И ты явился то ли майа, то ли тульпа

Тьелко знал о том, какой Куруфин. Знал, почему отец мягче с ним, знал, почему еще он такой особенный, несмотря на те достоинства, что были очевидны и не держались в секрете. Это разумелось само собой, было неизбежно. Курво не думал об этом, даже в моменты, когда тесное уединение стало сталкивать их плотнее некуда, губы к губам, дыхание в дыхание, жаркие касания, мучительно приятные, тем настолько сладкие, что казалось, таким оно все и должно быть. Как в бредовом жаре, попытке вплавиться друг друга, однако руки касались рук, бедер, хватали и держали, направляли, и частью удовольствия всегда было трение — казавшееся таким естественным, необходимым. Однако все более и более недостаточным, похожим на пытку, от которой кости сводит, слезы на глазах, дыхание превращается в удушье. Это всегда казалось естественным. Что только так и могло быть. Куруфин знал, что Тьелко прекрасно осведомлен о его особенности. Но это было так естественно, что, когда в тот раз вернувшись с охоты со взглядом, горящим жаждой более обычного, брат прижал его к стене, впился поцелуями-укусами в губы, глуша звуки удивления и возможного слабого возмущения, и вжал колено меж его бедер, лишая любой возможности уйти… В тот раз Куруфин подумал. Понял. Почувствовал, когда рука Турко скользнула ему в штаны и внезапно его мозолистые пальцы касались естества Курво, скользили по нему, так идеально, грубовато, но и он не был хрустальным, не треснет от давления. Того, какого он жаждал. От какого чувствовал, что пламя удовольствия вспыхивает неконтролируемо. Куруфин чувствовал себя голодающим, который и не знал, что настолько жаждет пищи. Думать он просто не мог. Только цепляться за брата, задыхаться под его взглядом внимательным, завороженным, настолько же жадным, насколько ощущал себя Куруфин, цеплявшийся за его спутанные светлые пряди, удерживая рядом, гнущийся торопливо поясницей, ищая больше необходимого прикосновения на себе. В себе. Это было то единственное, чего Тьелко тогда не дал — своего тепла внутри, оставляя Куруфина изнывать под его взглядом, бездыханно шептать мольбы, которым он не внимал. Горящий в новом удовольствии он впитывал заверения Турко в том, что все хорошо, просьбы потерпеть, хвальбу его теплу и жажде. Словно он был животным, подстреленным им, главная добыча, бьющаяся в агонии и нуждающаяся в успокоении. Был язык на щеках, соленых от слез, которые Курво и не заметил, как потекли из его глаз от мучительно недостаточного и в то же время неумолимо подталкивающего к краю удовольствия. Он его тогда полуосознавал, прижавшись к прохладному камню стены. И даже в посторгазмическом тумане, каким был окутан разум Куруфина, он не просто не мог не заметить, упустить, перестать смотреть на то, как Тьелко, вытащив руку из его штанов, потянул пальцы, блестящие от влаги к губам. Било жаром снова. Лихорадочно. Перехватило дыхание. А потом Тьелкормо отстранился, причмокнув, оскалился в улыбке. — Хорошо, — заключил он, прежде чем коротко небрежно чмокнуть Курво в лоб и уйти, прихватив со стола яблоко. И Куруруфин снова остался наедине с собой, ощутимой влажностью между бедер и новообретенной жаждой, которую раскопал в нем брат и оставил в нем неудовлетворенной, скрестись изнутри, жечь и думать. Думать-думать-думать, лихорадочно и беспорядочно, так непривычно для упорядоченного разума Курво, рационального, что то сбивало с толку и тянуло на себя все внимание. То столкновение у стены и недели спустя не дает теперь покоя. Каждую ночь перед сном Куруфин стыдливо возвращается мыслями к воспоминаниям о нем, о том, как ощущались ловкие пальцы Келегорма на нем, так идеально, как собственные не могут, как ни старайся. Мало, не то, предсказуемо. Возвращался к памяти о том, как мучительно он желал тепла брата, его прикосновения, заботливо-неумолимого, жаркого и необходимого более, чем воздух в легких, внутри себя. Как его возбуждение прижималось к бедру, упорно игнорируемое, от которого Тьелкормо отвлекал пальцами на влажной чувствительной плоти, уводя все внимание Куруфина к нему. То столкновение безвозвратно перещелкнуло в голове Куруфина, и рычаг, видимо, заело, поворота назад просто не существовало. Теперь он жаждал и жаждал, мучительно и болезненно того, что ему не дали, но что он знал, предназначается ему, только ему, идеально впишется в его тело, заполнит голодную пустоту, станет точкой начала расширения пределов, какие мог затопить пламень желания, даст ему выжечь Куруфина изнутри как того хочется. *** Он является в комнату Тьелкормо в ночи, босой, чтобы осторожных, выверенных шагов не услышал и Хуан, спящий у почти совсем остывшего главного очага, как почил каждый в здании. Босой, в легких шелках халата на точеной фигуре, и только в них. Дверь закрывается за ним беззвучно, так же осторожно, как каждое движение Куруфина этой ночью. Он оборачивается к постели брата, и в животе тут же стягивает от вида того, как подсвечивает свет Древа, едва ли попадающий в комнату, рельефы тела брата, спящего спокойно. Его грудь мерно поднимается и опускается, и кончики пальцев Курво подрагивают от желания коснуться. Они холодеют от волнения перед тем, что он собирает сделать, следуя, что редко случается, зову бешеного хаотичного желания. Не стоит лезть под зубы и когти хищника, добровольно подставлять оголенное тело для него, тревожить сон опасного создания. Можно оказаться в смертельной хватке. Но ведь за тем Куруфин и пришел. Его дыхание становится чаще, когда он становится коленом на постель брата, забирается туда, все еще стараясь контролировать каждое свое движение, когда мягко давит на плечо Тьелко и перекидывает ногу через его тело, усаживаясь на бедрах. Слышится ворчание, мышцы под пальцами Куруфина напрягаются, и сердце начинает биться где-то у него в ушах. Он все решил, он уверен, он знает, что Тьелко поймет его, не сможет отказать, что эта жажда — одна на двоих. Курво склоняется ниже, надавливая на плечо брата. Темный шелк длинных волос падает сбоку от его лица, по щеке Тьелкормо, когда он прижимается губами к его виску у уха и вжимает ногти в его плечо. — Тьелко, — зовет брата Куруфин, звуча неожиданно для себя отчаянно и слишком, словно, громко в сонной тишине комнаты. Зов подкрепляется мягким выдохом и легким покачиванием бедер, беззвучной мольбой, на которую откликаются так желанно и неожиданно одновременно, когда в один момент Турко хватает его за бедро одной рукой и сжимает за волосы у затылка, крепко, надежно, удерживая прижатым грудью к груди. Острая угроза в серых глазах брата, таких же, как у Курво, сменяется узнаванием и сомнением. Хватка на волосах ослабевает. — Курво, — это не вопрос. Утверждение. Иначе быть не могло — его бы Тьелкормо ни с кем не перепутал, — какого хрена ты тут делаешь, а? Тон у него искренне непонимающий, он не кричит, но шипит и собирается уже убрать руку с бедра брата. Куруфин ему не позволяет, кладет ладонь поверх его, прижимает к ноге теплое прикосновение через тонкий шелк, и наблюдает в слабом серебристом свете как расширяются тут же зрачки в глазах Тьелко. — А ты не догадываешься? — фыркает Курво и сжимает его бедрами, обозначая, что отпускать и уходить. Вторая теплая ладонь ложится ему на талию поверх ткани. Куруфин смелеет снова от этого прикосновения, двигает бедрами, прижимаясь животом к торсу брата, кладет руку ему на стык плеча с шеей и прижимается губами к линии челюсти. Ведет губами к его виску. И слышит дыхание Тьелко, как он втягивает воздух глубже в легкие. И собственные губы чуть тянутся против его кожи в легкой улыбке, — потому что ты мне нужен. Внутри меня, Тьелко. Куруфин чувствует, что Турко реагирует на его слова — чувствует, как его тело отвечает, ощущает прикосновение его набухающей плоти к бедру. Однако вопреки тому, руки брата смещаются, твердо ложатся на плечи Атаринкэ и чуть давят, отстраняя его от крепкой груди. Курво смотрит на брата чуть хмуро. Почему? Почему нет? Можно думать, что угодно, но они-то знают, что нет ничего более правильного, чем то, что есть между ними. — Курво, — тон у Турко словно мольба. О чем? — я не могу… — А с другими эльдиэ можешь, — резко парирует Куруфин, цепляясь руками за запястья Тьелко, не дает ему договорить. Перед глазами каждый раз, что он замечал. Как брат уводит тэлерийскую деву в подлесок, подальше от лишних глаз, или все эти переглядки с дочкой дяди Ноло, или тот раз, когда Курво не вовремя решил завернуть в одно из кладовых помещений в поисках нужного инструмента и на несколько мгновений замер, слушая сладкие чувственные девичьи вздохи и наблюдая изящные ножки, обхватившие крепкую талию его брата. — Разве я хуже их, Тьелко? — спрашивает Курво чуть тише. Едва держится от того, чтобы благоговейно прикрыть глаза, когда ладони брата смещаются с его плечей, гладят по шее и ложатся под челюстью, большие пальцы ведут по щекам даже ласково. — Не неси чушь, — отмахивается Тьелкормо, серьезно на него смотрит, — они недостойны даже сравнения с тобой. — Тогда почему? — Потому что это помогало. Потому что я не могу так с тобой… Фраза Тьелко прерывается его тихим шипением. Одна из рук Куруфина соскользнула с его запястья и теперь протянута между их тел, бедер его самого и обхватывает теперь длинными пальцами твердеющую плоть, уверенно поглаживает. — Можешь, — шепчет Курво, преодолев давление по бокам шеи и приблизившись к нежно краснеющему уху Турко, — я прошу тебя, брат. Обычно он не просит. Гордый, получает то, что хочет, и без того. Сегодня исключение. Сегодня желание сильнее гордости, Куруфин чувствует себя болезненно обнаженным без нее, словно бы он без кожи, мышц, сухожилий, с обнаженной кровоточащей желанием мякоткой сидит на бедрах брата, измазывает его своей мольбой, уродливо и уязвимо. А Турко смотрит на него потемневшим от желания взглядом. Дышит глубоко и шумно, медленно, его плоть твердеет в пальцах Куруфина, гладящих по ней в части мольбы. — Я не остановлюсь. Это предупреждение. Твердое, серьезное. И от слов у Курво в животе и груди начинает течь знакомый плавящий жар, он знает, что победил. Он только представляет, что случится дальше. Но, Эру, как же он хочет. Больше, чем жить. — Я об этом и прошу. — Нет, — отрезает Тьелко и его руки опускаются, тянутся к завязкам халата Куруфина, — ты не знаешь, о чем просишь. Но словно вопреки своим словам, он впивается в его губы поцелуем. Голодно, жадно, теплые руки ложатся уже на кожу Курво, пальцы сжимаются на его боках, а бедра толкаются к его руке. Куруфин отвечает со всем желанием, снова прижимаясь к нему, желание внутри поет. Рядом с Тьелко горячо, жарко, словно каждое прикосновение — искра, яркая и обжигающая, выжигающая их взаимно на коже друг друга. Куруфин шумно и резко, ахнув на вдохе, дергается, разводит бедра шире, когда рука Тьелко двигается с его бока, с нажимом по животу вниз, а после вместо трения по коже его пальцы легчайше скользят по горячей влаге между ног брата, прощупывают его. Лицу Атаринкэ жарко, уши горят, словно прилив накрывает берег, его омывает волной возбуждения, и подобно ей он изгибается в пояснице, двигается сам навстречу руке на своем естестве, побуждает трогать-трогать-трогать… Дыхание Тьелко на его губах горячее, его взгляд неотрывный, внимательный сосредоточенно-хищный следит за выражением лица Курво. — Да ты уже мокрый насквозь, — его голос хрипит возбуждением. Куруфин отталкивает его руку, а после смещает свою, двигается ближе и прижимает горячую, твердую и тяжелую плоть брата к своей, выдыхает с тихим стоном, потираясь. Его придерживают за бедро, сжимают бледную кожу в пальцах, а дыхание касается шеи. Курво отводит рефлекторно плечо чуть назад, открываясь для губ и зубов брата, вздрагивает от ощущения горячего языка вместо них. — Я грезил каждую ночь, Тьелко, — он проговаривает, сглотнув слюну. — Ты меня уничтожишь, — бормочет Турко ему в шею. За этим практически настолько беззащитным заявлением, насколько ощущал себя Курво, следует ощущение и второй ладони на другом бедре, крепки руки лежат на них симметрично, обе сжимают, когда тянут ближе. И толчок. Горячая плоть влажно скользит между ног Курво, приятно, но так дразняще. Снаружи, когда огонь изнутри снова нарастает, голодно, требуя, чтобы ему дали разгореться посильнее. Куруфин ахатет в ухо брату и зарывается пальцами в его жестковатые светлые волосы, сжимает их, удерживает его рядом. Снова толчок, и снова он качается ему навстречу, ища большего. Комната полнится шумным дыханием и звуками влажного скольжения тела по телу. Знакомая сладкая пытка, трение, заставляющее нервы постепенно начинать ныть, напрягаться до состояния струн на идеально настроенной лире Макалаурэ, словно дерни чуть сильнее — и лопнет. Иллюзия, вранье — сколько ни трогай, не звучит желанного резкого звона, только натужное пение желания в двух хроа. — Тьелко, — полустонет-полушепчет ему в ухо ему Куруфин, легонько зубами ловит кончик острого уха, облизывает его. А потом упирается руками в его плечи, приподнимаясь, — мало. — Тебе будет больно, не глупи, — хрипит в ответ брат, давление его рук на бедрах Куруфина становится сильнее, пытается заземлить. — Я грезил о тебе каждую ночь, — повторяется Куруфин и царапает по его горячей коже ногтями, выразительно. Одну руку он снова опускает между их тел, кладет на плоть брата, напряженную и влажную от его собственного желания, гладит по ней, задышав чаще. Тьелко снова целует его, поглощает выдох за выдохом. — Прошу, — шепчет в его губы Курво. И с благоговением ощущает, что давление на бедрах исчезает. Он наконец может приподняться и прижать брата ко входу. Сладкое давление, от которого хныкать хочется. Правильное. Идеальное. Он слышит, чувствует тяжелый выдох брата. И почти присмирил свое волнение, готовясь опуститься. Все переворачивается. Резко. Сквозь тонкий шелк Куруфин чувствует холод простыней под спиной, а перед глазами лицо Тьелко, его потемневший, хищный, голодный, восхищенный взгляд. Он накрывает Курво своим телом, его взъерошенные волосы светятся серебром, и он тянется пригладить по ним. Словно зверь, Тьелкормо издает глухое рычание, с каким утыкается в шею Куруфина, упирается локтем возле его головы и придерживает за волосы на макушке, его мозолистые подушечки пальцев на коже головы. Бедра Куруфина раскрыты, лежат на бедрах брата, и когда он сам направляет себя в него, в его изнывающее от желания тела, он упирается пятками ему в поясницу, словно пришпоривая, подгоняя. — Тише, принцесса, — шипит в кожу Куруфина Тьелкормо, там же прикусывает, тут же зализывает, вырывая из брата шумный вздох. Это не успокаивает, вот совсем, Курво пытается дернуться ему навстречу, но ему мешает вдруг появившаяся хватка на бедре под выпирающей тазовой косточкой, крепкая, не дающая дернуться хоть как-то. Куруфин недовольно царапает брата по ребрам. Он задыхается в губы Турко, когда плоть брата проскальзывает внутрь, растягивает его, толчок выбивает дыхание вместе со стоном после, они глушатся ртом брата. Он словно поглощает их, сцеловывает, кусает с губ Куруфина, мягкими плавными толчками постепенно двигаясь дальше. Его пальцы сжимают черный шелк волос Атаринкэ у самых корней, держат вместе с хваткой на бедре. Курво чувствует, как Тьелко заполняет его, словно бы до пределов, однако с каждым толчком оказывается, что этот самый предел все больше и больше, чем казался. Горячо внутри, напряженно, он втиснут во влажное тепло тесно, идеально, словно больше и нельзя, а меньше было бы катастрофически недостаточно. Он сам не замечает, как закрывает глаза, поглощенный ощущениями, тем, как распирающе сладко вписывается в его тело естество брата, как оно потирает изнутри своим жаром помогает распространиться собственному, затопить, осесть оглушающим ощущением в груди и голове. Куруфин не видит, как завороженно смотрит на него брат, как голодно и решительно он выглядит, прежде чем прорычит над его ухом. — Теперь мой. За словами следует движение. Перехватывает в груди, сердце бешено колотится в жаре хроа Куруфина, согласно со словами Тьелкормо. Толчок, плавный, но сильный, выбивает скулящий стон из него. Курво царапает брата по спине, откидывает голову назад, когда чувствует прикосновение его губ, языка на нежной коже шеи, плеча над ключицей. — Еще, — он требует. И Тьелко подчиняется. Еще одним толчком. Он скользит еще плавнее в теле, постепенно приспосабливающемся к нему. Для него. И Куруфин изгибается в спине, к нему, дышит часто и шумно. Мир сужается до одной точки, и эта точка — место, где соединяются их тела, как две части одного целого, идеально половина к половине, вплавляются друг в друга, жар выходит дыханиями — смешанном со стонами в пространство комнаты из сухих губ Куруфина, горячим, между укусами на его коже из уст брата, пока его бедра двигаются напряженно, сдержанно, плавно и точно, толкая его так сладко раз за разом в Куруфина, вписывая до влажных мягких шлепков кожи по коже. Но желание голодно, жадно. Оно говорит, что мало. Оно знает силу Турко и обижается на то, что не может получить ее. — Сильнее, — требовательно выдыхает Куруфин, изгибается, сам двигается навстречу брату, насаживаясь на него и сладко вздыхая от ощущения заполненности, давления изнутри, глубоко, где надо. На это движение он слышит хриплый стон от брата под ухом, бегут мурашки от звука, подстегивают. — Жадный, — усмехается Турко, его хватка на бедре становится почти болезненной, его тело все ощущается таким напряженным, прижатое к нему, — я так… — Заполни, — снова твердо требует Курво и смещает ноги, разводит их шире, подставляется весь, раскрытый более некуда перед братом, дальше только рвать его грудную клетку и зубами вгрызаться в его жадное пламенное нутро. — Ты не знаешь, что творишь, да? — обреченно усмехается Турко, и внезапно его движения становятся резче, более дикими, непрестанными. Он проводит языком по краю уха Куруфина и рычит в него, — я тебя заполню до краев. Курво стонет под ним, раскрытый, теперь может только принимать страсть и силу, с какими его берет брат, единственно верными с ним. — Заполню сегодня. И снова. Теперь я всегда буду в тебе, — продолжает Турко, с силой вбиваясь в него. — Прошу, — выдыхает Куруфин. Мыслей остается не так много. Все вытеснено истомой удовольствия, той, которую хочется растянуть на вечность, и о прекращении которой можется только умолять. Остаются только тяжелые звуки дыхания, резкие движения, все более и более беспорядочные. — Точно под меня сделан, — рычит Тьелко и оттягивает его голову за волосы для того, чтобы укусить за шею, широко облизывать укус под аккомпанемент стонов брата, царапающего его по спине, бесконтрольно гнущегося в спине, ловящего его беспорядочные движения. Поэты могут заткнуться со своими эпитетами и метафорами. Настоящая любовь, или что это, чем это только может быть, вершится когда Тьелко, удерживая Курво под собой, стонет ему в кожу напряженно, настигая их общее удовольствие. Когда он пытается отстраниться от него, будучи на краю, но брат не дает, обхватывая его ногами, держа в себе. — Все во мне, — шипит Куруфин, опускает руку между их телами и потирает себя по чувствительной части, в погоне за удовольствием, настигающим его вместе с удовольствием брата. В момент, когда он чувствует его стоны на своих губах вместе с дыханием, когда стонет в его рот сам, сжимаясь на его естестве, заливающим его изнутри горячим семенем. До краев. Оставить все в себе. Куруфин беспорядочно шепчет имя брата, цепляется за него. А Турко, неудержимы, дикий Турко трется щекой об его щеку, оставляет мягкие поцелуи на его щеках. И шепчет, что он его. Что все хорошо. Что он станет его прекрасной погибелью. Куруфин не знает, замешана ли гибель здесь. Но горячее желание говорит, что сама суть жизни сейчас между ними. В нем. Мягкие ласковые прикосновения брата дарят успокоение, он ластится к ним. И просто скажет потом, что не мог уснуть. Что с Тьелко ему просто легче уснуть. С ним правда легче уснуть.