Р + Р

      Ричард не знает, как до этого докатился. Он просто… он вообще ничего такого не предлагал, не хотел и уж тем более не надеялся. Он просто… оказался рядом.       Ричард не думал, что это настолько ему нужно.       Ричард знал, что в его голове, в его мыслях это ничего не значит. Их неравенство. Их разные сущности. Но Ричард ничего не мог поделать со своей головой и своими предрассудками. Потому что знал – значит. В их маленькой «дружбе» кто-то точно не знал и половины происходящего на самом деле. Кто-то – открывался перед другим, выворачивал душу наизнанку и будто бы кричал о том, что готов всецело довериться ему. А кто-то – скрывался за маской точно такого же доверчивого дурачка.       Ричард упорно делал вид, что это его нисколько не заботит. Он пытался заставить себя так думать. Чтобы их отношения стали чуть менее лживыми. И чуть менее походили на отношения верного пса и его хозяина. Хозяина, готового променять его на лучшую жизнь где-то за морем.       Своего друга. Преданного ему всем своим пустым автоматонским сердцем.

***

      Рэн. Первые буквы совпадают.       Пока препод не видит, на доске кто-то пишет «ЛОХ». Пока препод не видит, на доске кто-то рисует не самые приличные жесты. Пока препод не видит, рыжий и высокий парень пишет: «Р+Р». В самом верхнем углу доски. Когда препод видит, он не дотягивается. «Р+Р» красуется там до конца пар.       Там нет сердечка. Никто не рисовал сердечко вокруг этой надписи. Студенты ломают голову: что это значит?       Периметр?       Ричард делает вид, что это смешно. Ричард смеется над ним, потому что смеется над всеми вне зависимости от степени «дружбы». Просто здесь нет никого, кто бы не заслуживал унижений. Извините, железки, сегодня не ваш день!

***

      У него еще хватает наглости подсесть. Причем так, будто бы ничего не произошло.       И он пишет «Р+Р» прямо в тетради Ричарда. Кто-то поворачивается с передней парты: что это значит?       Давление?

***

      Но это будет предательство.       Ричард не может выкинуть из головы эту фразу. Он уверен в том, что она – максимально емкое и приближенное к правде описание Рэна и всего с ним связанного. Этой их «дружбы». Этих отношений между врачом и больным раком пациентом.       Ричард уверен, что когда-нибудь точно его предаст. И уверяет себя в том, что именно предательством это не будет. Просто не нужно давать ложных надежд, и тогда он не разобьет сердце.       Но почему тогда это так сложно?..       У него рыжие волосы. Ричард бы даже сказал, слишком рыжие. Кто-то из дизайнеров явно перестарался с вырвиглазностью. И глаза у него синие. Не сочетается.       Ричард не может эти волосы не трогать, не может не удивляться их подозрительно натуральной мягкости. Ричард не может не смотреть в глаза. Ричард не может видеть в них всего лишь стеклянные шарики. Все потому, что они тоже, черт возьми, кажутся настоящими. Рэн сам по себе не то что кажется… Если он здесь, непозволительно близко, если он теплый и осязаемый… Он – живой.       Ричард сомневается в своем собственном здравом рассудке. Ричард сжимает сильнее чужую футболку и чужие плечи. Ричард думает, что это уже конец его личности, и все его принципы трещат по швам, когда… он не может отличить автоматона от человека. И не разумом, а чувствами, которые бы отвечали за социализацию в нормальном обществе.       «Р+Р» остается там, на парте. Нацарапанное на клочке бумаги тупым карандашом. Просто чтобы было.       Однокурсники косо смотрят и не понимают: что это значит?       Фосфор?

***

      Может, его родители просто хотели дать ему образование. Просто хотели сделать так, чтобы ничто не отвлекало его от учебы: ни друзья, ни тусовки, ни девочки. Может, они просто хотели вырезать из его жизни этот период беззаботной юности и превратить его в какого-нибудь перспективного и успешного биоэколога с непременно высокой зарплатой. Принудительное взросление.       Может, его родители хотели как лучше. Может, знали, что все рано или поздно превратится… в это.       Автоматон – сраная железка – целует его так трепетно, будто бы действительно не хочет спугнуть, не хочет причинить вреда, будто бы может чувствовать. Будто бы робот способен понять его и принять – со всеми его тараканами, со всей его ненавистью к обществу «железяк», со всей его жестокостью.       И Ричард почему-то противоречит сам себе. Он отвечает, прижимается к нему всем телом, гладит рыжие волосы. Не может понять, из чего они. Искусственные или все-таки?..       Пока где-то в другом конце универа препод ставит отсутствие напротив их фамилий, пока родители Ричарда строчат ему СМС-ки, пока уборщики бродят по этажу, здесь и сейчас это не имеет никакого значения. Потому что здесь и сейчас есть только они вдвоем, их руки и их губы, их тела и оболочки души: может, микросхемы в случае Рэна, но ведь это не так важно – его чувства почти не отличаются от того пожара, который в сердце у Ричарда.       Его прижимают спиной к холодной стене, и Ричард думает, что мир останавливается. В каморке со швабрами, инструментами и стремянкой царит полумрак. Такой, что Ричард видит только ярко-голубые глаза напротив, а Рэн – прямо над самым ухом Ричарда – нацарапанное на бетоне «Р+Р».       Уборщики будут заходить сюда и не понимать: что это значит?       Импульс?

***

      Это – их маленький акт вандализма. Когда Ричард покупает красный перманентный маркер и засовывает его себе в карман. Теперь он может писать… в автобусе, в самом его конце, пока за окнами мелькает мрачный, дождливый Хэнфорт. Хэнфорт – неживой, полный глупых роботов с предсказуемыми сценариями… Пока мама пишет «ты где?», а автобус катит себе на другой конец острова; пока его плечи обнимает не имеющая эмоционального интеллекта консервная банка (конечно, только по мнению родителей), а Ричард так наивно поддается своим собственным розовым мечтам, он пишет этим красным маркером на спинке автобусного сиденья: «Р+Р». Чтобы другие автоматоны смотрели и не понимали: что это значит?       Это – его протест родителям. Его первая по-настоящему смелая выходка, и рядом не стоявшая со всякими пранками. И он все еще не начал курить. Или пить энергетики. Потому что есть вещи покруче. Есть вещи, за которые отец не будет разговаривать с ним еще пару месяцев. Это – его маленький бунт, маленькое народное восстание множеств кусочков души, которые только рядом с дурацким автоматоном почему-то наконец склеиваются воедино. Это – его маленькая революция. И Ричард думает, что мир вот-вот рухнет. Его привычный крохотный мирок, его изоляция от всего «дурного», от всего «неправильного» и «глупого» уже постепенно рушится, как если бы кто-то забыл закрыть дверь в комнату с табличкой «не входить». И Ричард знал, что нельзя, но все равно вошел.       Красным маркером он пишет «Р+Р» на какой-то недавно побеленной стене, оставляет свой след в истории этой улицы. Чтобы автоматоны проходили мимо и не понимали: что это значит?       Красным маркером он рисует сердечко на щеке Рэна – маленькое алое сердце, олицетворение его чувства, которое осталось только принять. И Рэн смеется, хоть и знает, что маркер не смывается. Смеется и снова пытается поцеловать. Ричард не то чтобы против. Просто вокруг – толпа. Будто бы смотрят все, но видит – никто. И при этом – отпечаток в автоматонской памяти останется нестираемый. Хуже, чем перманентный маркер. У Ричарда стойкое ощущение, что родители все это время наслаждаются кино.       Как он целует Рэна в парке, при всех.       Как он целует его в подъезде, сидя на грязных ступенях.       Как он целует его в кинотеатре, под живую игру реальных актеров.       Как он пишет красным маркером на двери в родительскую спальню: «Р+Р». Как он шепчет «люблю тебя» и к ужасу матери и ярости отца окончательно принимает это. Эти отношения спасателя и утопающего. Этот протест в самом себе.       Как он целует его в кафе, ожидая латте.       Как он целует его в университетском туалете, во время пар.       Как он целует его у себя дома, прямо под носом родителей.       И Ричард пишет «Р+Р» и обводит в сердечко. Чтобы родители смотрели и не понимали: что это значит?       Любовь?