Маньяк из тиндера, у кошмаров твои руки

Арсений планировал проснуться в объятиях Антона и, сложив на него ноги, долго нежиться в кровати, обсуждать, какую они заведут собаку, когда будут жить вместе, и кто будет с ней гулять утром, а кто по вечерам. Хотелось немного побыть любимым мальчиком, покапризничать, хватая Антона за ноги, когда он под звон разрывающегося телефона встанет, поцелует его в нос и уедет на работу, оставив на целый день в своём доме. О боже, да, Антон живёт в частном доме! Вчера Арсений так обрадовался, когда увидел аккуратный дворик за высоким железным забором. Здесь можно жарить шашлык и пить чай в грозу на веранде, когда придёт весна, а летом загорать ню и не бояться, что кто-то с улицы будет подглядывать – ограда непреступная, как настоящая крепость. И окна большие, в пол, за темными шторами. Арсений нажился в серых питерских коммуналках, и живой свет вызывает если не дикий восторг, то, как минимум, простую человеческую радость, но все планы пошли по пизде. Проснулся Арс один, на обшарпанных досках пола, съёжившись от холода и боли в черепушке. Кажется, будто мозг рассверлен ржавыми саморезами: голова не просто гудит, она тяжело вибрирует на напряжённых мышцах шеи. Неудивительно. Удивительно, что шея не сломалась от удара, и позвоночник не просыпался в ботинки. В попытке прощупать, нет ли вывиха, Арсений нащупал выступающий позвонок чуть ниже шеи. Он всегда так торчал или пора оформлять инвалидность? Маленькая темная комнатка, похожая изнутри на кладовку, давит почти физически. Арсений ощущает, как серые стены со скрипом складываются, вытесняя кислород, и вжимает себя в угол, чтобы они не упали на него. Желтоватый свет, проникающий из щели под дверью, подсвечивает торчащие из досок шляпки гвоздей и поднятые щепки в пустотах между деревянными полосами на полу. На ладони после попытки подняться остался мелоподобный налёт. Видимо, поэтому так пахнет известью – ей покрашены стены. Ремонт в этой убогой комнатушке Арсения волнует меньше всего. Он просто хочет домой, в убогую однушку с кроватью на втором этаже, куда он так не хотел возвращаться вчерашним вечером. В виски гадко долбит кровь, сбивается дыхание, и Попов скукоживается, обнимая голые коленки, втискивает между голенью и бедром ледяные пальцы. Он голый, в одних трусах, от которых тепла не больше, чем от лампочки на гирлянде посреди леса. А говорила мама – надень с начёсом, не морозь цыплят. Блять, мама! Он обещал позвонить утром, обсудить план действий на новогодние каникулы, билеты взять на поезд до родного Омска. Мама волнуется, наверное. Боже, мама, вспомни про него, вызови полицию. Куда? Да куда-нибудь! Подними тревогу, ты же так всегда в детстве делала, когда Арсений с друзьями загуливался, оставив телефон на скамейке в фойе школы. Его всегда с участковыми и собаками искали, и всегда находили, даже если на другом конце города, даже если в заброшенном гараже, даже за птицефабрикой. Значит и сейчас найдут! Правда, ему уже давно не десять лет, и живет он не в пригороде Омска, а в огромном городе, если его из него еще не вывезли. Он же сказал, что взрослый, уехал учиться в Петербург, сам снял квартиру, сам как-то прожил полгода. Похоже, это были его последние шесть месяцев жизни. Эта мысль пускает в руки тремор, и Арс, пытаясь не впадать в панику, плотнее к себе жмёт колени, тычется в них лбом. Очень хочется верить, что эта комнатка не станет его могилой, и он найдётся, он еще увидит и маму, и отца, и всех остальных родственников за праздничным столом. Или просто увидит хоть когда-нибудь своими глазами, а не во сне. Думать не хочется. Арсений знает, что сразу начнется бешеная паника, поэтому с усилием вытаскивает на бегущую строку перед глазами всё, что может найти на просторах памяти: формулу нахождения факториалов, названия всех птиц на «С», размер обуви одногруппницы Милки, количество страниц в последнем реферате, статистику жертв маньяков, случайно увиденную в скандальном новостном канале… Вот её, наверное, вспоминать не нужно было. Стоило подумать о цифрах, аккуратно уложенных в табличку смертности, и сразу застучали друг о друга зубы, прикусывая то губы, то щеки изнутри. Арсений очень не хочет умирать. Пальцы больно сжали взмокшую от волнения кожу бёдер, и Попов зажмурился, надеясь, что с периферии рассосётся изображение его собственного трупа, прикованного к каменной стене ржавыми наручниками. Внутренний педант подметил – стены тут бетонные. Несостыковочка! И тут же внутри сознания серые камни заменились на обшарпанный белёсый монолит. Не полегчало. Арсений натружно сглотнул, и слюна плёночкой застыла в горле. Пить хочется. А где он вообще? Он был у Антона, искал в холодильнике вино, и вдруг удар, замыленный силуэт, засвеченный из-за яркого света кухонной лампочки за его головой, и густая, тягучая темнота, которая сейчас только немного разбавилась тонкой полосочкой света снаружи. Кто его мог приложить сзади?.. ну не Антон же! Он не стал бы. Он такой милый, добрый, нежный… Где-то за дверью зашебуршались и закопошились чьи-то ноги. — Эй! — закричал Арс, вытащив голову из плеч, — Помогите, кто-нибудь! — Твою ж душу, Арсений!? — человек с той стороны настежь раскрыл дверь, влетел в коморку, — Я тебя всю ночь ищу! Попов растопыренными пальцами отгородился от вспышки света из коридора, но белки все равно зажгло. Человек взъерошен и изрядно потрёпан, будто ночью бегал по округе в поисках сбежавшего ребёнка. — Антон? — что-то внутри радостно ёкает, и Арсений рывком отдирает себя от стены, почти падает Шастуну в руки – затёкшие ноги не держат, колени, будто у кузнечика, норовят выгнуться в обратную сторону, — Антон!       — Какой ты холодный! — Шастун крепче жмёт его к себе, нащупывает губами лоб, будто измеряя температуру. Арсений плотнее втискивается в объятия, трётся холодным носом о колючую щёку, и Антон выдыхает с облегчением, — Я думал, ты сбежал.       — Не сбежал я, — Арс вдруг неожиданно для самого себя всхлипывает, вытирает запястьем сопли, — Я доставал вино, как ты и сказал, и меня по голове чем-то как ёб!.. — и вдруг все слова, мысли, звуки засыхают на связках. Тук.       Сердце вдруг оказывается под горлом. Дома больше никого не было. Тук.        Арсений видел, как Антон закрыл все двери на ключ. В гланды тут же упирается и желудок. Тук.       Антон знал, что он будет стоять спиной к двери, пока копошится в холодильнике. Ребра сжимаются на лёгких тугими оковами.             Бам.       Щебенкой в висок прилетает осознание и криво скользит по бороздкам мозга. Плечи дергаются, скидывая чужие руки, и Арсений толкает Шастуна в грудь, на поролоновых ногах отшатывается назад и пятится к стене.       — Это был ты…       — Что? О чём ты? — из-за света в коридоре Антон мылится и темнеет, превращаясь в хорошо запомнившийся силуэт.       — Это был ты! — Арсений глотает всхлип, давится им, и отступает, шаркает по деревянному полу, цепляя занозы босыми стопами, — С-сволочь…       — Сень, ты не в себе, — Шастун аккуратно шагает ближе, подняв раскрытые ладони, — Это из-за удара. Нужно вызвать скорую и полицию. Хорошо?       — Антон, отпусти меня, а?.. — спина уже прижалась к стене, дальше бежать некуда. Комнатка узкая, проскользнуть мимо Антона он не сможет, — Я никому ничего не расскажу, обещаю, — но глаза суетливо забегали по неосвещённым углам, в поисках того, чем можно защититься. Ничего нет. Совсем ничего. Только тенёты слабо поблескивают, покачиваясь от сквозняка. Арсений сразу понял, насколько мал шанс спастись, а сейчас он окончательно растворился в воздухе, и от безысходности осталось только умолять, — Я клянусь..! — коленки подкосились совсем, и Арсений шатнулся, схватившись за стену.       — Чего не расскажешь? В чем клянёшься? Я ничего не сделал, — Антон дергается вместе с ним, подхватывает за рёбра, обеспокоенно сводит домиком брови, и вдруг ухмыляется, обнажая зубы, — Пока не сделал. Но обязательно сделаю, раз тебе так хочется.       Арс старается выскользнуть, но не выходит – Антон крепко вцепился в него и вжал в стену, ухватившись за шею выше кадыка.       — Начнём с простого – я насажу твою милую головку на свой член, — пальцы тугим кольцом сомкнулись под подбородком и сжали шею, сминая кожу, — и протолкну его так глубоко в глотку, что ты начнёшь задыхаться, в судорогах пуская слюни.       Арсений в оцепенении вхолостую хватает ртом воздух, но вдохнуть не может. Глаза Шастуна в полумраке кажутся почти чёрными, без белка, только с тоненькими мутными бликами, образовывающими новые зрачки поверх настоящих, будто у кобры, с упоением накачивающей ядом жертву.       — Это ненормально! — хрипит Попов, пытаясь хоть немного ослабить его хватку, впивается ногтями в жилистые запястья, — Отпусти!       — Что ненормально? — Антон с искренним непониманием наклоняет голову влево, наигранно наивно хлопая блядскими пушистыми ресницами, плотнее сдавливает горло и перекрывает кислород так, чтобы Арсений в его руках не успел отключиться, но повис на грани сознания и его отсутствия, ощущая, как цена его жизни в руках Шастуна ежесекундно мельчает.       Арсений извивается: трахея с каждым новым его рывком похрустывает, и в итоге Арс сдается: Шастун впечатал его в бетон одной рукой и, очевидно, второй без особых усилий впихнет его в мелкие поры голой белёной стены.       Безысходность раскалёнными щипцами кусает мясо, скручивает в узел кишки, потрошит желудок. Жить хочется. Пожалуйста, очень хочется!       — Вот это «ненормально», — что-то щёлкает из кармана и холодно тычется в живот. Арсений замирает: не нужно быть гением, чтобы догадаться – перочинный нож, направленный в печень, не сулит ему счастливой и долгой жизни. Очевидно, Антон не блефует. Он выдыхает на ухо, и холодная Арсеньевская кожа покрывается мурашками: они от шеи текут вдоль плеч, колют спину, окутывая гнутой, узловатой проволокой лопатки и позвоночник, — Вот это, — лезвие легко рассекает кожу вдоль ребра, и Арсению кажется, что оно уже скребёт кости, проткнув мясо, — тоже «ненормально». И когда я воткну его в твою печень, а потом проверну, перемалывая её в паштет – вот это будет «ненормально».       Арс давит сквозь скрежет связок писк, вцепившись в руку Антона, чтобы не позволить протолкнуть острие глубже.       Бесполезно.       От страха трясётся всё: бесперебойно стучат зубы, дрожат колени, от множества спазмов дико болит голова, а Антон горячо дышит прямо в лицо, смешивая их дыхания в единый душный клубок. Здесь и так было нечем дышать, а теперь, с пережатой трахеей, Арсений уверен, что уже через несколько секунд от боли и ужаса потеряет сознание. Он сам умоляет об этом, немо шевеля синеющими губами, чтобы не почувствовать, как его органы наматываются на катушку ножовой рукояти, но молитвы сквозь хрип не разбирает даже Шастун. Порез жжёт, кровь тонкой струйкой стекает по обнажённому животу и мерзко щекочет, обтекая волоски. Шастун цепляет край плоти заточенным кончиком, ювелирно точно отделяет лоскуток бледной кожи от мяса, ослабив хватку на горле, чтобы услышать, как Арсений взвизгнет и закашляется, станет молить о пощаде, теряя голос и последние капли гордости.       — Стой! — всё происходит именно так, как запланировал Шастун: Арсений втягивает живот, вминает позвоночник в стену, пытаясь отодвинуться от лезвия, — не нужно, пожалуйста, — сквозь кашель и скрежет напряжённых связок с трудом просачиваются мятые звуки, — я сделаю всё! Сделаю, сделаю! — он жмурится, и слезы мутными каплями повисают на ресницах.       Антон складывает нож, слизнув с лезвия пока тёплую кровь, и с усилием давит на плечи Попова, вынуждая встать на колени.       Арсений не глупый мальчик. Глупый, ладно. Умный бы не согласился на секс на первом свидании, но последовательность действий ему ясна: чтобы Антон трахнул его в ро… Передёргивает даже от мысли. Чтобы Антон осуществил задуманное, нужно снять с него джинсы.       — Зубками, — скалится Антон, проталкивая между плотно сжатых губ палец, чтобы оценить, видимо, резцы или клыки, — А то выбью, — улыбается до отвратительного мило, как вчера в кафе, и Арсения передергивает. Он смотрит исподлобья на длинную фигуру, расплывающуюся из-за еще невыплаканных слёз, и не может сопоставить вчерашнего галантного молодого человека, купившего ему тирамису и подарившего плюшевую лисичку, с тем, кто стоит сейчас перед ним, на удивление терпеливо поглаживая в ожидании щеку большим пальцем, пока Арс не соберёт яйца в кулак и не займет рот делом, — Поторопись. Ты же хочешь сам жевать свою еду?       Попов зубами цепляет пуговицу, пытается языком протолкнуть ее в петлю, но джинсы новые, и идёт туго. Если он останется без зубов, будет смешно. Он только выровнял их, носил сраные брекеты, чтобы красиво улыбаться, а Антон сейчас может лишить его не только желания выражать радость, но и с этой способности вообще. Пуговица чудом поддается, кончик языка наощупь ползет по ширинке, резцы хватают замочек, и волшебным образом молния расстегивается. Арсений с облегчением выдыхает, будто именно теперь все должно пойти на лад.       Неловко.       Неловко и дико страшно. Вчера он бы и сам не стал отказываться от перспективы отсосать, но это при условии, что отказ не вёл бы к смерти. Само осознание этого как-то гасит все страстные порывы.       Ледяные пальцы сжимают джинсу на бёдрах, и Арсений нащупывает почти твёрдый член губами, нервно сглатывает. Он до конца свято верил, что «товарищ» у Антона поменьше. Вряд ли психопат ограничится оральным сексом, его же и задница Попова наверняка интересует. А вот задница в проникновении теперь заинтересована меньше всего. Арсений хоть и насмотрен порно и с сюжетом, и без, как-то хотелось в первый раз ощущать в себе что-то помягче и поменьше, чем полукилометровый шланг, а член Антона именно так и ощущается, хотя, по сути, неё намного отличается от размера, который, как Арсений был уверен, вполне комфортен. Комфортен дома, за экраном телефона, но не в каком-то полу-подвальном помещении, когда не гарантировано никакой безопасности: ни психологической, ни жопной.       Антон, видимо, утомлённый долгой прелюдией, стягивает резинку трусов ниже тазовых костей, подбирает член в руку и тычет Арсению чуть ли не в нос. Ну, зубы им, наверное, выбивать он не станет… По крайней мере, Арсений хочет в это верить.       — А.       — Ч-чего?..       — «А» скажи, — Попов растерянно хлопает глазами, вжимая голову в плечи, и Антон рычит, шлёпая головкой по дрогнувшим губам, — Да рот, блять, открой!       Арсений открывает, и член жарко и мягко, но почему-то очень противно вкатывается в рот. Антон ощущает, как упирается головкой в тёплую мякоть – Арс не позволяет зайти глубже, напрягает язык и горло. Бесит. Блять, неужели так сложно понять, что Шастун не будет терпеть непослушания? Вроде не тупой, но такой дурак.       — Давай, бери глубже, — Антон сжимает щеки под скулами, вынуждает шире открыть рот и вскальзывает в горло, блаженно морщась, когда невнятно булькнувший от удивления Арсений по неосторожности касается члена зубами. Шастун впутывает пальцы в волосы, прижимает голову к себе, впечатывает в лобок носом, и Арс глотает потёкшие сопли, сжимая во вспотевших ладонях шастуновские колени. Он отрезвляюще легонько хлопает по щеке длинными пальцами, — Расслабься. Тебе это нравится. Ты ведь и сам этого хотел. Разве нет?       Арсений хотел бы мотнуть головой, хоть как-то выразить свой протест, но Антон держит, натянув волосы на затылке так, что кажется, ещё рывок, и скальп слезет с черепа. Этот ублюдок правда думает, что Арсу нравится и он только играет гримасу боли, или издевается нарочно?       Гланды, сжимающиеся от желания блевать, склизко обхватывают член.       — Стошнит – заставлю сожрать, что выблевал, — сквозь оскал цедит Шастун и в предвкушении запрокидывает назад голову, — О да, малыш, втяни-ка щёчки, — он рывком подаёт таз вперёд, проталкивая член глубже в глотку, и сразу тянет назад, ухмыляясь, — Ты быстро сломаешься.       «Сломаюсь?» — успевает подумать Арсений, до того, как головка перекрывает дыхание.       Разве его нужно было сломать? За что? Месть? Разве он сделал что-то плохое? Кому? Самое ужасная аморальщина, которую Арсений совершил за жизнь – обматерил наглую старуху на кассе, когда она «случайно» скинула половину его продуктов с ленты локтем. Разве за это его нужно мучить? Если и да, то этим должен заниматься не Антон.       Из раздумий вытягивает ноющая боль в челюсти. Она тянется муторно и гадко, как если бы при слабой местной анестезии тянули клешнями зуб. Держать рот открытым так долго Арсений не привык, особенно, когда в нем не дюжих размеров хуй, так и норовящий проткнуть ему глотку насквозь и выйти через затылок, выбив позвонок. Откусить бы его, швырнуть Антону в лицо, чтобы кровища разбрызгалась по его самодовольной роже. Может, он даже мозгами двинется от боли, и Арсений успеет убежать? Плевать, что голый, плевать, что зима. Открытая дверь в коридор так манит, что челюсти вдруг дрогнули почти неосознанно и куснули член у основания. Несильно, скорее рефлекторно, но Антон хрипло зарычал, отдёрнул его голову назад и с разлёту хлопнул по челюсти раскрытой ладонью. Сустав печально хрустнул, и Арсений завыл, скрючившись на полу. Он же даже не специально! А стоило. Может, получилось бы.       — Ах ты сука, — сквозь зубы рычит Шастун, снова хватая Арсения за растрепавшуюся чёлку, — Кусаешься, значит, — тянет к себе, отрывая от пола, — Надеешься, что это поможет?       Арсений мычит. Челюсть не смыкается, нижняя наискось сдвинута влево: головки суставов выбиты из суставных бугров. Больно. Очень больно! Место удара горит, и Попов даже отвлекается от возникшего в легких вакуума. Кричать не получается, и он скулит, пытаясь подняться, чтобы не вырвать волосы к чёртовой матери, а Антон встряхивает, роняет на пол, бьёт затылком о трухлявые доски, царапая череп шляпкой гвоздя, взбирается на него сверху тяжёлой тушей.       — Ты, сука, думаешь, что откусишь мне член, — пальцы снова смыкаются на шее, под ними мнется, краснеет, почти трещит кожа. Минута, может, две, и Арсений задохнется. Может, Антон сломает ему шею? Было бы лучше, наверное. Арсений слышал, как долго умирают люди от удушья. И в фильмах видел, как долго бьются в конвульсиях повешенные. Умирать страшно. Умирать в муках – ещё страшнее, — и ничего тебе за это не будет?!       — Не… — сил говорить нет, возможности тоже. Руки безвольно раскидываются в стороны, запястья гремят о пол, и сознание мигает перегорающей лампочкой.       Спектакль окончен. Хеппи энда не будет.       — Заткнись, — лает Шастун, встряхивая обмякшее тело, — Я могу убить тебя в любой момент. Ты понимаешь? — тянет за подбородок, наклоняя голову, изображая кивок, и Арсений стонет – больно, — А могу долго-долго мучить, выпотрошить, зашить обратно, натянуть на манекен как чучело, а когда надоешь – выбросить в лесу или лучше в коробочке отнести к твоей квартире, чтобы родители нашли и обрадовались, — голос искусственно меняется на такой, каким обычно разговаривают с котятами, детьми, чем-то маленьким и милым, с чем привычно сюсюкаться, — Конечно понимаешь, — влажными губами целует в скулу, крыло носа, перекосившиеся приоткрытые губы, — И, блять, все равно делаешь глупости! — он резким движением хрустит его челюстью, ухватив за подбородок и вдавив его вниз. Челюсть встаёт на место, но адская боль волной окатывает тело, растекается глубже мышц, в вены и сосуды. Кажется, что занемело всё во рту: не двигается язык, не смыкаются губы, слезы затекают в уши и мерзко в них хлюпают. Антон расставляет колени шире, в стороны от плеч Арсения, пододвигается к груди, — Надо быть послушным мальчиком, — улыбается он, шлёпая ещё не высохшей головкой по дрожащим губам, растягивая ниточки слюны, — Открой ротик пошире. Живо.       Арс силится хоть как-то двинуться, но не может.       Не может он. Не может, блять!       Ему больно.       Больно до того, что на ногах поджимаются замерзшие пальцы.       Горло давит громкий мокрый всхлип, проглатывая слизь, радужки на красных белках мечутся, прячутся за дрожащими веками, и рука тянется к лицу, чтобы открыть рот искусственно. Блять, он даже подумать не мог, что всё сложится именно так. Даже в самом страшном кошмаре Арсений не представлял, что его наивная голова попадёт в такую жуткую передрягу. Челюсти размыкаются с еле слышным хрустом, и член опять толкается в рот, скользит по расплывшемуся по нижнему нёбу языку, раздвигает раздражённые гланды и ныряет в глотку. Антон упирается руками в стену, пыхтит, ритмично вдалбливаясь в неё, о чем-то своём смеется.       Сука. Сука. Сука!       Когда же это кончится?.. Болит всё. Вся голова. Язык, нёба, горло, мозг, зарёваные глаза, заложенный нос, уши, из которых уже струйками на пол вытекают и впитываются слезы. И нет от этой боли никакого спасения.       Чавканье слюны во рту скачет внутри черепа эхом, разрушая кости и нейронные связи. Разум все никак не отлетит, и Арсений осмысливает каждое движение, бессильно прикрыв глаза, чтобы не видеть над собой массивное, пышущее гадким жаром тело. Плечи, зажатые коленями Антона, вспотели. Признаться, Арсений вспотел весь, и за секунду остыл – холодный и липкий он чувствует каждую щепку на полу спиной и задницей, регулярно ощущает затылком при толчках торчащий гвоздь. Он царапает кожу, и кажется, будто уже отдирает её с черепа, но страшно даже шевельнуться.       Мамочка, пожалуйста, вспомни про ребёнка, подними на уши весь Питер. Кто-нибудь же наверняка должен его спасти! Грустно только, что процент историй о жертвах со счастливым финалом ничтожно мал, по сравнению с теми, что кончились смертью.       Антон с рыком кончает в гланды и, с упоением поджав губы, изнутри размазывает сперму по щекам и нёбу. Вынутый изо рта член вытирает головку о растрескавшиеся губы и заботливым образом заправляется обратно в джинсы.       — Глотай, — Шастун зажимает Арсению рот ладонью и ждёт, умастившись у него на груди. Тяжело, несмотря на то что давит он не всем весом. Давит не Антон, давит ощущение собственной ничтожности.       Арсений с усилием проталкивает густую смесь слюны и спермы в горло, и вдруг внутри саднит так, будто он проглотил собственный кадык. Несмотря на то, что Антон вполне живой, и сперма у него разумно горячая, по пищеводу она прокатилась ледяным комком, скребя стенки осколками. На языке мерзким послевкусием остаётся плёнка.       — Умница, — Антон убирает ладонь, напоследок хлопнув по распухшим губам, слизывает с пальцев капельки крови и улыбается – уголки треснули. Хотел бы Арсений хотя бы теперь спросить «за что?», но голос пропал, и силы пропали. В опустевшее горло потекла слизь из носа, смешалась с кровью разрывов гланд, — Ну, отдыхай, — усмехается Шастун, застёгивая штаны. Вот здорово сейчас было бы вдруг захлебнуться слюной, — завтра увидимся, — или глаза себе выколоть, — Спокойной ночи, — и умереть во сне.       Когда Антон ушёл, о себе вдруг напомнил надрез вдоль рёбер, но было уже совсем наплевать. Жжёт.       Арсений не хотел умирать ещё полчаса назад, но теперь предпочёл бы быструю смерть долгим страданиям. И всё это, что только что с ним сделал Антон, думается ему, такая ничтожная мелочь в сравнении с тем, что будет дальше, что рыдать, беззвучно всхлипывая в локоть, становится стыдно, но держаться совсем не получается, и он сворачивается на холодном полу калачиком, забиваясь в самый безветренный угол.       И всё-таки остаётся смутная надежда – его, может быть, найдут ещё до того, как он станет безвольной зверюшкой в руках психопата. Только вот спорить с человеком, у которого есть нож, Арсений все равно не станет, а это значит только одно – шанс сохранить волю ничтожно мал.