал механически шаг за шагом, пока в один момент перестал понимать, идёт он или остановился и упал, его тело заполнило чувство полёта — или даже падения в бездну, — он не дышал и не чувствовал запахов, он ничего не видел — всё заволокло белым. В ушах стоял гул, словно тысячи ульев были потревожены, и их жильцы вылетели разбираться, искать виноватого, зачем-то напевая «а жизнь так прекрасна». С каждым мгновением жужжание становилось громче и громче, тело «летело» вниз, грудь горела, глаза — иссушенные, как в пустыне — кололись песком, и он не понимал, открыты они или закрыты. Но что испугало его больше всего — он не чувствовал руки Тэхёна — то ли его парализовало и лишило способности чувствовать, то ли он отпустил его, и последнее Юнги казалось самым страшным…        Всё произошло в одно мгновение — сердце сделало «бух!» и взорвалось в груди, разрываясь на миллионы крошечных осколков, как фейерверк в небе. На земле солнце, завершая свой очередной виток, окончательно ушло за небосклон, медленно стягивая и утягивая за собой накинутую на местность и людей огненную вуаль — воздух утончался, и краски тускнели — смеркалось.       Джин побежал к ним, а Тэхён, сообразив, что согнувшийся в три погибели и прижимающий руку к сердцу Юнги, выглядит неестественно, схватил его на руки и побежал обратно в город. Они не успели далеко уйти, но этого хватило, чтобы дефектное сердце, изнеможённое стимуляторами, выйдя наконец из зоны аномалии, испустило дух. Оно долго держалось и держало на плаву Юнги, но очень хотело на покой и было благодарно хозяину за то, что отпустил его. А Тэхён думал лишь о том, что читал в его медкарте о сердце, вот только что именно там было написано, он не разобрал. «Беречь сердце», — он бы поставил свою жизнь на то, что было написано именно так.       Охрана была индифферентна. Всё произошло на их глазах, и они, видавшие всякое, не были удивлены, хотя темноволосый мальчишка казался слишком живым для того, чтобы умереть так быстро. Его просто подкосило. Бежавший за ними Сокджин потребовал открыть им, и троица ворвалась на территорию города, но тщетно — сердце больше не билось. Тэхён положил Юнги на землю и принялся делать ему непрямой массаж сердца, его сестра научила, считая, что умение оказать первую помощь — долг каждого человека. Джин кружил над ними и не задавал вопросов. Был он расстроен или зол — непонятно, но он уже набрал Намджуна и отошёл, чтобы обсудить случившееся.       Положив основание одной ладони на нижнюю половину груди, вторую ладонь Тэхён положил сверху на первую и сцепил пальцы, отмечая, что его руки слишком большие, и нажимать нужно аккуратно, не продавить грудину. Он стал делать надавливания, считая губами, и отсчитав тридцать, закрыл его носик и сделал два последовательных вдоха — грудная клетка поднялась, как надутый шарик, и это вселяло крохотную надежду. Тэхён вдыхал в него частичку себя, представляя, как живительное дыхание обволакивает его сердце, забиваясь в трещинки и латая его, помогает снова пуститься в бег. Но Юнги не реагировал, и Тэхён сделал ещё один подход, и снова стал вдыхать в него воздух, снова визуализируя, что утомлённое сердце немного отдохнуло и теперь готово биться как прежде, пусть вяло, но оживлённое. Сердце молчало. Тэхён собирался сделать и третий подход, но Джин подошёл со спины и положил ему ладонь на плечо — это странным образом успокоило его и заставило перестать.       Тэхён взял Юнги на руки и стал смотреть в его лицо. Оно было таким же, каким Тэ увидел его впервые — лишённое эмоций, за них отвечали взгляд и слова, но больше он их не откроет — ни рта, ни глаз, — он не посмотрит своими обсидиановыми омутами, в которых зрачок сливался с радужкой, и губы его больше не разомкнуться, чтобы сказать что-нибудь ироничное. По щеке Тэхёна скатилась большая жгучая слеза. Он зажмурился и тут же открыл глаза пошире, желая высушить слизистую. Юнги этого хотел, повторил он про себя, Юнги там, где он хотел быть. Но Тэхён держал на руках его воздушное — увы, без души, просто «возное», и пусть такое слово не существует — тельце и понимал, что сам он хотел другого. Недоступного им счастья.

***

      Душа Юнги стояла и смотрела на картину со стороны. До того, как он потерял способность видеть, всё было ярким, а сейчас он словно сквозь чёрно-белую призму смотрел. Он чувствовал, что каждый мускул ему подвластен, он может бегать, может хоть на голове стоять, и ему безумно хотелось преодолеть расстояние между ним и Тэхёном и прижаться к его спине, утешая и объясняя, что сейчас он в порядке. Наконец-то, в порядке. Но впервые ему не хотелось двигаться. Подсознательно он знал, что Тэ его не почувствует больше. Тело Юнги у него на руках, а сам он — лишь оболочка, бестелесная и бессмысленная.       — Грустная картина, — озвучил стоящий рядом некто ровным тоном.       Юнги тут же перевёл на него глаза и увидел Джина, одетого в дорогой костюм, но настолько он выглядел в нём небрежно, будто делал огромное одолжению костюму, надев его на себя. Высокий и статный, но его взгляд, направленный на плачущего Тэхёна, что отчаянно прижимал к себе бездушное тело, был не похож на взгляд Джина. Разрез глаз, подушечки под глазами, идеальные брови — всё Джина, но наполненность — чёрная и безжизненная, гнетущая, — не была ему присуща. К тому же настоящий Джин стоял рядом с Тэ.       — Вы кто? — спросил его Юнги. Он чувствовал, что его аура была сильной, подавляющей, ему бы бояться его, но он только что не побоялся убить себя, и видимо, сам Адский король поднялся, чтобы забрать его к себе. — Вы из Ада, да? Почему выглядите как Джин?       — Не нравится? А так? — спросил он так же ровно. И в следующее мгновение перед глазами Юнги оказался Чонгук. — А так? — И вот перед ним Намджун, басит: — Или так? — Теперь рядом с Юнги был Юнги. — Согласен, — сказал он, — перебор. — И он принял облик Чимина, решив остаться в нём.       Его внешность менялась, но взгляд и тембр голоса оставались прежними.       — Вы не представились.       — Я и не собирался, может, — фыркнул тот снова безэмоционально. Юнги так не умел, любой его сентимент проскальзывал в голосе.       — А зачем явились?       — Посмотреть, показать, поболтать, — он вытянул сомкнутые губы вперёд уточкой, как всегда делал Чимин, и пожал плечами. — Всё и сразу, полагаю.       — Посмотрели, — сказал Юнги, — показали, болтайте.       — Каков наглец, — усмехнулся его собеседник, и впервые за разговор в его тоне проскользнул настоящий смешок. Но Юнги снова стал наблюдать за Тэхёном, как он бережно прижимает к себе его тело и что-то шепчет, и плачет, и прижимается губами к его лицу. Такая громадина и ревёт, будь Юнги жив, обязательно посмеялся бы с этого, но не было ничего смешного. А вот его собеседнику было весело. — Это мне в тебе и нравится. Ты забавный.       — Я вам клоун что ли?       — Нет, ты просто человек, и я даже расстроился, что ты всё-таки выбрал смерть.       — В смысле? — нахмурил брови Юнги. — У меня не было выбора.       — Ты ваза что ли? Конечно, у тебя есть выбор, — монотонно говорил «Чимин». — И пока ты цеплялся за жизнь, выгрызая каждый новый день, хотя не мог ничего поделать с болезнью, это было круто. А когда ты поехал сюда — нет.       — Я сделал это не только для себя, мои близкие с таким балластом страдали.       — Твои друзья буквально разрабатывали план, чтобы ограбить банк и купить тебе новое сердце, — был невозмутим его собеседник. — Ты не дал им и шанса. Почему? Потому что тебе надоело.       — Я был бы жив, а они в тюрьме. Такое себе спасение, — гнул своё Юнги. — Если бы я знал, что умерев, стану призраком, давно бы уже умер. — Он представил, что теперь может быть с ними всегда. Они его не увидят, но он будет их видеть, и ему будет этого достаточно.       — Нет, нет, — помотал головой псевдо-Чимин, и Юнги понял, что тот мог читать его мысли, — ты не будешь призраком. Ты сейчас такой, потому что я так захотел. А вообще, система с отправкой душ у нас отлажена, тут осечек быть не должно. Как со смертями в вашем городе, — он снова усмехнулся.       — И почему в нашем городе произошла эта аномалия?       — Потому что мадам смерть решила отдохнуть, но не переживай, она уже возвращается. Придумала элегантный способ оповещения о том, что часики тик-так, — лиловые конверты, ха, она фанатка BTS что ли? — и снова он издал смешок. Он смеялся над несмешными шутками, и Юнги от этого знобило. Псевдо-Чимин его быстро осадил: — Хорошее у меня чувство юмора, не надо тут. Ай, я забыл, они же из другой вселенной. — Тон его чуть изменился вдруг, став более присущим обычному человеку, что был слаб на эмоции, но в глазах лежала та же затягивающая в смертельные объятия чернота, и это вызывало диссонанс восприятия.       Юнги всё ещё не было смешно, и даже наличие параллельного мира его не восхитило. Страдания Тэхёна разрывали ему душу. Будто взорвать сердце было мало, теперь на очереди душа. И если её разорвёт, он отправится наконец-то на покой?       — Чушь не городи, — собеседник щёлкнул пальцами перед его глазами, и Юнги снова подумал о том, что когда читают твои мысли — будто в голове пальцами ворошат. Неприятное чувство. — Во-первых, твоя душа бессмертна, а во-вторых, если бы хотел, я мог бы реально пальцы тебе в мозг засунуть, и поверь — это действительно неприятно, а то что я мысли читаю — это мелочи.       — Бессмертна? То есть я буду перерождён? Отправите меня в другой мир? Или всё-таки в Ад?       — Сдался тебе этот Ад, — лже-Чимин покачал головой, — да и другие миры тоже заняты, — он не стал объяснять, кем заняты, интуитивно Юнги понял, что там может быть другой Мин Юнги, — у меня есть идея покруче, более интересный сценарий. Ты в деле?       — Нет, — сразу скривился он, подсознательно понимая, что не стоит ждать от этого типа ничего хорошего. Но если он не из Преисподней, то значит с Небес? Тэхён же говорил об этом: «Не удивлюсь, если Босс спустится с Небес и ещё подкинет нам чудес».       — Да что ты пытливый такой? — приструнил его «Чимин». — Но мне нравится «Босс», на вашем языке это звучит весомо. Хотя неважно кто я, важно что я могу сделать.       — И что вы можете?       — Это будет зависеть от твоего ответа. — В мертвенном Мордоре его глаз будто запылало Око Саурона.       — Мой ответ «нет». Я не собираюсь быть вашей куклой.       — Может сначала послушаешь варианты?       Юнги прикусил губу и нахмурился. Послушать — не значит согласиться. Он уже распорядился своей жизнью, и дальнейшее было в чужих руках. Свобода, которую давала ему бесплотная оболочка, была мнимой, и даже не понимая природы своего существования в данный момент, он понимал, что это временно — переходное состояние, — и он либо дальше перетечёт в новую форму, либо развеется, но душа его бессмертна, а значит последнее было исключено, как и возвращение в первоначальную форму, ведь любая реакция необратима.       — Напомню, я всесильный, — беспардонно влез в его размышления псевдо-Чимин. — Да, именно. Я могу вернуть тебя в твоё тело.       — Н-нет, — замотал головой Юнги. — Ни за что.       Вернуться в тело и открыть глаза. Но как он посмеет поднять их — бесстыжие — на Тэхёна? Он обманул его, обвёл вокруг пальца, он даже деньги ему не перевёл, вот балда. И не просто вернуться в тело — вернуться снова в своё бесполезное тело. Но сейчас Юнги осознавал, что вновь стать немощным инвалидом не так страшно, как после всего случившегося смотреть в глаза Тэхёну. Или Чонгуку… Чимину, Хосоку, даже Джуну! Никому из них он не сможет смотреть в глаза. Но Тэхёну особенно. А Джину? Он же его сам убьёт, но как-нибудь негуманно.       — Да, да-да, — смотрел на него псевдо-Чимин и кивал головой. — Именно это и будет нашим сценарием. — Юнги поднял на него полные ужаса глаза и сглотнул, продолжая мотать головой. — Знаешь, я сначала сомневался, возродить ли тебя с прежним сердцем, или пробустить его, и вот сейчас я точно понял, что нужно сделать. На меня снизошло озарение. — Его словарь был разнообразен, но Юнги не волновало это.       — Нет, не надо озарение, я не вернусь, нет.       — Э, нет, дружок, так не годится. Ты погляди на Тэхёна, — он приобнял Юнги одной рукой за плечи и развернул его лицом к человеческой скорби. Могучие плечи тряслись, и даже топчущемуся рядом Джину, которого мало что могло выбить из колеи, было некомфортно. Юнги подумалось, что так не плачут над теми, кого узнали накануне. Так плачут над собой, над тем, что душу твою осквернили, а над маленьким бесом, что хитростью завёл на тёмную сторону, над ним не плачут. Не должны.       К ним подъехала ещё пара машин, из одной вышли настоящий Чимин, Чонгук и Хосок, из другой — Намджун. Они подбежали к компании, их лица выражали скорбь. Чимин плакал. Чонгук ломал брови, а Хосок кружил и действовал на нервы Джину. — Нельзя его бросать. Твои друзья вместе, а он один. Наверняка отправится за тобой следом. Чувство вины — оно такое гадкое, такое крысятническое, оно съедает тебя изнутри подчистую. И чтобы прекратить самоедство, люди чего только не делают.       — Но в нашем городе же смерть не работает, — зацепился Юнги за соломинку.       — Пока, — поправил его её хозяин. — Она скоро вернётся, и я уверен, что вручит Тэхёну лиловый конверт. Если ты не вернёшься раньше. Или не вручит, и он примерит на себя твою шкуру — дикое желание умереть, на которое смерть будет отвечать «не сегодня».       Бог или Дьявол, или Босс, но одно точно — он сам был гадким, и в то же время говорил верные вещи. Юнги сопротивлялся в душе, и понимал, что не заслуживает второго шанса. У него и не будет шансов, ведь Тэхён его никогда не простит, но пусть лучше так, чем лиловый конверт или вероятность оказаться в подобном ему положении, и Юнги по себе знал глубину этого отчаяния. В какой момент чужая жизнь стала для него важнее собственного спокойствия? Он этот момент упустил. Безусловно, ему будет стыдно и перед друзьями, но перед Тэхёном вдвойне, в десять раз, во сто крат. Почему? Он и сам точно не знал. Юнги его обманул и заставил принять участие в своём самоубийстве — собственный эгоизм продавил, бессовестный план был выполнен безупречно, а ведь Тэхён ясно дал понять, что не собирается этому способствовать. Не нужно было брать его с собой.       — Сожаления — пустое, — сказал ему «Чимин». — Довольно размышлений, всё равно ты наш разговор не вспомнишь, — Юнги не знал, хорошо это или плохо, но напрягся. — Тебе пора.       Он не дал ему и слова сказать, ни даже решить, чего он хочет, названный Боссом щёлкнул пальцами, и призрак парня испарился, одновременно с этим он сменил свой облик на более привычный: чёрные волосы в безупречной укладке, открывающие большие уши, скульптурное лицо с мягкими чертами, что заострились благодаря внутреннему стержню — непоколебимой ауре, — вишнёвые губы сомкнуты, выделяясь рельефной фактурой на фоне медовой кожи, большие глаза, на белке одного из которых притаилось крохотное пятнышко, смотрели бесстрастно. Он завёл руки за спину и продолжил наблюдать за тем, как компания вмиг всполошилась. Люди очень забавные.

***

      На Юнги друзья успели поставить крест, все, кроме Тэхёна, он беспричинно верил и не мог отпустить, прижимаясь горячими губами к его холодному лбу, к фарфоровым щекам и бесцветным губам, делясь своей жизненной силой, — будто это могло его воскресить, он повторял про себя, что Юнги хотел на тот свет, его нужно отпустить, но не мог смириться, мантра не работала. Ему бы сдаться, но Тэхён не мог. Он знал, что такое смерть — его родители погибли в автокатастрофе, и он помнил траурные фотографии на закрытых гробах. И, верно, отчасти поэтому хотел спасти врушку-Юнги и верил неистово, будто в лихорадке — исступлённо и отчаянно, — он знал, что по-другому и быть не могло: Юнги должен был вернуться, и он вернулся. Тело его в один момент стало лёгким, грудная клетка начала медленно подниматься вверх и вниз, вверх и вниз, кончики ресниц затрепетали, а щёки мазнул румянец, и когда парень заворочался в его руках, Тэхён облегчённо выдохнул.       Никто не засекал времени, чтобы удивляться тому, что человек пробыл в клинической смерти так долго, по их ощущению, время тянулось, как патока, а может и тянулось, ведь есть те, кто способен его замедлять или ускорять, отматывать и делать что-то, что нормальный человек посчитал бы из ряда вон выходящим.       — Ты лобызаешь меня по какой причине? — спросил Юнги хрипло, прочистив горло и размыкая веки.       Он будто пробудился от долгого сна, и его мгновенно ударили, словно обухом, воспоминания о предшествующих событиях. Он помнил, что он умер, ведь он умирал? Или споткнулся и потерял сознание? Он оглох, всё заволокло белым, и сердце в груди взорвалось. Дальше — пустота. Но как же сердце взорвалось, если сейчас билось размеренно? Может, оно перезапустилось? Как, бывает, нерабочий телефон скинешь до заводских настроек, заново включишь, и он снова фурычит. А сердце точно фурычило, ведь ощущения были непривычными — тело не было деревянным. Раньше, когда он чувствовал каждую мышцу своего организма, это означало, что он принял адреналин, и сердце при этом всегда стучало быстрее обычного. А весь последний год, что он лежал прикованным к кровати, оно еле билось. Сейчас оно стучало ровно, как до болезни, и Юнги мог сжимать пальцы, мог спокойно хмуриться и даже встать мог, что и попытался сделать, но Тэхён его удержал.       — Ты живой, — проговорил он медленно, будто веря и не веря одновременно. Но он всегда умел делать нетривиальные выводы: — Твой целитель-трансвестит всё-таки вылечил тебя? — В его глазах плескалось дикое счастье, и Юнги сделалось стыдно, он отвёл глаза. Он точно помнил, что нет и не было никакого целителя — он его придумал. Чувство вины загорчило на языке, он сглотнул и почувствовал, как оно пошло вниз по гортани.       — Какой целитель? Вы идиоты? — надрывался Джин, и на памяти Юнги, это было впервые, когда типично спокойный Джин выходил из себя. — Юнги, ты умер. Я это видел. Твой друг это видел. И потом ты ожил!       — Падавана целителя не спрашивали, — отмахнулся от него Тэхён. И пока Джин начал захлёбываться в новой порции ругательств, и Намджун с Чонгуком, сами не менее злые, но в то же время счастливые, его удерживали, а Чимин с Хосоком хлопали глазами, Юнги, превозмогая стыд, снова посмотрел Тэхёну в глаза, боясь увидеть там презрение, но нашёл лишь лукавство и усмешку. Тэхён подмигнул ему и наклонился к уху, чтобы прошептать: — Поехали отсюда, а? Ты мне должен целую историю. А в качестве извинений я заберу все твои денежки. Да, точно заберу. И тебя тоже.       Чонгук кричал о том, что повезёт Юнги в больницу, а Джин на это ехидничал, что в психиатрическую, и они чуть не сцепились. Теперь Намджун пытался вклиниться между ними, а Чимин с Хосоком продолжали хлопать глазами.       Юнги слышал это на фоне, а сам глаз с Тэхёна не спускал. Он только сейчас заметил, что его глаза покраснели, и он понял, что Тэ плакал. Ему стало ещё горше. Он чувствовал, что Тэхён не должен быть к нему добр, но он был. Он пусть и шутит сейчас, балагурит как обычно, но точно понял, что Юнги ему лгал, и отчего-то, похоже, готов был его простить. Но сам он себя простить не был готов, и одними бумажками тут не отделаешься — деньги вообще ничего не стоят. В его груди билось сердце — мерно и спокойно, надёжно, но живот крутило от чувства вины и стыда, от собственного малодушия и эгоизма — растревоженная совесть не позволяла радоваться чудесному выздоровлению. Но верный и добрый Тэхён — кем послан он был Юнги? за какие заслуги? — милый Тэхён после всего случившегося всё ещё подставлял своё плечо, как преданный журавль. Но журавль этот оплошал, выгрызая свою ношу из лап смерти, не отпустил в другой мир, как должен был. И явно бы был разжалован, будь они персонажами китайской мифологии.       — Ты разве не должен меня ненавидеть? — пробормотал Юнги.       Разве мог Тэхён его ненавидеть? Должен был, наверное, по всем законам человеческой обидчивости и спесивости, — должен, но Тэ никогда не был гордым или заносчивым, он, напротив, считал и себя в какой-то мере виноватым — ему не стоило верить этим сказкам на слово, особенно после того признания, что Юнги надоело жить. Услышать после этого о том, что шанс на спасение есть, показалось ему лучшей альтернативой. Тэхён никогда не переставал верить в чудеса, вот и понял всё превратно. Однако, разве то, что Юнги по итогу открыл глаза и выглядит сейчас живее всех живых, не чудо? Это чудо, от которого в душе у Тэхёна истинное блаженство.       — Хватит и того, что ты сам себя ненавидишь, — ответил ему Тэхён совсем как взрослый, поглаживая его по голове, а потом подмигнул по-бандитски: — Но мы над этим поработаем.       Джин сильно жестикулировал, а Намджун был неуклюж и попал под его ладонь щекой. Чонгук начал хохотать, а Чимин с Хосоком — дальше хлопать глазами.       Тем временем Тэхён поднялся на ноги, так и не отпуская его с рук, а потом припустил к машине, верно расценив, что склочные друзья Юнги не отпустят их так скоро. Убежать — лучшее решение.       Пригревшийся в его руках ласковым котом парень не спорил, он лишь приобнял Тэ за шею и прижался к широкой груди. Он с детства привык решать за себя сам, и эта привычка была полезной, но сейчас он понял, что из-за неё было легко наделать глупостей, так что он не хочет больше решать, пусть это делает Тэхён — он казался изначально глупым и недалёким, но на поверку оказался умнее его самого, и доверить своё новое сердце Юнги мог только ему, ведь оно дороже денег, а Тэхён — бесценный.       — Тэ, — проговорил он ему на ухо, приблизив губы очень близко и почти касаясь кожи: — Возьми моё сердце. На хранение.       Тэхён запыхался, так и не сбавляя ритма, ведь на хвосте у них висели не менее быстрые ребята и даже мафия, но подмигнул ему и поставил условие:       — Только если ты идёшь в комплекте.       Юнги на это расплылся в улыбке, как дурачок, ведь Тэхён очень заразный, а Юнги болезный — так и норовил подцепить всякую болячку.

      the end