Скрещенные звезды

«Одиночество придает нам большую черствость по отношению к самим себе и большую ностальгию по людям: в обоих случаях оно улучшает характер.» В последние дни меня начала тревожить боль в груди. Возможно, это из-за кофеина, подумала я, списывая всё на неправильный образ жизни: недостаток сна, чашка за чашкой крепкого кофе, неумеренный стресс. Я бы и забыла про эти симптомы, если бы они не переросли в приступы удушья — те самые минуты, когда ты лежишь и понимаешь, что воздух, наполняющий лёгкие, вдруг становится редким и чужим. Дышать тяжело, в груди сдавливает, а в голове звучит только один вопрос: что со мной не так? Родители, как всегда, отмахивались, заявляя, что я всё придумываю. Мне бы и самой хотелось выдумать всё это, но изобразить приступы удушья просто невозможно. Результат обследования был вполне ясен — тахикардия.  Моя реакция на диагноз была смешанной: с одной стороны — сомнение, с другой — чувство, что наконец-то нашлось объяснение моему состоянию. Но больше всего меня удивила её реакция — той самой девушки, которой я доверила свои эмоции. Её беспокойство было искренним, она волновалась за меня так, как будто я что-то значу для неё. Она просила меня оповещать её о своём состоянии, но я не находила в себе сил это сделать. Приступы удушья были не так страшны, как чувство пустоты внутри, размера которой хватило бы, чтобы спрятать целую планету. Эта пустота заглушала всё — и страх, и боль, и даже благодарность за её заботу. Всё, что оставалось, — это одиночество, которое не отпускало меня ни на секунду. Меня положили в больницу — кардиология, белые стены, запах антисептика, шум чужих разговоров за дверью. Всё это, казалось, сжималось плотным кольцом вокруг меня, до невозможности душа всё внутри. Моя палата стала временным домом, где я делила пространство с маленькой девочкой, страдающей диабетом, и её матерью. Сначала я не могла заставить себя заговорить с ними: стены одиночества, которые я возводила в себе, были слишком толстые, но спустя несколько дней они начали трещать. Однако пребывание в больнице казалось настоящим испытанием. Питание здесь было. Ну, просто «было». Иначе не сказать. С каждым приёмом пищи аппетит исчезал, оставляя лишь желание отказаться от всего, что попадало на мой поднос. Передачка от родителей наконец-то дошла через неделю, но оказалось, что домашнюю еду здесь есть нельзя. Мне оставалось довольствоваться стандартным набором фруктов и кашами, от которых у меня возникали одни лишь рвотные рефлексы. Для вида я съедала пару ложек, а затем выбрасывала еду в мусор, ощущая только всё большее отвращение к нахождению здесь. Всё это время я продолжала писать ей. Рассказывала о том, как мне здесь тяжело: физически, морально, эмоционально. Одиночество, как всегда, оказалось моим спутником, но её сообщения, пожалуй, были единственным слабым светом в этом удушающем месте. Я хотела вернуться домой, сбежать от этих стен, которые казались пропитанными отчаянием. Но пока мне оставалось только ждать и надеяться, что с каждым днём эта пустота внутри хотя бы немного уменьшится.