Нити судьбы запутываются и переплетаются / The Threads Of Fate Tangle And Twist

Они пьют туалетное вино, чтобы отметить девятый месяц Кейтлин в Стиллуотере. Всё идет, как и ожидалось. Кейтлин успевает сделать два глотка, прежде чем её начинает рвать. Вай смеётся так сильно, что выпивка идёт у неё носом, а потом её тоже начинает выворачивать. Кейтлин с трудом находит в этом хоть что-то смешное, пока Вай не хватает бутылку и не делает ещё один глубокий глоток, ничему не научившись. В итоге они дрожат всю ночь, ужин забыт, тренировка отложена. Теперь Кейтлин может отжаться почти треть от того, что может Вай. Вай не знает, что они кладут в баланду – лучше спросить, чего они туда не кладут, – но это помогает Кейтлин нарастить немного крепких мышц. Она не совсем безнадёжный случай. В детстве она брала несколько уроков боевых искусств, быстро учится, хорошо слушает, умеет задавать правильные вопросы. Дни сливаются воедино. Жизнь в Стиллуотере идёт своим чередом, как и до Кейтлин, только теперь соседка Вай не трещит без умолку до самого утра. Вспыхивают драки. Вай ещё дважды попадает в карцер, и Кейтлин каждый раз её отчитывает. У них есть своё обычное место в комнате отдыха. Кейтлин сидит спиной к стене, перелистывая истрёпанную стопку книг рядом с собой, кромсая их ещё больше. Кейтлин читает четыре страницы, переворачивает на пятую и, усвоив слова, вырывает её. Она складывает вырванный лист в карман, не отрывая глаз от книги. Вай не знает, что она делает, и не спрашивает. Это не её дело. Иногда поболтать подходит 515-я. 322-я часто сидит рядом, наслаждаясь разговором, но не чувствуя необходимости в нём участвовать. Сегодня только они вдвоём. Кейтлин держит книгу ближе к лицу, чем обычно, как будто её действительно увлекло содержание, и Вай наблюдает, как уголок её рта дёргается. — Что-то не так? — спрашивает Вай. — Мне показалось, что ужин был немного недоварен, — монотонно говорит Кейтлин, а затем резко захлопывает книгу. Она смотрит на Вай с той же пристальностью, что и на слова в книге. Вай моргает, борясь с желанием вздрогнуть под этим пристальным взглядом, глядя в ответ в ясные голубые глаза Кейтлин. — Могу я чем-то помочь? — спрашивает Вай. — Я правда, знаешь ли, — говорит Кейтлин. Когда Вай больше ничего не говорит, она добавляет: — Дочь советницы. Кто стал бы врать об этом в таком месте? Это всё равно что нацепить себе мишень на спину. Вай поджимает губы. Она не понимает, почему Кейтлин говорит ей это сейчас. Их разговоры вращаются вокруг лучших способов нанесения ударов и тюремных сплетен, и они найдут сотню тем для разговора просто ради того, чтобы поговорить, не вдаваясь ни во что личное. Не упоминая о постепенно сжимающемся мире за стенами Стиллуотера. Вай не понимает. Ей насрать, основали ли родители Кейтлин Пилтовер: здесь, в каменном ящике, полном ящиков поменьше, все равны. — Ладно, — говорит Вай, понимая, что Кейтлин ждёт ответа. — Оглядываясь назад, я понимаю, как нелепо было афишировать такой факт. То, что мне верили, и то, что мне не верили, подвергало меня одинаковой опасности, — негромко произносит Кейтлин, отстранённо от собственных слов. — Но я искренне думала, что принадлежность к семье Кирамман защитит меня. Я думала, что пройдут считанные дни, прежде чем Совет ворвётся в тюрьму, освободив меня от оков, гарантируя, что я никогда больше не увижу камеру изнутри, и что все виновные будут сурово наказаны. Кейтлин снова хмыкает, как будто это слегка забавно. Её взгляд возвращается к странице. Вай теребит свои бинты, затягивая их на костяшках пальцев. Всегда легче думать, когда на руки что-то давит. Вай не знает, что значит быть членом Совета. Она не может постичь их власть, их богатство; все жители Пилтовера сливаются в одно целое, всё богатство и влияние аккуратно поделено между ними всеми. Ну. Почти всеми. — Ты, э-э, — говорит Вай, потирая большим пальцем засохшее пятно крови на костяшках. — Хочешь поговорить об этом? О том, как ты здесь оказалась? Кейтлин вырывает ещё одну страницу из книги и опускает её на колени. Её внимание рассеивается. Она впитывает шум вокруг, десятки заключённых, уговаривающих и угрожающих друг другу, играющих в карты неполными колодами, шепчущихся с надзирателями, засовывая им в карманы маленькие свёртки, как будто видит всё это в первый раз. — А ты бы хотела послушать? — Конечно. Не то чтобы у неё было занятие получше. — Боюсь, в этом нет ничего драматичного. Я просто зашла слишком далеко, слишком много о себе возомнила, о своём положении. Всю жизнь я была убеждена, что мне не нужно величие моего Дома, чтобы чего-то добиться в жизни, но как только случилась беда, я начала размахивать именем, как ножом. Тупым ножом, но всё же. — Кейтлин качает головой, снова переводя взгляд на Вай. — Я хотела ответов. Я получила их. И вот я здесь, единственная в Пилтовере, кто знает правду: мало того, что Силко причастен к недавнему распространению мерцания, так ещё и шериф Маркус у него на крючке. Кейтлин тоже размахивает другим именем, как ножом. Вай чувствует его у себя в животе – в чужом животе – холодно на полу, одна, лицо мокрое от слёз, с синяком от удара открытой ладонью… — Ты единственная, кто знает, что Силко заставил миротворцев работать на него? — спрашивает Вай напряжённым и ровным голосом. — Дерьмо. Могла бы избавить себя от всех этих раскопок много лет назад. Всё, что тебе нужно было сделать, это спросить любого здесь. Кейтлин вскидывает бровь. Вай готовится к шквалу вопросов: откуда она знает имя Силко? Встречалась ли она с ним? Смотрела ли она ему в глаза, поднимала ли кулаки, видела ли она, как он стоит с ножом в руке, возвышаясь, всё плывёт перед глазами, всё темнеет… — До чего же плохим миротворцем я была. Всё время это было у меня под носом, — бормочет Кейтлин. Пульс Вай подскакивает в горле. Она почти упускает смысл слов Кейтлин. — Не надо, — шипит Вай. — Не говори так. Ты не была одной из них. Кейтлин запускает руку в волосы, теперь уже более длинные, и вздыхает. — К сожалению, была. Один из моих лучших поступков... Вай закрывает Кейтлин рот рукой, прежде чем та успевает снова произнести это слово. Прежде чем ещё одна душа услышит её и сделает мишенью своей бесплодной мести. Глаза Кейтлин расширяются. Они нарушают негласное правило. Они не прикасаются друг к другу, не здесь. Не в комнате отдыха, не в столовой, не в коридорах. Не тогда, когда между ними нет железных прутьев. Глубокой ночью, когда не приходит сон, они лежат на полу и тянутся друг к другу через решётку, пальцы сплетаются. Темнота поглощает все смыслы, не оставляя и намёка на что-то большее. — Ты врёшь. Ты херово врёшь, Кексик. Дочь советницы никак не могла быть миротворцем, — медленно говорит Вай. — У тебя только одна попытка, так что делай свой выбор. Делай выбор, который не приведёт к тому, что тебя придушат в очереди за жратвой. Понимание затуманивает глаза Кейтлин. Страх, которого Вай не видела в них уже несколько месяцев, возвращается, не рассеиваясь, даже когда Вай медленно убирает руку. Ноздри Вай раздуваются. Она старается дышать ровно, не собирается же она хрипеть, как чёртов миротворец, вдыхая и выдыхая через намордник, боясь малейшей струйки воздуха. — Ты права, — медленно говорит Кейтлин, собирая воедино осколки паники. — Ты права. Я лгу. Пытаюсь выставить себя тем, кем не являюсь; пытаюсь понять, сработает ли это лучше, чем заявление о том, что я дочь советницы. Вай медленно кивает. Никто в Стиллуотере не дал бы Кейтлин и минуты покоя, если бы узнал правду. А это правда. Она застревает у Вай в горле, как тюремное варево, пробирает холодом насквозь. Какого хера она вообще начала разговаривать с этой чёртовой пилтовкой? Она не может остановиться. Она придвигается ближе, понижая голос. — Что? Не хватило власти от статуса дочери советницы? Нужно было взять дело в свои руки? — спрашивает Вай, зная, как это звучит. Зная, что Кейтлин этого заслуживает. — Лучше надейся, что здесь нет знакомых лиц. Кейтлин ощетинивается. Она вздрагивает, как будто Вай прижала её к кафельной стене в душе и занесла кулак. — Дело не в этом. Я понимаю, что ты злишься, Вай. Я понимаю, почему ты злишься. Я в том же положении, что и ты. Буквально, к тому же. Именно коррупция миротворцев, на самом высоком уровне, привела меня сюда. Я всё это время работала против этого, хотя и изнутри, сама того не зная, — тихо говорит Кейтлин. У неё было девять месяцев, чтобы сформулировать это красноречиво. — Не представляю, о чём думал Маркус. Только о том, что если бы меня убили и нашли моё тело, то возникли бы вопросы. Проще объяснить пропажу Кирамман, чем её смерть, особенно когда ты сам ведёшь расследование о ее исчезновении. Только когда голос Кейтлин пересыхает и ломается, Вай понимает, что та не пытается её унизить, не ищет способа поставить её на место. Дело не в верхах и низах. Дело не в миротворцах и не в том, кого они растоптали своими сапогами. Кейтлин хочет рассказать ей, поделиться этой частью себя с Вай, и это ещё хуже. — Зачем ты это сделала? Зачем ты вступила в их ряды? — спрашивает Вай. Она слышит свой голос. Он не сильно отличается от того, который она всегда использовала в Стиллуотере, но ей он не нравится. — Не по тем причинам, о которых ты думаешь, хотя многие из них были наивными. Глупыми. У меня всегда был острый глаз на детали, естественное стремление решать головоломки. Я не встречала загадки, до сути которой не могла бы докопаться. Не хочу хвастаться, но при всём образовании, которое дало мне моё привилегированное положение в обществе, при всех частных репетиторах и внеклассных занятиях, которые я перенесла, ничто другое не имело для меня такого смысла. На самом деле, это кажется совершенно очевидным: если у меня есть талант к раскрытию дел, я должна посвятить себя этому занятию, — говорит Кейтлин. — То есть ты хочешь раскрывать преступления? И всё? — Звучит не очень грандиозно, да? Моя мать, конечно, была не в восторге от моего неподобающего выбора профессии, — говорит Кейтлин. — Моё желание окончательно сформировалось, когда я была подростком. Лет в шестнадцать. Произошло нападение на одну из мастерских моей семьи, предположительно, группировкой из Нижнего города. Примерно в то же время при исполнении служебных обязанностей погибла шериф Грейсон, и я так и не получила ответов. Я так и не узнала, что с ней случилось и как всё это было связано. Полагаю, какая-то часть меня всегда надеялась, что именно я раскрою это глухое дело. Боюсь, это было ещё одно заблуждение. Вай даёт Кейтлин выговориться. У неё нет другого выбора. Вай – холст, Кейтлин – мастихин. Вот мастерская, её трофеи, которые можно забрать, пульсация в венах, азарт от хорошо выполненной работы, голоса в коридоре, грохот двери. Взрыв, вспышка синего и серого. Беспорядки в Нижнем городе, улицы, заполненные миротворцами. Низкий голос Грейсон, нога Вай дёргается, дёргается, ожидая, когда её утащат в Стиллуотер, ставя других на первое место, всегда ставя их на первое место. Эта тварь, вырывающаяся из Декарда, Декард, разрывающийся изнутри, Грейсон, разорванная на части, размазанная по земле, по стенам, перекрывая весь свет из окон… И она, здесь, пять лет, десять месяцев и семнадцать дней бесконечного срока, потому что грёбаным Кирамманам нужны были ответы. Нужен был козёл отпущения. Вай встаёт на ноги. — Вай? — спрашивает Кейтлин, глядя на неё снизу вверх. Кулаки Вай сжимаются. Она провела так много бессонных ночей, задаваясь вопросом, превратил ли её Стиллуотер в животное, с одними рефлексами, способное только драться и неспособное убежать, или она всегда была такой. Вбили ли в неё насилие, или оно всегда было у неё в костном мозге? Гребаная Кейтлин Кирамман годится на ещё одно дело; она даёт ей ответ. Ни то, ни другое. Вай всё контролирует. Она всегда всё контролировала. Она бы ни за что не смогла отойти от Кейтлин, не размазав её по дальней стене, если бы не всегда контролировала свои собственные кулаки.

*

Вай нужно держаться подальше от Кейтлин. Это было неизбежно, и неразумно слишком сближаться с кем-то в Стиллуотере. Так легко использовать друг друга. Вай многому научила Кейтлин, и ей больше нечего ей дать. Вай проводит вечера спиной к камере Кейтлин, работая над своими татуировками, выводя жирные рубленые узоры на руках. Кейтлин пыхтит, выполняя приседания, отжимания, сражаясь с воздухом, и не пытается с ней заговорить. Не после третьего дня. Вай сидит одна в столовой. Хорошо вернуться к старым привычкам. Она трахается с девчонкой в душе, не зная ни её номера, ни тем более имени, и, вероятно, не смогла бы опознать её в шеренге. В тот же день она устраивает потасовку и получает жалкие три дня в карцере. Шесть дней спустя Кейтлин ввязывается в драку в столовой. Вай понятия не имеет, чем она разозлила 294-ю, но та бьёт Кейтлин кулаком в челюсть и прикладывает её головой об стол. Вай отламывает кусок от своего обеда и пытается разгрызть кирпич, который им подали на ужин, задними зубами. Кейтлин реагирует молниеносно. Кто-то улюлюкает, когда она вырывается, подсекает ногой 294-ю и использует свой вес против неё, прижимая её к столу, вывернув руку за спину. Чёртовы миротворцы. Все одинаковые. Надзиратели подбегают, растаскивая их. Левая сторона лица Кейтлин багровеет, глаз превратился в щёлку. Вай выковыривает еду из зубов. Вечером Кейтлин нет в камере. Её нет и следующие четыре дня. Вай не сводит глаз с пустой койки, просто на всякий случай. Кейтлин возвращается глубокой ночью. Глаза тёмные, волосы спутаны. Она ничего не говорит, просто сидит в углу камеры, прижав ладонь к распухшей щеке. Вай отворачивается, зажмурив глаза, и не спит. В последнее время стало трудно. Любой сон, кроме короткого, кажется опасным, кажется открытой дверью, а у Вай не было доступа к дверям уже пять лет, одиннадцать месяцев и восемь дней. В часы бодрствования её разум перебирает мысли, которые не для неё; они её, в этом нет сомнений, но она к ним не готова. Они беззвучно эхом отдаются в её голове. Она бьёт кулаком в заднюю стену камеры, заставляя костяшки пальцев встретиться с камнем сквозь бинты. Стук, стук, стук заполняет её разум, закрывает дверь, и она тяжело дышит, преодолевая границы, которых не существует в Стиллуотере. Проходит два дня после возвращения Кейтлин, прежде чем Вай проваливается в сон. Дело случая; она просто измотала себя безжалостными тренировками. Глаза закрываются. Дверь открывается. Есть цвета, которых нет в Стиллуотере, цвета, которые Вай не забыла за всё это время; на самом деле, всё, что изменилось, – это её тело. Всё в её голове застряло там же, где и было, глубоко в Переулках, в грязи, в неоновых огнях, в неоновых лицах… — Вай? Маленькие синие камни катятся в руке, которая меньше, чем у Вай. Ограненные самоцветы поблёскивают в мерцающем свете подвала. Дверь открывается. Приходят миротворцы. Вай пробирается сквозь половицы, сквозь воду, всплывая ногами на гофрированную сталь моста, тело отяжелело от всего дерьма, через которое её протащили, от бетона, придавившего её, от слёз, прут, прошедший насквозь… очки, забрызганные… на мосту, массивном, рушащемся, рёбра расходятся, лёгкие отказывают… — Вай? Вай! — …выглядит такой счастливой, такой гордой, от обезьяньего черепа осталась только челюсть, оторванная, и всё животное, мерзкое и мерцающее поднимается в её груди, в её горле, топит её, она замахивается кулаком и… — 516! Вай резко просыпается, выпрямившись на койке. Её тело не вписывается в стагнацию Стиллуотера, в убежище ночи, которое никогда не длится долго. Она вся в поту, каждый вздох царапает горло, и в её груди не хватает места для воздуха, который ей нужен, не говоря уже обо всём, что корчится внутри. Она запускает пальцы в волосы. Закройте дверь, закройте чёртову дверь. Заприте её за всё, что она сделала, выбросьте ключ; держите её здесь, держите дверь закрытой, не пускайте сны. 516. Конечно, только номер вырывает её из снов. Только угроза очередного избиения приводит её в чувство. Вот только это Кейтлин прижалась к решётке, пальцы крепко обхватили прутья, зовёт её. Кейтлин с лицом, полным жалости, как будто всё это не жалко, Кейтлин с… 108. 108-я вцепилась в решётку, как будто может раздвинуть её, как будто может добраться до Вай. Вай опускается обратно на скамью. Она обхватывает голову руками, закрывая уши, и не слышит, как 108-я снова зовёт её по имени или номеру.

*

— Выглядишь как дерьмо, — говорит 515-я, набивая рот баландой. — Плохо спишь? — М-м, — отвечает Вай, пережёвывая обед четвёртого дня. — Хочешь, я достану тебе что-нибудь от этого? Таблетки? — предлагает 515-я. Она милая девчонка. Вообще-то, 515-я на несколько лет старше Вай, но у неё всегда такая лёгкая походка. Она выросла, работая в шахтах, младшая из восьми детей, и не думает, что родители уже заметили ее отсутствие. Вай обдумывает предложение. — Не, нахер. Они мне сны портят, — говорит она. — О, ну да, это вообще. Это прям проблема цели и средств. Надо баланс держать. — М-м. 108-я сидит на другом конце столовой. Она прижимает руку к челюсти, как обычно, и ест только одной стороной рта. На полпути к концу трапезы она выливает остатки воды на еду, чтобы размягчить её. Она нерешительно откусывает, морщась. — Хочешь сходить в душ? Найти симпатичную девчонку? — говорит 515-я. — Я могу постоять на стрёме. У Вай раскалывается голова от бессонных ночей. Она скрипит зубами. — Не. — Хочешь пойти в душ со мной? Да ладно тебе, громила. Не могу смотреть, как ты тут киснешь. Вай смеётся и обнимает 515-ю за плечи. — Я в порядке. Просто нужно вздремнуть, вот и всё, — говорит она. 515-я хмыкает, не веря ей. За ту короткую секунду, что Вай отвела взгляд, 108-я исчезла. Остался только поднос, на котором всё ещё лежит половина её порции. Ну что за тупость. Вай встаёт, хватает поднос и доедает уже застывшую на нём жижу.

*

Вай в Стиллуотере уже шесть лет, ноль месяцев, ноль недель, ноль дней и тринадцать часов. Часы – это догадка, что-то, чем можно занять голову. День был точно таким же, как и любой другой в Стиллуотере, и вот наступил вечер, она сидит в своей камере, на койке, уставившись в никуда. Она думает заняться татуировками, но не может сосредоточиться. 108-я всё ещё сжимает щёку, тяжело выдыхая через нос, издавая время от времени прерывистые стоны. — Ты, блять, можешь заткнуться? — наконец срывается Вай. 108-я встречается с ней взглядом. Она не моргает. 108-я двигает челюстью, как будто сдерживает ответ, которого заслуживает Вай. В её глазах вспыхивает боль, от которой ещё несколько месяцев назад потекли бы слёзы. Не отводя взгляда, она сплёвывает. Цок, цок звук чего-то, отскочившего от пола, заставляет Вай оторвать от неё взгляд. Требуется мгновение, чтобы разглядеть что-либо на тёмном полу, но вот оно, едва перекатившееся на сторону 108-й. Один из её задних зубов. — Он у тебя во рту болтался с тех пор, как 294-я тебе врезала? — спрашивает Вай. — Что? Ждала, пока обратно прирастет? 108-я ничего не отвечает. Вай слишком хорошо знакомо то чувство облегчения, которое она испытывает. Её собственный язык шарит в пустотах во рту, касаясь рваных дёсен. Всё ещё прижимая руку к лицу, 108-я двигает челюстью. Она стонет, когда полностью открывает рот, затем перемещает хватку на челюсть, вручную открывая и закрывая рот. — Что? Ещё и язык выплюнула? 108-я сужает взгляд на Вай. Не прошло и года с момента её заключения, а 108-я уже не та дрожащая, осунувшаяся девушка, которую она встретила впервые, пытавшаяся спрятаться за волосами, путавшаяся в собственных словах. Вай могла бы гордиться этим, если бы в её мире нашлось место для гордости. — А. Так теперь ты хочешь поговорить, — говорит 108-я со своим идеальным, отрывистым пилтовским акцентом, всегда отталкивая её дальше, чем нужно, с решёткой между ними. — Честно говоря, Вай, на данный момент ты можешь пойти на хрен. Вай смеётся. Это не резкий и не грубый смех. В нём есть что-то близкое к радости. Она встаёт на ноги, вытягивает руки над головой и чувствует, как тяжесть собственной глупости тянет мышцы шеи. Блять. Она могла бы лечь обратно и проспать часа три-четыре. Может, даже не приснится ничего. — Я здесь уже шесть лет, — говорит Вай. — И? — И ничего. Шесть лет и ничего, — говорит Вай. — У меня годовщина. 108-я делает долгий выдох. Когда она говорит, её голос остаётся натянутым, и её дурацкий акцент никуда не девается. — Шесть лет. Не буду столь бестактной, чтобы поздравлять тебя. — Шесть лет. Не думала, что протяну первые шесть месяцев. И не хотела, — говорит Вай, хрустя шеей. — В последнее время виню в этом тебя. 108-я клюёт на наживку. — И почему же? Потому что я из Верхнего города, пилтовка, и, следовательно, несу ответственность за все невзгоды в твоём мире? Потому что миротворцы виноваты во всём, что пошло не так в твоей жизни, и теперь я несу за всё это ответственность? — спрашивает 108-я. — Ну, не во всём. Вы, ребята, в основном виноваты только в загрязнении Нижнего города, в неравенстве, в жестокости, в убийстве моих родителей, — говорит Вай, пожимая плечами, легко перечисляя свои аргументы. — Но я винила тебя. Тебя, Кирамман. Не пилтовку, не жительницу Верхнего города, не… кем ты там ещё себя считаешь. Тебя. 108-я встаёт на ноги. Она пересекает камеру и кладёт руку на решётку, прижимаясь лбом к тыльной стороне запястья. — И каким же образом, скажи на милость, я в этом виновата? Мы, может, и из разных миров, но сейчас мы в одинаковом положении, — говорит 108-я. — В одинаковом положении? Да ладно. Ты когда-нибудь замечала, что надзиратели никогда не стучатся в твою камеру, чтобы поболтать? Как будто им сказали этого не делать, — говорит Вай, отказываясь сокращать расстояние между ними. — То нападение на мастерскую твоей семьи? Пентхаус? Это была я. Я получила наводку, взялась за дело и откусила больше, чем могла проглотить. Это не было нападением. Это была кучка крыс из отстойников, искавших, что бы продать. Никто не должен был пострадать. Чёрт, да никто и не пострадал! — Но потом моя… она… произошёл взрыв. Одна из тех чёртовых безделушек, которых было полно в лаборатории. Мы выбрались оттуда, но Пилтоверу нужны были ответы. Совету нужен был кто-то, кого можно было бы сделать примером! И вот миротворцы рыскали по улицам, избивая до полусмерти людей, которые не хотели сдавать кучку детей, и что мне оставалось делать? Позволить им преследовать… позволить им забрать… Я отправила сообщение Грейсон. Сказала, что сдаюсь. Слова просачиваются сквозь её зубы. Дёсны саднит. Она столько раз прокручивала этот разговор с 108-й в голове, и он всегда был резким, прямым, окончательным. Её голос не дрожал. Она не расхаживала по камере, хватаясь руками за пустоту перед собой. — Так вот почему ты здесь? — шёпотом спрашивает 108-я. — Но ты сказала, что ты как я. Что в твоём деле ничего нет. — Конечно, не поэтому я здесь! Ты думаешь, я бы застряла здесь на шесть лет без ответов, без надежды, если бы сдалась и получила приговор? — выпаливает Вай. Её голос громче, громче, чем должен быть в клетке. — Хочешь знать, что случилось с Грейсон? С твоим шерифом? Её разорвал на части пацан, которому было нечего терять, чья жизнь стоила для него так мало, что он позволил какому-то уроду накачать себя мерцанием. — Люди, которые это сделали, которые оставили шерифа размазанной по полу, они… всё, что у меня осталось, они… блять. Последнее, что я видела, она… а потом я оказалась здесь. Я очнулась здесь, и прошло шесть грёбаных лет. Что ж, за ещё шесть, да? Ха, шесть. Как моё… как моё имя, как моё лицо. Это хорошо. Это очень смешно. Вай расхаживает по камере, наносит крепкий удар по задней стене, падает на колени, но в последний момент берёт себя в руки и начинает отжиматься. 108-я молчит. Она даже не бормочет «спасибо» за то, что тайна смерти её драгоценного шерифа наконец-то раскрыта; как и все топсайдеры, она ведёт себя так, как будто ей это положено. Пот течёт по лицу Вай. Мышцы спины горят и скручиваются. Она делает всё слишком быстро, слишком резко, но она уже на двадцати, двадцати пяти, тридцати, и если это не закончится тем, что она без сознания упадёт на пол, то по крайней мере её вырвет всем, что бурлит внутри. — Вай, — говорит 108-я, и, возможно, не в первый раз. Вай умеет не слышать то, чего не хочет. — Вай. Пожалуйста, ты бы… ты бы прекратила? Ты бы подошла сюда? Пожалуйста? Вай хрипит, падая на предплечья. Пот капает на каменный пол в нескольких дюймах от её лица. Голос 108-й тонкий, неуверенный. Он напоминает Вай её прерывистые извинения у душа. — Что? — огрызается Вай, поворачиваясь к ней. 108-я всё ещё стоит у решётки, обхватив её пальцами. — Подойди. Пожалуйста. Вай встаёт на ноги. Она откидывает волосы назад, влажные от пота, и гадает, не собирается ли 108-я её ударить. Она надеется, что та её ударит. Может, она выбьет ей что-нибудь ещё, кроме зуба. Может, Вай наконец-то усвоит урок, который ей пытались вбить шесть лет, ноль месяцев, ноль недель, ноль дней и тринадцать с чем-то часов. Вай встаёт перед решёткой. 108-я не плачет. Нет горячих, гневных слёз по шерифу Грейсон, обретшей кровавый покой спустя шесть лет. — Что? — требует Вай. — Ближе. Пожалуйста. Это что-то среднее между приказом и отчаянной мольбой. Вай делает шаг вперёд, носки упираются в прутья между ними, и смотрит, как 108-я поднимает руку. Она не вздрагивает. Блять, ей хочется, чтобы у существа, ползающего под её кожей, хватило животного инстинкта самосохранения, чтобы вздрогнуть, испугаться сломанных костей и выбитых зубов. 108-я прижимает прохладную ладонь к лицу Вай. Это не больно, от этого её голова не откидывается назад с силой, которой нет. Вай вздрагивает. — Я была там, — тихо выдыхает 108-я. — В день взрыва я была там. Я возвращалась в мастерскую с Джейсом, сгорая от нетерпения увидеть его последние проекты. Дверь не открывалась, поэтому Джейс попытался открыть её силой, крикнул, спрашивая, кто по ту сторону. Я была там, Вай. До взрыва между нами была только закрытая дверь. У Вай пересыхает во рту. 108-я была там. Все эти годы назад 108-я была едва ли дальше от неё, чем сейчас. Нет, нет – Кейтлин. Тогда она была Кейтлин, когда была свободна, когда была молода. Она и сейчас Кейтлин, даже если это уже не имеет того же веса. Даже если это больше не нарушает равновесие. — Ты была там? — хрипит Вай. Кейтлин кивает и кивает. Она подносит вторую руку к лицу Вай, пальцы касаются уголков её челюсти, большие пальцы очерчивают полумесяцы под глазами. — Я была там, по ту сторону. Мне так жаль, Вай. Ты права, что мы не равны, что я не могу понять, что ты пережила, — тихо говорит Кейтлин. — Я не знаю, через что ты прошла, я не потеряла и доли того, что потеряла ты, но ты всё ещё такая добрая, Вай. У тебя доброе сердце. Стиллуотер не отнял это у тебя. Я не думаю, что что-нибудь могло бы. Ты была готова пожертвовать собственной свободой, чтобы защитить кого-то, и ты – единственное, что поддерживало во мне жизнь здесь. Руки Кейтлин тёплые на её лице, крепкие и заземляющие, влажные от слёз. Вай громко шмыгает носом. Её плечи не дрожат, и она не вздрагивает. — Спасибо, что рассказала мне о Грейсон. Я знаю, что это ничего не изменит, и я знаю, что у тебя нет причин, нет обязательств верить мне, но если бы ты сдалась, если бы тебя привезли в Пилтовер ради извращённого понятия справедливости, чтобы успокоить мою семью… — Кейтлин поджимает губы, слегка покачивая головой. — Я бы не дала Совету ни минуты покоя. Моя мать не нашла бы передышки в собственном доме. Ты была ребёнком, а взрыв произошёл по вине одного из наших протеже, который работал над незаконными, опасными проектами в нашей мастерской. Вай зажмуривает глаза. Всё равно она ничего не видит сквозь пелену слёз, первых, что жгут её глаза за шесть лет, ноль месяцев, ноль недель, ноль дней и четырнадцать часов. Они так близко, что Вай слышит, как Кейтлин сглатывает комок в горле. Пальцы Вай крепко сжимают прутья, и один впивается глубоко в ключицу. — Мне так жаль, Вай. Ты ненавидишь меня? — спрашивает Кейтлин, её дыхание призраком скользит по лицу Вай. — Да, — говорит Вай, сильно прижимаясь лицом к ладони Кейтлин. Одна из рук Кейтлин соскальзывает с её лица, обхватывая, насколько это возможно, её плечи, прутья ставят её руку под неудобным углом. — Ты правда так думаешь? — Нет, — бормочет Вай в её ладонь. — Нет. Не тебя. Всех остальных, но… но не тебя. Никогда тебя. Между ними была только дверь. Не потребовалось взрыва, чтобы сорвать раму, отодрать доски; между ними остался только остов, грубые железные прутья, которые не дают им слиться воедино, и только этого уже слишком много. Дверь приоткрыта, застряла на петлях. Ветер проникает внутрь. Этого недостаточно.

*

— Ты все их сама сделала? — спрашивает Кейтлин со своей койки. Вай, сидящая на полу, скрестив ноги, не поднимает глаз от своего предплечья. Она не вздрагивает, вбивая пигмент в руку, чувствуя, как тепло разливается по коже, почти невыносимое, но постепенно становящееся приятным. — Те, до которых могу дотянуться, — хмыкает Вай. — Обе руки, плечи. Часть спины. Лицо. Остальное – дизайн мой. — Ты амбидекстр? — спрашивает она. Вай кивает. — Они на удивление аккуратные, учитывая ограниченность твоих инструментов и качество освещения. Вай откладывает инструменты, разминая пальцы. — На удивление аккуратные. Спасибо, — говорит Вай, поднимая бровь. Кейтлин сидит со стопками вырванных страниц в руках, сортируя их по непонятным кучкам. Вай не спрашивает, что она делает. Сомневается, что поймёт. — Не напрашивайся на комплименты, Вай. Ты же знаешь, я считаю их красивыми, — говорит Кейтлин, опуская взгляд. — Да? — спрашивает Вай, и, возможно, её голос звучит немного высоко. Неудивительно, учитывая, как она была сосредоточена на своей ответственной, кропотливой задаче. Она не может позволить себе ошибиться, не здесь. — И как же мне это узнать, Кексик? — Ну, — красноречиво отвечает Кейтлин. — Это же очевидно, разве нет? Конечно, считаю. А кто бы не считал? — Ну да, — говорит Вай. Она продолжает набивать тату на левом предплечье. — Можешь не повторять дважды. Девчонкам они нравятся. — Уверена. Вай близко знакома со многими заключёнными в Стиллуотере. И с Кейтлин тоже, теперь, когда та перестала стесняться в душе. Это ничего не значит. Больше людей, чем Вай может сосчитать, видели её обнажённой, разглядывали каждый дюйм её кожи, но мысль о том, что Кейтлин видит её татуировки – все до единой, на руках, плечах, спине, – заставляет её прикусить щёку изнутри. Она сделала эти татуировки. Она придумала узоры, достаточно сложные, чтобы притягивать взгляд, лабиринт из чернил, нечто, из чего она не состоит, но что она создала. Чернила покрывают её так, как не может ни одежда, ни синяки. Татуировки – дань уважения всем годам, проведённым в Стиллуотере, святыня её твёрдым рукам, которые никогда не дрожат, сколько бы раз ни ломали ей пальцы. Вай много раз видела Кейтлин обнажённой. Это ничего не значит. Они все просто животные в клетках, о чём надзиратели напоминают им день за днём, ударяя дубинками по решётке, прижимая сапогами между лопаток. Кожа Кейтлин не является для неё загадкой, но если бы что-то могло зацепиться за неё, даже под дерьмовым, ледяным душем Стиллуотера, если бы Вай могла оставить свой след… что ж. Она качает головой. Поднимая взгляд от своих бумаг, Кейтлин спрашивает: — Что такое? — Я могла бы сделать одну для тебя. Если хочешь, — выпаливает Вай. Прикрываясь бравадой, она говорит: — Ты бы выглядела горячо с татуировкой. И выделялась бы куда меньше. Губы Кейтлин слегка приоткрываются. Вай наблюдает, как та обдумывает эту идею, как размышляет ещё об одной вещи, которая никогда не была ей доступна в её прошлой, позолоченной жизни. Если бы только они не были в Стиллуотере, Вай могла бы показать ей гораздо больше этого мира. — Татуировку? — говорит Кейтлин, глядя на свои руки. — Конечно. Можем отметить это чернилами. — Отметить? — спрашивает Кейтлин, смеясь. — Что отметить? — Уже почти год прошёл, верно? Кейтлин больше не смеётся. — Или… или что-нибудь ещё. Неважно. Как насчёт такого: ты наконец-то кого-нибудь вырубишь, а я набью тебе тату, — говорит Вай. — Как знак почёта. — Я не собираюсь никого вырубать, Вай. Я могу постоять за себя, не устраивая кому-то сотрясение мозга, — говорит Кейтлин. — Ну, поживем – увидим. Кейтлин что-то пишет на одной из страниц, складывает их и засовывает между своей койкой и стеной. Ужин окончен, время отдыха закончилось, и впереди только сон. Кейтлин сидит, обхватив колени руками, мыслями витая где-то далеко, а Вай продолжает свою работу. Чувствуя, что темп замедляется, она откладывает инструменты, пряча их так же, как Кейтлин. — Год, — бормочет Кейтлин, когда Вай лежит, вытянувшись на койке, аккуратно положив татуированные руки перед собой. — Целый год. Вай помнит свою первую годовщину в Стиллуотере. Кто бы не помнил? Ей ещё не исполнилось восемнадцати, она ещё не смирилась с тем, что это навсегда. Кейтлин, по крайней мере, двадцать два, двадцать три —– Вай никогда не спрашивала – и она достаточно умна, чтобы видеть реальность такой, какая она есть. — Отстой, правда? Считать недели и месяцы – это одно. Можно притворяться, что это маленькие числа, что они ничего не значат. Что это не целые куски твоей жизни. Но год – это другое. У тебя нет выбора, кроме как чувствовать год в этом месте, — говорит Вай. — Легко продержаться первый год. Всё такое новое, такое пугающее. Так многому нужно научиться, и ты можешь твердить себе снова и снова, что можешь продержаться год. Всего один. Целый год, а потом… что? Кто-то ворвётся и спасёт тебя? Весь мир изменится, как будто триста шестьдесят пять дней отличаются от трёхсот шестидесяти четырёх? Вай хмыкает. Зачем вообще издеваться над собой за то, что была такой наивной тогда? Она была ребёнком. Она бы слетела с катушек, если бы увидела, как сейчас сюда тащат кого-то в её тогдашнем возрасте. Она бы придушила первого надзирателя, который бы наложил на них руку. — Я знаю, что я наивна. Я знаю, что я избалована и привилегированна, и что это моё первое знакомство с реальным миром, но я действительно ожидала, что меня освободят несколько месяцев назад. Я дочь советницы. Это что-то значит, как ты хорошо знаешь. Моя мать перевернула бы весь город, чтобы найти меня, в её распоряжении были бы все силы, но… что ж. Маркус может позволить своим миротворцам искать не там, где нужно, может тратить их ресурсы на хорошо задокументированные тупики. Он знает, что они меня не найдут, — говорит Кейтлин, вздыхая. — Но прошёл год. Год, а я всё ещё здесь. С чего бы им вообще искать меня в Стиллуотере? Они, вероятно, думают, что я мертва, а тело бросили в реку. — Моя мать всегда этого боялась, или делала вид, что боялась. Ей не нравилось моё нежелание принять свою роль наследницы и стоять в её тени. Она говорила, что мой выбор приведёт к катастрофе, что это не подобает мне и небезопасно. Что ж. Она была права, не так ли? Я здесь, моя семья, вероятно, прочёсывает реку во имя упокоения, и правда, которую я так старалась раскрыть, никогда не увидит свет. Маркус и дальше будет позволять Силко вытирать об себя ноги. Несмотря на всё то время, что она думала о Кейтлин как о дочери члена Совета, она никогда не думала о её родителях. В её голове не было места для более чем одного жителя Верхнего города, выделяющегося из массы, из толпы. Вся эта власть, всё это влияние и контроль, а они всё ещё не нашли Кейтлин. Какие шансы у Вай? — Эй, не парься, — говорит Вай. — Если тебе от этого станет легче, по крайней мере, у тебя есть люди, которые о тебе беспокоятся. Которые продолжают поиски. А у меня? Чёрт, да никто там не помнит моего имени. Во всяком случае, никто над землёй. Кейтлин смотрит на неё через их камеры, между прутьями, и даже в темноте Вай видит напряжение, боль в небесно-голубых глазах Кейтлин. Небесно-голубых? Вай не знает, не может, блять, вспомнить. Это глаза. Голубые глаза. Устремлённые на неё. — Твои попытки утешить меня совершенно ужасны, Вай, — говорит она. — Я не хочу утешения за твой счёт. — Ладно, — говорит Вай, переворачиваясь на бок, осторожно обращаясь со своими свежими татуировками. — Как насчёт такого: никто там не знает, где ты, но я знаю. Я знаю правду. Да половина Нижнего города знает. Это не может оставаться в тайне вечно, и тебя не продержат здесь ещё пять лет. Кто-нибудь из надзирателей будет меньше бояться Силко, чем отчаянно нуждаться в деньгах, и выкупит тебя твоим родителям, или… я не знаю. Ты записывала всё это? — Я делала копии, — говорит Кейтлин. — Я не хотела рисковать тем, что мои доказательства будут уничтожены. Они хорошо спрятаны. На самом деле, слишком хорошо. — Вот видишь. Я не забуду тебя, Кексик, когда тебя вытащат отсюда, — говорит Вай. — Не говори глупостей, Вай, — говорит Кейтлин тихим и низким голосом. — Как будто я куда-то пойду без тебя. Вай переворачивается на спину, смеясь в потолок. Это приятная мысль. Она ни во что не материализуется, но у неё давно не было приятных мыслей.

*

446-я хватает поднос 987-го, выливает баланду на пол, а затем бросает сверху поднос. Это его третий день в Стиллуотере, и 446-я стремится показать ему, что к чему. Она хватает его за воротник рубашки, притягивая ближе, и прерывает свою тираду только тогда, когда Кейтлин касается её плеча и безупречно вежливо говорит: — Извините. 446-я ухмыляется ей, настолько ошеломлённая её манерами, что совершает роковую ошибку, ожидая, пока Кейтлин ещё что-то скажет. Кейтлин вырубает её с одного удара. Вай, переполненная гордостью, больше не нуждается в ужине; она бросает полупустой поднос перед 987-м и хлопает Кейтлин по спине. — Приятного аппетита, — говорит Вай 987-му. Той же ночью Вай приступает к работе. Кейтлин сидит без рубашки у прутьев, которые их разделяют, и Вай вбивает чернила ей под кожу, отдавая Кейтлин небольшую часть себя, которую та заберет с собой из Стиллуотера.