Вернуть утраченное

      Осень в этом году пришла рано и разнесла по городам и горам Китая настоящий праздник красок. Деревья вспыхнули огнём — клёны, платаны и гинкго налились багрянцем, золотым и медным янтарём; зелёные пятна исчезли, словно кто-то мягко стёр кистью летнюю палитру. По аллеям кружились лепестки и тонкие листочки, сверкая на солнце, дул прохладный ветерок, стояла радостная тишина — как будто сама природа улыбалась наступающей поре.       Вэй Усянь возвращался с ночной охоты с улыбкой, лёгкой и тёплой. Его молодые адепты из клана Лань показали себя на высоте: ловкие, внимательные, они вычислили злобного духа раньше, чем учителю пришлось вмешаться. Вэй лишь наблюдал, как они уверенно действуют, подбадривая и подсказывая.       Выяснилось, что при жизни этот призрак был скверным человеком — сварливым, грубым, с привычкой ссориться ни с того, ни с сего. Жители деревни давно держались от него в стороне; после смерти их сердца, наконец, облегчились. Но старик-призрак, оскорблённый таким пренебрежением с того света, решил мстить: стал пугать людей днями и ночами, мешая жителям жить.       Бодро шагая, Вэй Ин вдруг вспомнил слова женщины, когда они собирались домой, а та стояла и рассматривала пожелтевшие деревья: «Осень — время гибели, всё увядает. Как бы мне хотелось, чтобы лето никогда не заканчивалось». Он улыбнулся и покачал головой. Для него осень была вовсе не концом, а мягкой переменой — время, где каждый опавший кленовый или жёлтый листочек становился частью большой, невероятной истории. В этой поре он видел не смерть, а преображение: новый глоток воздуха, планы на будущее. Кстати говоря о будущем, надо бы... — Кто додумался строить орден так высоко в горах? — проворчал Лань Цзинъи. Он был выжат, как лимон: сначала дух, потом их любимый учитель таскал ребят по рынку, то к одной лавке, то к другой, словно вихрь. — Цзинъи, ты что, историю создания ордена Лань забыл? Может, сказать учителю Ланю, что его ученики забывают важные вещи, пусть прочитает лекцию и заставит написать доклад? — подмигнул Вэй Ин, повернувшись к детям и закинул руки за голову. — Н-ничего я не забыл! — всполошился мальчишка, покраснев, так и норовя вспыхнуть. Его голос звучал высокок и звонко. — Не надо говорить учителю Ланю! Просто устал, и подниматься пешком тяжело!       Рядом раздался тихий смех Сычжуя, от которого Лань ещё больше надулся, а спустя мгновение по аллее разносся смехом Вэй Усяня, заставив Цзинъи ещё гуще покраснеть. — Не бойся, — сказал Вэй Ин, отсмеявшись, продолжая улыбаться, — я вовсе не собираюсь вас сдавать. А то ещё прилетит от учителя за то, что вы, якобы, историю забываете — и кто тогда мне объяснит, почему орден на такой высоте? — Потому что в горах тихо и спокойно, создавая ощущение уединенности и безмятежности, что способствует уединению с собой и хорошему развитию духовных сил, — ответил Лань Мин. — Ай молодец. Учитесь, дети! — Мы не дети! — прокричал Лань Цзинъи.       Вэй Усянь хмыкнул, отвернулся от бурно обсуждающих ночную охоту юношей и снова погрузился в мир ярких красок. Он практически чувствовал аромат свежих лунных пряников, видел и ощущал мягкий свет фонариков, взмывающих в ночное небо, словно маленькие корабли с пожеланиями — каждый стремился передать просьбу небожителям и вымолить благословение. Вэй Ин уже давно не знал, чего бы попросить: у него было всё, чего можно желать — бесценный супруг, нежный, заботливый и внимательный; другого такого, сколько ни ищи в мире заклинателей, не сыскать.       Тепло разливалось по телу, будто из самого сердца; он словно купался в мягких лучах осеннего солнца, предвкушая встречу. Совсем скоро они окажутся в тёплых объятиях друг друга, и он почувствует слегка прохладные губы Лань Чжаня на своих. Тот снова укутывает его потеплее, сказав что-то вроде: «Погода может измениться, Вэй Ин не должен замерзнуть», — а потом они будут греться в горячей воде; заботливый супруг помоет ему голову и будет слушать его, что он увидел на рынке — а там столько всего появилось к празднику! — о ночной охоте, о учениках и обо всём том, что наполнило день особым смыслом.       А затем, всего через несколько дней, наступит праздник Середины осени. Они вместе с Сычжуем и Вэнь Нином запустят свои собственные кораблики — предварительно тщательно их разрисовав, — посетят тот самый прилавок, где подают невероятно вкусное и, конечно же, острое мясо с вином. Воздух будет пахнуть дымком и специями, а смех и разговоры согреют вечер сильнее любых тёплых одежд.       По возвращении, нарушив, естественно, много правил о приличе, о комендантском часе домой — но ведь в праздник можно чуть-чуть побаловаться, так ведь? — Вэй Ин создаст волшебную атмосферу в их спальне: свечи будут расставлены так, чтобы их мерцающий свет мягко играл на стенах и их телах, новые травы для курильницы принесут тонкие сладкие и горьковатые ноты, а ароматные клубы дыма обволочат комнату. Он позволит своему мужу делать с ним всё, чего только тот пожелает, и в этом доверии, прикосновениях они утонут до самого утра...       Замечтавшись, Вэй Ин не заметил, как они подошли к входу в Облачные Глуины. Но едва он увидел неподвижную фигуру в белом — о, его Лань Чжань, словно высеченный из нефрита, напоминал прекрасную статую небожителя — как бросился к нему со всех ног. Вэй Усянь влетел в предельно раскрытые объятия и повис на втором господине Лане: руками обнял за шею, ногами — за талию, уткнувшись холодным носом в его шею. И когда же он только успел замёрзнуть? Но стоило прозвучать голосу Лань Чжаня, как тепло разлилось по всему телу, заставив Вэй Усяня ещё шире улыбнуться и крепче прижаться. — С возвращением, Вэй Ин, — тихо сказал Лань Чжань, крепко обнимая. Он порядком соскучился по супругу — хоть тот и отсутствовал не так долго, как бывало раньше, всё же скука давала о себе знать. Он скучал. — Лань Чжань! Я так скучал по тебе! Спать без тебя так непривычно и холодно! Я так замёрз, Лань Чжань! — Мгм.       Притёршись к шее Ваньцзи в последний раз, Вэй Ин чуть отодвинулся, и их взгляды наконец встретились. Глаза Лань Чжаня были как мёд — тот тёплый жёлтый оттенок, который дарит осень деревьям. Они светились янтарём. Вэй Усянь давно заметил, что цвет глаз возлюбленного меняется с его настроением. Когда Лань Чжань грустит, взгляд тускнеет, словно в дымке, как будто супруг глубоко в своих мыслях; в гневе взгляд становится острее любого меча, а жёлтый цвет — прозрачнее. Но когда он смотрит на то, что ему по душе... в них можно утонуть.       Тем временем второй господин Лань едва заметно нахмурился и одной рукой, второй он так и продолжал держать Вэй Ина, закутал его плотнее в одежду. Вэй Ин пару раз моргнул, приходя в себя и рассмеялся. — Гэгэ, я не серьёзно же. Мне тепло. Мы остановились в таком классном месте. Там так топили, что я едва не спарился в нижних одеждах! О, и еда такая вкусная была, ты не представляешь. Конечно, не сравнится с едой моего Лань-эр-гэгэ, но тоже восхитительно! Если мы с тобой отправимся в путешествие, обязательно должны туда вернуться, тебе понра…       Его слова смолкли, когда тёплые губы встретили его губы. Они были чуть прохладные — как знал! — от осеннего воздуха, но мягкие и уверенные — как всегда. Это не был громкий, страстный поцелуй, а тихий обмен теплом, в котором не было ничего, кроме них двоих. Вэй Ин почувствовал, как сердце у него слегка замедляет бег, будто прислушиваясь к ровному биению Лань Чжаня. Мир вокруг померк: шелест деревьев, далекий шум — всё отступило, оставив только прикосновение и дыхание.       Лань Чжань прижал его ближе, запустив ладонь ему в волосы, не давая уйти. Поцелуй был коротким и бесхитростным, но в нём таилась нежность, копившаяся в каждом дне разлуки. Вэй Ин ответил, сначала робко, а затем глубже, как будто вбирая в себя уверенность и тепло второго господина. В этот момент ему казалось, что всё холодное и неприятное уже не касается их: тепло разливалось от груди и до кончиков пальцев, а в груди вздымалось лёгкое, щемящее счастье.       Отстранившись, они ещё на мгновение смотрели друг на друга. Вэй Ин растянулся в улыбке: глаза Лань Чжаня сияли янтарём, в них было и умиротворение, и тихая радость. Он ощущал спокойствие и безопасность — рядом с ним был тот, кто знает его лучше всех, кто возвращает тепло не только одеждой, но и присутствием. Никто больше не существовал в этом уголке мира, только они двое, плотно прижавшиеся друг к другу, и мягкое понимание: возвращение — это просто новое начало их маленького, тёплого мира. — Мы будем говорить им, что мы всё ещё здесь, как бы? — тихо спросил Цзиньи, прикрывая ладонью лицо и смотря в сторону, чтобы не видеть бесстыдство, творящееся прямо перед ними. Младшие ученики покраснели с ног до головы: к такому они ещё не привыкли. — Не будем их отвлекать, просто пройдём мимо, — ответил Лань Сычжуй, стараясь не улыбаться и тоже отводя взгляд. Он искренне радовался за родителей и уже привык к тому, что они иногда — а может, и не так уж редко — забывают об окружающих, полностью отдаваясь друг другу; тем не менее он неизменно отворачивался. Прибитые годами нормы приличия не вытравишь, как любил повторять учитель Вэй, когда они стеснялись сделать шаг за рамки правил.       Наконец Ханьгуан-Цзюнь аккуратно опустил свою драгоценную ношу и оценил адептов. Те были чисты и невредимы, но выбиты до предела. — Лань Чжань! Дети такие молодцы, ты себе не представляешь! Цзиньи и Сычжуй особенно — они, как старшие, ну, кроме меня, конечно, помогали младшим, доработали план, показали пару приёмов! Цзиньи стал таким быстрым, с ним можно поспорить! Правда, ему ещё далеко до моего уровня... А ещё мы опробовали ту сеть, которую я недавно придумал, и она работает, Лань Чжань! Правильно я молодец? Скажи, что молодец, Лань Чжань! — Вэй Ин говорил без умолку, жестикулируя то в сторону учеников, то изображая их, то указывая на себя и хвастливо сияя. Удивительно, как ему хватало дыхания говорить так много, не делая пауз: адепты даже слегка волновались, чтобы у их учителя Вэя не закружилась голова от нехватки кислорода. — Мгм, Вэй Ин молодец, — ответил Лань Чжань, ласково погладив мужа по голове, заставив того притихнуть. Воспользовавшись моментом, он обратился к адептам, — вы молодцы. Можете идти отдыхать, завтра жду отчёты. — Спасибо, Ханьгуан-Цзюнь! — хором ответили юноши и синхронно поклонились, сложив руки вперёд. Лань Ванцзи кивнул, отпуская их и те побрели в Облачные Глубины, оставляя супругов наедине.       Вэй Ин неожиданно почувствовал, на сколько он устал. Всё таки тело Мо Сюаньюа было слабее, сколько бы он не пытался его натренировать, чем его прежнее, поэтому быстрее уставало от столь длинных вылозок. Сейчас он соглашался с замечанием Лань Цзинъи про горы, но в отличие от юношей, которым придётся добираться пешком, у него был надёжный спутник. Он широко зевнул, прижался к Лань Чжаню, почти полностью навалившись на него, и обвил шею руками. Изящные, тяжёлые, но уверенные ладони опустились на талию и сжали её, даря тепло и опору. — Ты устал — сказал Лань скорее как утверждение, чем как вопрос. — Ах, Лань Чжань, — протянул Вэй Ин, — твой бедный супруг ужасно вымотался за день. Боюсь, я не смогу добраться до Цзинши сам.       Ему и не пришлось говорить больше. Без слов Вэй Ин был поднят на руки и молча понёсся вглубь ордена Лань, в мягких объятиях, словно возвращаясь в безопасную гавань. — Рынок в Цайи просто волшебный! — снова заговорил он, удобно устроившись и перебирая кончик ленточки, наматывая её на палец. — Там столько расписных фонарей! И пустых тоже — чтобы можно было раскрасить своими руками. Лань Чжань, мы ведь в этом году снова будем раскрашивать фонарики вместе с Сычжуем и Вэнь Нином? — Если Вэй Ин того желает, — ответил Лань тепло. Уже два года у них была эта маленькая семейная традиция: раскрашивание фонарей вчетверо́м. И хоть Лань Ванцзи не особенно жаловал Призрачного Генерала, он решил относиться к нему снисходительнее: тот был дядей Сычжуя и старым другом Вэй Усяня. Пусть это и не вызывало у Ланя особой радости, он был тверд в одном — Вэй Ин никогда не поменяет его на кого-то другого. — Нуууу, Лань-гэгэ, не будь букой, — Вэй Ин весело ткнул его в щёку. — Я тебе подарок принёс, кстати! — Подарок? — Лань Ванцзи чуть приподнял бровь, изображая «крайнюю удивлённость».       Вэй Ин рассмеялся, и смех его был звонким и слегка озорным. Он аккуратно залез в рукав верхней одежды и извлёк оттуда два маленьких нефритовых зайчика, едва помещающихся в ладони. Один был светло-зелёного, почти молочно-белого оттенка — с полупрозрачным сиянием, в котором играли тонкие прожилки камня. Его изгибы были мягкими, чёткими, лапки чуть прижаты к телу, уши — изящно вытянуты, а глазки — едва намеченные точечки, как будто зайчик прислушивался к шёпоту ветра. Второй был тёмно-зелёным, почти чёрным, но при внимательном взгляде в нём проступали глубокие зелёные прожилки, придававшие фигурке благородную глубину; он выглядел спокойным и собранным, словно страж, сидящий на страже тёплой памяти.       Обе фигурки были отполированы до нежного блеска: при свете фонарей нефрит мягко играл, отражая и сглаживая контуры. Вэй Ин придержал их между пальцев и с легкой театральностью протянул Ланю, улыбаясь так, будто раскрывал маленькую, но важную тайну. — Я увидел их на рынке в Цайи и сразу вспомнил наших кроликов, — пояснил он. — Говорят, в Нефритовом крае такое часто делают — маленькие амулеты в виде зайцев на удачу и защищённые воспоминания. Белый для света и радости, тёмный — для спокойствия и порядка. Думаю, они прекарсно будут смотерться на нашей полке.       Лань на мгновение остановился, оценивая фигурки: в его взгляде было немного смягчённого удивления и тихой нежности. Ответить он не успел — Вэй Ин уже смеялся дальше, уютно устроившись у него на руках, а маленькие зайчики, словно две тихие клятвы, лежали между ними — простые, тёплые символы их совместной жизни.       В Цзинши было тепло и тихо. Спустившись на пол, Вэй Ин потянулся, размяв спину, и поставил кроликов на их особую полку. Здесь лежали, казалось бы, бесполезные вещи, но в них хранились целые миры воспоминаний: красные ленты с золотым узором, что надевали на свадьбу — одна на налобье Лань Чжаня, другая — в волосах Вэй Ина; расписные тарелочки, купленные на рынке во время очередной вылазки, с изображениями гор Гусу, птички на ветке и Пристани Лотоса — за одну из них Вэй Усянь чуть не сцепился с каким‑то адептом, но в итоге она оказалась на их полочке; барабан‑погремушка, которую Лань Чжан купил ему во время расследования о дорогом друге, и многое другое. Раньше всё это лежало в коробках или было разбросано по Цзинши, пока Вэю Ину не пришла мысль создать «полку воспоминаний». Так она и появилась.       Вэй Ин вздохнул — приятный цветочный аромат подхватил воздух: Лань Чжан, вероятно, прикупил в его отсутствие новые травы для курильницы. Он погрузился в воспоминания. — А сюда надо прикупить подставки под тарелки, а то падать будут, — рассуждал он, зажмурив один глаз и высунув кончик языка, чтобы приглядеться, как лучше расположить предметы. Тарелочек было пять, но больше всего ему нравилась та с журавлями. В детстве, когда он впервые увидел этих грациозных птиц, он не знал их названия, но они сразу же покорили его. Шицзе рассказал ему, что журавлей не едят — как ни хотелось бы — потому что они символы бессмертия, мудрости и верности. Вэй Ин оглянулся на Лань Чжаня: тот тихо наблюдал, сидя на кровати и готовясь ко сну, пока муж бегал по комнате и рассказывал. — Мгм, — тихо ответил тот, ему явно понравилась идея с полкой, и он внимательно слушал. — Лань Чжан, а ты знаешь, что журавли выбирают себе пару один раз на всю жизнь? — Вэй Ин улыбнулся игриво, заведя руки за спину и наклонившись к нему. — Знаю, — лицо Лань Чжаня оставалось спокойным, но Вэй Ин заметил, как в его зрачках мелькнуло тепло, и жёлтый оттенок глаз стал мягче. — Значит, мы с тобой журавли? — прошептал Вэй Усянь, приблизившись к губам мужа. — Да, — и поцеловал его.       Вэй Ин аккуратно поправил красную ткань, похожую на струящуюся кровавую реку, чуть сдвинул серебряные подсвечники и расставил кроликов так, чтобы они смотрели друг на друга в полоборота. Он погладил каждого между ушек и обернулся на звук воды: Лань Чжань наполнил бочку для них и добавлял какие-то вкусно пахнущие масла. Вэй Ин принюхался.       Аромат тёплый и ласковый: свежие верхние ноты апельсина и нероли, согретые корицей, с едва уловимым мускатным орехом и древесно‑ванильной базой, в которой проскальзывает тонкий дымок древесного угля. Также ему почудилась карамель, напоминающая Вэй Ину его самую любимые сладости — танхуа и тангулу, хрустящие прозрачные кусочки сладости, словно запечатлённые капли света. — Лань Чжань, ты что, на рынок сходил, пока меня не было? — спросил Вэй Ин, обняв его сзади и заглядывая через плечо. Он встал на носочки, чтобы лучше разглядеть, прижавшись всем телом к мужу. — Хотел порадовать тебя, когда вернёшься, — ответил Лань Чжань, продолжая подготавливать бочку. — Ах, мой Лань‑гэгэ такой заботливый и внимательный. Боюсь, моё сердце не выдержит такой любви, — Вэй Ин театрально откинул голову, приложив тыльную сторону ладони ко лбу и прикрыв глаза. — Вэй Ин сильный, он выдержит, — тихо ответил Лань Чжань. Он повернулся к нему лицом и обнял за талию, чтобы тот не потерял равновесие. Вэй Ин повис у него на руках, полностью расслабившись: гэгэ не даст ему упасть — и он это прекрасно знал. — Ну если ты так говоришь, то мне остаётся только подчиниться, — улыбнулся Вэй Ин и коснулся губами краешка его рта. Лань Чжаня это явно не устроило и он потянулся за поцелуем, но Вэй Ин мягко остановил его, мягко прикрыв рот ладонью. — Нееет, Лань Чжань, если сейчас поцелуешь, мы так и не дойдём до купания. Давай сначала в воду, а потом — всё остальное.       Лань Чжань лишь приподнял бровь и неожиданно лизнул ему ладонь. — Эй, не лижись! — вскрикнул Вэй Ин и расхохотался.

― ♢ ―

— Дядя возвращается завтра, а семейное чаепитие состоится на следующий день в полдень, — сказал Лань Чжань, намывая Вэй Ину голову. — Ммм...       До Вэя Усяня слова дошли не сразу. Ему было слишком хорошо, чтобы думать о ворчащих Ланях и предстоящей встрече с семьёй, где ему снова придётся сидеть смирно, есть пресную пищу и пить чай без сахара. В самом деле — положили бы хоть немного сахару, никто от этого не умрёт. — Вэй Ин. — Да-да, слышал. Чай в полдень, хорошо. Буду паинькой.       Лань Ванцзи едва слышно вздохнул, наклонил голову и смыл пену. После близости Вэй Ин часто витал в облаках и соглашался на всё, что ему скажут.       Отношения с дядей не улучшились и после свадьбы, хотя доброта была налицо. Лань Цижэнь сознательно делал вид, что Вэй Усяня не существует, будто тот ему и не родственник. Только иногда ругался, если тот совершал что‑то экстраординарное: возвращался после отбоя, рассказывал ученикам, по его мнению, всякую чушь — но ведь ученикам нужно знать, как бороться с тёмной силой, так почему бы не рассказать и о том, как она используется? Хуже всего было то, что его милый племянник поощрял такое поведение и вставал на защиту. Похоже, смирившись с этим безумием, Лань Цижэнь решил просто игнорировать его и, из вежливости, приглашать Вэя на семейное чаепитие.       «Явно молясь всем известным богам, чтобы я не приходил, — слегка сжав губы и нахмурившись. — Но если я не буду туда приходить, это может расстроить Лань Чжаня. Так что, не судьба».       Ему было всё равно, что его игнорируют — он отвечал тем же. Как говорится: «Не говори, если это не изменит тишину к лучшему».       Осторожное прикосновение к плечу вывело его из мрачных мыслей; он повернулся к Лань Чжаню, сидевшему за спиной. У того был крайне обеспокоенный вид. — Если не хочешь, не иди, тебя никто не заставляет, — сказал он как можно мягче и погладил супруга по руке. Он знал, что дядя так и не смирился с его выбором и старался оградить его от всех проделок Вэй Ина. В то же время он радовался, что муж не провоцировал учителя Ланя, но и насильно тянуть его туда не хотел. — Всё в порядке, Лань Чжань, я пойду. В конце концов мы одна семья! — ответил Вэй Усянь, одарив Нефрита одной из своих очаровательных улыбок. Если тот что‑то и заподозрил, то не стал спрашивать.       В конце концов они — семья, несмотря ни на что, не так ли?

― ♢ ―

      Осторожный холод пробежал по коже, и Вэй Ин непроизвольно поёжился, плотнее закутавшись в тёплые одежды: в Гусу холода наступают заметно раньше, чем в низинных городах. Он всегда был мерзляком — и в прошлом, и в нынешнем теле; выросший в тёплом Юньмэне, он так и не привык к горным ветрам, где адепты даже зимой купаются в ледяных источниках.       Ветер усилился, заставив его зарыться в воротник по самый нос. Лань Чжань ведь предлагал одеться потеплее — знал, что тот может простудиться, если промокнет; а дождливый сезон вот‑вот начнётся, и капризы больного придётся терпеть и умилять. А таких капризов у Вэя, казалось, в три раза больше.       «Нет, пойду всё‑таки переоденусь. Не хватало мне болеть в преддверии праздника! — решил он и, разворачиваясь, чихнул. — Ну вот, уже началось! Не‑не‑не, от греха подальше».       Первоначальный план был прост: пока Лань Чжань занят учениками, у Вэй Ина свободный день, и он собирался сходить в Цайи за праздничными припасами — фонарями, угощениями, подарками. Кто бы мог подумать, что сегодня так холодно? Вчера ещё было тепло. Глубоко выдохнув, он ускорил шаг, но тут услышал знакомые голоса и остановился. — Адепты вчера вернулись с ночной охоты, всё прошло отлично, — раздавался мягкий голос Цзэу‑Цзюня. Вэй Ин мгновенно узнал его тембр.       Он бессмысленно спрятался за дерево — просто не хотелось встречаться. Их отношения были ровно нейтральными: кивки приветствия да и всё. Честно признаться, после событий в храме Гуаньинь Вэй Ин побаивался этого человека; воспоминание всплывало болезненно.       Вся его жизнь — образец благовоспитанности, на котором нет ни пятнышка. Единственная ошибка, совершенная им за всю жизнь, — это вы!       Вэй Усянь нахмурился и отрёкся от навязчивого воспоминания. Он изо всех сил старался не возвращаться к тому моменту, что засел в сердце тяжёлым колом. — Это хорошая новость. Клан Лань всегда славился талантливыми юношами, — раздался внушительный голос Лань Цижэня. — Рад, что с каждым годом их становится всё больше.       Вэй Ин удивлённо моргнул и выглянул из своего укрытия. Дядя и первый Нефрит расположились под деревом возле столика, на котором стоял чайник, из которого поднимался пар, и две пиалы, наполненные чаем. Лань Цижэнь сидел с ровной спиной и задумчиво поглаживал бороду, что с годами стала чуть длиннее. Лань Сичэнь напротив него пил чай с мягкой улыбкой в глазах. Казалось, они прекрасно проводили время.       «И когда старик успел вернуться? — подумал Вэй Ин, вновь спрятавшись. — Ладно, неважно. Надо уходить, а то подумают, что подслушиваю, и накажут».       Но неприятный комок в животе и учащённое сердцебиение не давали покоя. Как будто внутренняя чуйка шептала: «Останься ещё немного, я знаю, что сейчас что‑то случится, и ты должен быть здесь». Поэтому Вэй Ин не спешил уходить, хмурясь; он не мог понять, откуда это ощущение. — А что насчёт Вэй Усяня? — спросил Цижэнь племянника равнодушным тоном. Сердце Вэй Ина замерло, руки и ноги стали ледяными и вялыми, он застыл в ожидании ответа. Почему‑то ему было важно, что о нём скажут эти двое. Может, потому что они — родственники Лань Чжаня, фактически его семья и влиятельные люди в его жизни? Раньше ему это было всё равно. — Он тоже вернулся с учениками вчера вечером, — ответил Лань Сичэнь обычным тоном, но с ноткой сухости. — По словам Ванцзи, был крайне доволен ими. Они без его помощи уже способны сражаться с довольно опасными духами. Также они опробовали его новое изобретение — «сеть для духов». Ученики явно были в восторге.       Ком в груди стал плотнее и холоднее. — Опять он вбивает ученикам всякую дурь в голову, — проворчал Лань Цижэнь, отпив чай. — У нас теперь из‑за него мастерская для изготовления опасных изобретений стоит, и он ещё пользуется ими направо и налево! Клянусь, такими темпами он рано или поздно навлечёт на орден большую беду. — Не думаю, что это произойдёт, — попытался успокоить дядю Сичэнь. — Ванцзи всё же следит за ним, да и я с ним договорился. — Ванцзи его только и делает, что защищает! — перебил Цижэнь. — Он не слушает, когда я прошу его не пускать Вэй Усяня туда и не разрешать делать за закрытыми дверями черти‑что! И вообще… — он выдохнул, как будто подбирая слова, — …мы не обязаны нести за него ответственность. У него ведь своя дорога.       Вэй Ин почувствовал, будто его огрели чем-то тяжёлым по голове. Всё вокруг резко поплыло — земля ушла из-под ног, дыхание перехватило. Тело одеревенело, налилось свинцом — от пронизывающего осеннего холода или от ударившего в грудь потрясения, он уже не понимал. Перед глазами всё помутнело. Он уставился в одну точку, тщетно пытаясь собрать разбегающиеся мысли воедино.       Навлечёт на орден большую беду.       Он навлечёт.       Опять.       Как тогда, с Вэнями, когда те напали на Юньмэн. — Вэй Ин! Чёртов ты негодник! Ненавижу! — кричит мадам Юй, толкая его в лодку. Он не смеет поднять на неё глаза. Не после того, что натворил. — Посмотри вокруг! Что стало с Пристанью Лотоса — из-за тебя!       Он не может ответить. Только сильнее сжимается, будто это поможет проглотить противный комок в горле, не дать ему вырваться наружу с криком или рыданием.       Перед внутренним взором — искажённое гневом лицо Цзян Чэна. — Ты разрушил всё! Всё! Ты хочешь, чтобы я поблагодарил тебя за это?! Да ты должен сдохнуть за то, что сделал!       Он отпрянул, как от удара. Как тогда, давно, на пепелище, когда не осталось ничего, кроме боли, вины и одиночества.       Как‑то сдерживая дрожь, он сорвался с места и побежал. Ворвавшись в Цзинши, захлопнул за собой дверь, и, не удержавшись, сполз по стене вниз, судорожно втягивая воздух. Сердце колотилось так, словно пыталось выбраться из груди, чтобы сбежать от него самого.       Неужели они и правда так думают о нём?       Нет… он знал, что их отношение — не самое тёплое. Но…       Что значит: «У него ведь своя дорога»?       Не дорога Ланей. Не дорога семьи. Не дорога, где ему есть место рядом с ними.       Значит… они не считают его семьёй?       Они никогда не считали.       Вэй Ин сжал кулаки, вцепился пальцами в колени, как будто это могло удержать трещину, расползавшуюся внутри.       Они лгали ему? Но в ордене Гусу Лань запрещено врать.       Значит… притворялись? Но это тоже запрещено.       Значит… он сам это выдумал.       Как когда-то с семьёй Цзян.       «Ты всего лишь сын слуги. Ты не достоин сидеть с нами за одним столом.»       «Цзян Чэн, ты — наследник ордена! Почему ты всё время водишься с этим щенком? Ты хуже, чем сын прислуги!»       Сын слуги.       Вот кто он.       Он всегда был лишним. Посторонним. Тенью, принявшей за тепло случайное прикосновение света.       И даже теперь, когда он — супруг Хангуан-Цзюня… разве это что-то меняет?       Разве сын слуги становится равным одному из двух нефритов Гусу?       Он — безродная сирота. Подобранный, как выброшенный на улицу котёнок. Тёмный заклинатель, так и не сошедший с кривой дорожки. Он мог заблуждаться, мог мечтать, но истина всегда возвращалась, холодная и безжалостная:       Он не достоин.       Единственная ошибка, совершенная им за всю жизнь, — это вы!       Цзеу-Цзюнь был прав.       Он и вправду ошибка.