Укрощение

За пределами кровати ничего нет. Точнее, конечно, есть — большой зал, множество занятых ничего не подозревающими зеваками коек, но имеет ли это для них значение? Верно, нет, совершенно никакого. Значит, за пределами их кровати ничего нет. Дэхо, честно сказать, даже не заметил, когда его кровать стала «их», до этого из общего у них была только судьба в самом из неблагоприятных исходов и, возможно, цель — если Намгю целью себе, как и он, поставил забрать хоть что-нибудь и выйти отсюда живым, конечно. Ну и здоровым, если повезет. А теперь общей стала кровать, постельное белье и немного пахучая кофта с номером «388». Еще общим у них было бремя потери единственных близких им здесь по духу людей. Нести его, как и разделять любую печаль, лучше было вдвоем — эта схема работала на «ура», даже если они не подозревали о том, что ею пользуются. А еще никого из них перспектива остаться здесь еще невесть знает на сколько не радовала, но смириться с ней было проще, когда кровать не просто твоя, а уже общая, и твоя одежда кому-то нужна, и кто-то сопит под боком, а когда не сопит, то стережет твой сон в то время, пока сопишь ты. Суровые отношения в суровых условиях, иначе никак. Торчали они здесь уже почти целый месяц.  После попытки устроить мятеж под началом Кихуна игры приостановили, однако домой никого не отпустили. Оно и понятно — львиную долю персонала перебили, как тараканов, отчего рабочей силы стало не хватать на то, чтобы привести в порядок разгромленные помещения, в то же время держа под присмотром полсотни до смерти напуганных и, как оказалось, вполне готовых к сопротивлению людей. Никто не знал наверняка, сколько бывших, ну, например, офицеров, умеющих держать оружие в руках, тогда все-таки не решились оголтело рвануть на бунт вместе с остальными безумцами, разработавшими тот такой-себе-план, а остались поджидать лучшего момента для удара в спину вместе со стариками, беременными женщинами и совсем еще зелеными юнцами. Так что никто не рисковал и, можно сказать, поменялись правила игры — персонал теперь вынужденно обходился без резких движений при своих заключенных.  Из-за этого их загон стал напоминать тюрьму даже больше, чем раньше: никаких игр, хотя бы немного поддерживавших командный дух, больше не было, а остались только приемы пищи три раза в день и походы в душ по расписанию. Отбой и пробуждение в одно и то же время, и так неделя за неделей, тик-так, тик-так. Хотя часов у них не было, за исключением обратного отсчета перед тем, как выключали свет. Потом, похоже, работники решили над ними сжалиться и немного разнообразили меню. Спустя еще время им стали заменять одежду и постельное белье, даже выдавать бритвы и ножницы перед водными процедурами. Охрану из-за этого, разумеется, только усилили — почему-то теперь им стало невыгодно терять игроков, орудующих чем-то колющим или режущим в случайных схватках, так что, в общем, с того самого дня никто не умер. Пара драк и попыток снова поднять бунт были успешно и с легкостью подавлены сначала не терпящей подобных выходок Хенчжу, а затем уже и солдатами в розовом.  А потом им, что было самым неожиданным, но самым приятным сюрпризом, не считая поросенка, набитого сорока пятью миллиардами, как специями в ожидании отправки на запекание для праздничного стола, принесли мяч. Все играли в футбол или волейбол, протянув старые простыни через зал, чтобы создать импровизированную сетку, а тюрьма постепенно становилась не такой уж и страшной. Сокамерники больше не казались врагами или угрозой, а скорее добрыми друзьями, почти как — Дэхо сглатывал, чтобы вспомнить это слово — сослуживцы в армии.  Все хотели верить, что Кихун вел переговоры за их благополучие, а не жертвовал собой, чтобы они могли протянуть здесь еще немного, что он стал бы их спасителем, но не ценой своей жизни... как остальные.  Чонбэ умер, а вместе с ним и множество других людей, и ответственным за их смерть был Дэхо. Его, разумеется, пытались заверить в обратном, но выходило не очень убедительно — чувство вины забралось ему настолько глубоко под кожу, что его не вышло бы ни вытащить плоскогубцами, ни выжечь огнем, ни вытравить еще какой-нибудь едкой дрянью. Дэхо очень хотелось верить, что никто не возненавидел его за произошедшее, но внутренний голос упрямо вторил совершенно обратное. Чем, интересно, был этот его внутренний голос? Может, совестью?  В детстве мама всегда говорила ему, что тигры никогда не боятся, потому что бояться им некого — они на вершине пищевой цепи, и ни один другой хищник не способен сломить или попортить совершенство их звериной натуры. Однако когда дошло до того, чтобы дать своему тигру волю, Дэхо не смог — тот просто не откликнулся на зов, а трусливо забился в угол и заплакал, как новорожденный детеныш, неспособный и шагу ступить без своей матери. Это ли вызвало в нем душевные терзания? Вполне вероятно — Дэхо до последнего надеялся, что тигр чудесным образом объявится и придаст ему смелости тогда, когда это будет нужно, но этого не произошло.  Если честно, вообще ничего не произошло, совсем-совсем. За это Дэхо и было стыдно. Горько и до слез обидно. Первое время ему, не прекращаясь, снились кошмары. Дэхо не успевал даже продохнуть после сна, как его прошибали панические атаки — снова, снова и снова, как в самый первый раз, словно протаскивая его физически неспособное противиться тело через каждый коридор и лестничный пролет, что они проходили, веря в непреложность ждущего их успеха. День ото дня он страдал, поэтому к нему завели приставлять дежурных — те следили за ним и его состоянием, чтобы он не чудил без постороннего надзора. Все было, как он слышал, исключительно добровольно, поэтому в основном за ним приглядывала бабуля или ее Енсик, иногда Чжунхи или Хенчжу, иногда те, чьих имен он даже не знал или постоянно забывал, а иногда все вместе, большой встревоженной толпой. Почему — никто ему не говорил, а сам Дэхо не мог разогнать весь туман беспамятства в голове, чтобы точно знать причины. Возможно, это все было к лучшему, потому что со временем ему стало легче.  Дэхо замечал, что некоторые нянчить его хотели куда охотнее, чем другие, и этого тоже не понимал, пока ему не рассказали, что все это время уход требовался аж за двумя бедолагами: за ним с его страхами в голове и за Намгю с его страшной ломкой. Бывает же такое.  На первые дни их рассадили по разным углам, как нашкодивших детей в саду, хотя они, конечно, никакого зла не делали, особенно друг другу, ну, почти. В основном просто были немного не в себе и малость буянили иногда. Когда Дэхо слушал Хенчжу, объясняющую ему, как обстоят дела, то невольно погрузился в себя и стал припоминать что-то, что видел в своем безмыслии, охваченный чересчур уж затянувшимся испугом: тогда-то он старался не всматриваться, да и в общем-то не мог сосредоточить ни на чем своего внимания, но даже так и издалека по Намгю было заметно, насколько ему плохо. Дэхо все видел, но значения этому не придавал. Чуть позднее Намгю пошел на поправку, похоже, магией дружбы или какими шаманскими заговорами, но все-таки пришел в себя и даже стал принимать участие в ежедневном дежурстве у кровати Дэхо. Ему казалось, что Намгю меньше всего хотелось этим заниматься. Первое время тот просто молча сидел рядом и даже совсем на него не смотрел. Дэхо чувствовал себя немного неловко в его компании, но собраться с силами и сказать, что лучше уж пусть тот уходит, чем будет и дальше заставлять себя куковать здесь ночи напролет, все никак не мог.  А потом Намгю вдруг сам с ним заговорил: — Так ты типа морпех? — спросил он невзначай, не оборачиваясь, пока нервно теребил перстни на костлявых пальцах, крутил их в разные стороны, снимал и снова надевал. Дэхо лениво потер лицо. К тому моменту он уже начал засыпать, поэтому разлепить глаза и настроиться на беседу было сложно, а хотелось — ведь это был первый раз, когда им довелось завести разговор.  — Морпех, — рассеянно ответил он, слегка поднимаясь на локтях.  — То есть служил?  От этого вопроса Дэхо полностью выпрямился и принял сидячее положение на кровати. — Служил.  — И испугался перестрелки? Ясно, подумал Дэхо, издевается. Он стыдливо опустил голову и вернулся обратно в постель, даже не ответив ничего в свою защиту, забрался под плед и попытался укрыться целиком, натягивая его до самой головы, пока снова не услышал чужой голос: — Я вообще не представляю, как вам хватило ума туда пойти, — он замолчал на мгновение, — ну, хотя бы вернулись. Вы с Хенчжу, в смысле.  Намгю звучал странно, как будто бы тоскливо, что ли.  Дэхо предположил, что отсутствие Кихуна повлияло на всех, кто были здесь заперты, весьма своеобразно, надо сказать. Оно ощущалось в воздухе и походило на какого-то не определившегося в своих намерениях духа, начавшего охоту на каждого — кому-то в головы из-за него закрадывалась мысль, что главный виновник всего произошедшего их тут просто бросил, совершенно не озаботившись их дальнейшей судьбой; кому-то — что все, что с ними сейчас творится, лишь временная мера, а несуществующий Кихун стал олицетворением надежды и несбыточной мечты. Такой общий призрак, неясно, злодей ли или герой, немного сплочал, если быть честным. В конце концов его пропажа — это беда, а общая беда всегда объединяла несчастных жертв обстоятельств, как ни крути, это они все до одного уже уяснили... просто кто-то раньше, а кто-то позже. Время шло. Связь в их большой команде, пускай и разношерстной, становилась все крепче. Они разбивали лагеря для своих, водили между собой дружбу, ругались, мирились, создавали новый строй, все как и везде, в любой общественной ячейке. Все непрерывно менялось, кроме одного — Намгю так и продолжил его навещать, даже когда Дэхо уже совсем не требовалась сиделка. Это было странно и непривычно, ново, незнакомо — все же не таких товарищей Дэхо загадывал себе найти, но в сложную минуту привередничать лишний раз себе было дороже. Тигр внутри него бушевал, неистовствовал от страха, потому что Дэхо отчего-то рядом с Намгю чувствовал себя маленьким и беззащитным. Намгю был стихийным, хаотичным, непостоянным — то казался не таким уж и страшным серым волком, как поначалу, то совсем наоборот. К тому же Дэхо считал, что пережить перестрелку так, как сделал он, было итогом куда более жалким и убогим, чем просто переждать грозу в укрытии, не подвергая себя опасностям, которые и предназначались-то вовсе не ему.  Он чувствовал себя маленьким и беззащитным, как будто бы Намгю, если бы захотел, мог съесть его, целиком, за один укус. Намгю — что стало неожиданным откровением — почему-то был для Дэхо страшнее любого зверя, любого хищника, которых тигры по своей натуре могли и не бояться. Что ж, это определенно было не к добру, подчеркнул слабый внутренний голос из своего пустынного закоулка внутри, но слушать его никто не стал.  — Дэхо... тигр, значит?  Он уверенно кивнул в ответ, даже не скрывая доли гордости за свое имя. — Какой-то ты слишком скромный для тигра.  — Почему это? — возмутился Дэхо. — А разве тигры не берут сразу то, что им полагается? Намгю, Намгю, Намгю. Теперь из этого состоял каждый его день, утро, вечер и ночь, каждый прием пищи и сончас. Когда Намгю взял его за ворот и притянул к себе, шепча раздраженное «иди уже сюда», Дэхо не сдержался и, похоже, случайно потерял рассудок, а вместе с ним и остатки силы, причитавшиеся ему от внутреннего зверя. — Здесь же люди, — взволнованно затараторил он, — а что, если кто-то услышит?  — Да забей уже на них. Ты что, не слышал, как пузатая с тем своим придурком, который ее обрюхатил, каждую ночь трахается?  Дэхо закашлялся от удивления. — Видимо, нет. Счастливый.  Он сглотнул, краснея от таких подробностей чужой личной жизни. Ему и свою собственную смелости выстраивать не хватало, кажется, потому-то Намгю и решил все взять в свои руки, при чем более чем буквально — распутал узелок шнурков и потянул за чужие штаны, пока не показалась резинка трусов. Намгю был требовательным, хотел всего и сразу, и ожидал от Дэхо того же. Для него это все было не более чем краткосрочной интрижкой, дающей возможность не дрочить втихую в туалете, а идти в настоящий отрыв, как раньше, словно и не было никаких игр, а они не заперты черт знает где и черт знает сколько будут еще. Но Дэхо все принимал серьезно и близко к сердцу — так близко, как только было возможно, хотя и пытался воззвать к собственному разуму, чтобы относиться ко всему проще.  В первый раз, когда им удалось уединиться, Намгю практически на него набросился. Это тоже произошло после отбоя, но у них еще не было «общей» кровати и мебельной баррикады, укрывающей их от посторонних любопытных взглядов, поэтому Дэхо... запаниковал. И убежал.  Как ни странно, Намгю не обиделся и даже не стал его подкалывать. Просто к следующему разу, когда Дэхо стоило лишь ненадолго отлучиться, оставив Намгю рядом со своим спальным местом, тот соорудил стену из своего матраса, а все остальное завесил простынями.  — Вот тебе твое семейное гнездышко. Тьфу. Даже приятно, что он подошел к этому так ответственно — хотя чего только не сделаешь из желания хоть кому-нибудь да поскорее уже присунуть. Дэхо полагал, что он оказался для Намгю наименее ресурсозатратным в совращении и наиболее привлекательным вариантом, и эта мысль с течением времени перестала казаться такой безумной и отвратительной. А отвращала ли она его вообще? — Да что ты так трясешься? — подозрительно спросил Намгю, располагая ладони на оголенной коже бедер Дэхо.  Тот и сам не заметил, что дрожит, как осиновый лист. Он замотал головой, пытаясь сказать, что все в порядке, но не смог выдавить из себя ни звука, кроме жалобного писка. — Ты что... — начал Намгю, поднимая голову, чтобы заглянуть Дэхо в лицо, которое он вскинул к потолку, сжимая челюсти до треска, лишь бы не смотреть вниз, — ты что, девственник?  От серьезности тона чужого голоса, неловко мешкаясь от содержания вопроса, Дэхо опомнился: — Никак нет! Я... эм... — Ясно. — Я не..! — Я понял, замолчи, — строго сказал Намгю. Дэхо прерывисто вздохнул. Что-то расшатывалось внутри него, словно пытаясь погнуть прутья воображаемой клетки, в которой это что-то заперли. — Все в порядке, — добавил он чуть мягче на этот раз, — расслабься. Так даже лучше.  Он бросил один непонимающий взгляд и сразу же столкнулся с глазами Намгю, двумя темными монетами посередине блюдец-белков. — Ну, знаешь.  Тратить время на объяснения ему, очевидно, не хотелось, но чем дольше они смотрели один другому в глаза в немой попытке что-то донести друг до друга, тем сильнее, похоже, натягивались нервы Намгю. Отчаянная и раздраженная вибрация от них наверное и вынудила его дернуться и раскрыть рот для того, чтобы пояснить, что он имел в виду, хотя по виду ему хотелось, откровенно говоря, сделать это с совершенно иной целью: — Тебе не с кем будет сравнивать. Понял?  Дэхо бы сказал, что он почувствовал себя напуганным и загнанным в угол, если бы был еще хотя бы капельку неискушеннее, но к счастью понимал, что тревожное непривычное чувство в животе — возбуждение, а не что-то иное. Дэхо уже испытывал нечто похожее, когда будучи подростком впервые разглядывал подозрительно хорошо спрятанные в шкафу отцовские журналы. Обложка одного из них гласила «автомеханика». Стоило несмышленому тринадцатилетнему Дэхо открыть его, как на пол посыпались бесконечные фотокарточки, устелившие весь пол под его ногами несколькими слоями бумажного вороха. Увиденное его шокировало, но перестать рассматривать он эти картинки не мог, хотя время от времени ему и приходилось смущенно прятать лицо во влажных ладонях, чтобы перевести дух.  — Эй. Ты здесь вообще? — Д-да. — Мне продолжать или что? Если ты не хочешь... — Нет! В смысле, да, я хочу, и это... эм, продолжай, в общем...  Намгю ничего не ответил, а только цокнул языком. Удивительно, что вопрос взаимного согласия вообще его волновал, казалось бы, хочешь — бери, а может это только Дэхо считал себя со стороны таким доступным и почему-то готовым ему отдаться. Дать ему взять положенное, как будто из них двоих тигр и бесстрашный хищник — не он, а Намгю.  Дэхо не считал, сколько прошло времени между их разговором и тем, что произошло сейчас — тонкое чувство времени, взрощенное еще с армии, где каждая секунда была на вес золота, куда-то испарилось. Из чувств при нем вообще осталось только осязание и немного — всего лишь только жалкая кроха звука, и видит бог, Дэхо мечтал, чтобы он и ее поскорее лишился. Он услышал шорох и неудобный скрип решетчатого каркаса кровати, тихий вздох, а потом почувствовал что-то кроме пальцев, рук и просто кожи.  Сначала мягкий язык, а затем чужой рот — и, выяснил он в моменте, это совсем не то же самое, что и собственный кулак, сколько смазки не лей и сколько ее не согревай.  От внезапного ощущения тепла, обволакивающего член, Дэхо рассеянно замахал руками в поисках чего-нибудь, за что можно было бы ухватиться, чтобы не потерять равновесие, но дотянуться ни до чего не мог. Намгю удачно обратил внимание на то, как тот стал пошатываться из стороны в сторону, и без лишних слов, не прерываясь, протянул руки за него, чтобы обхватить его бедра сзади и придержать Дэхо от падения. Теперь у него не было и шанса отвлечься — Дэхо попался, крепко обвитый чужими руками. Ему оставалось только мириться с тем, что казалось ему непримиримым прежде — как губы Намгю сомкнулись на нем, миновав головку, и брали все больше, пока он не уткнулся в заднюю стенку его горла.  Дэхо убеждал себя в том, что ему почудилось мычание Намгю и собственный гортанный стон.  Вокруг стоял лишь шорох и неудобный скрип.  И больше — ни звука.  Он мог, но все равно не закрыл уши. Почему? Ладони сами собой поползли вдоль взмокшей челюсти и шеи, пальцы, казалось ему, даже нащупали неровный быстрый пульс, а потом вплелись в растрепанные волосы. Одна, затем вторая, но не держали, а лишь оглаживали вспушившуюся копну волос. — Ты можешь трахнуть меня в рот, — сипло сказал тот, отстранившись на мгновение.  — Что?  — Что слышал, — медленно протянул Намгю, прижимаясь горящей щекой к его напряженному животу, от чего тот рефлекторно поджался. Дэхо случайно опустил свой взгляд — всего на миг — но тут же зажмурился снова от того, какой вид перед ним открывался. — Так что, хочешь? Или боишься как обычно?  — Намгю, — шмыгнул носом Дэхо от стыда.  Тот боднулся в чужую руку головой и, решая не тратить время на уговоры, бесцеремонно опустился ртом на его член снова. Дэхо мелко задрожал и запрокинул голову назад, короткие ногти ненарочно царапнули чужую кожу у корней волос. Утробное рычание, грозившее вырваться наружу, сотрясало грудную клетку тяжелыми вздохами — это бесновался и изнемогал тигр внутри, возбужденно и неудовлетворенно, смущенно от неопытности, но уже ничего не боясь от отчаяния.  Бедра дрогнули, и головка проскользнула в тугую глотку. Зверь брыкнулся и заурчал — Дэхо согнулся пополам, словно получил поддых, и кончил, ненароком стягивая кулаком пряди волос.  Намгю небрежно утер рукой рот и — ему даже не дали отдышаться — потянул Дэхо за собой. — И это, — рвано шепнул тот ртом в его рот, — лишь малая часть того, что тигр, если захочет, может получить.