Часть 3: 5 1 5
6 февраля 2025 г., 19:23
Кейтлин пребывает в Стиллуотере год, три месяца, три недели и один день, когда впервые видит, как умирает человек.
Вай наблюдает за происходящим через её плечо. Они в столовой, сидят друг напротив друга. Кейтлин кладёт свою татуированную руку на металлический стол, а другой рукой ковыряется в еде шестого дня, пытаясь найти ракурс, при котором она выглядит аппетитно. Плющ обвивает её руку – потос, как называет его Кейтлин, дьявольский плющ, – и спускается по спине, взбираясь по решётке её шеи, чтобы зацепиться за левое ухо. Плющ переплетается с винтовкой на спине Кейтлин, а свободные концы лозы обвивают стреляные гильзы и филигранную оправу старых винтовок.
Вай ничего не смыслит в растениях. Ничто не растёт в Нижнем городе, без ярких ламп и фильтрованного воздуха, без денег, времени и заботы, но Кейтлин говорит ей, что у потоса есть шанс выжить в ущельях. Его называют дьявольским плющом, потому что его невозможно убить; он остаётся зелёным в темноте и процветает от собственного пренебрежения.
Есть небольшое, расцветающее наслаждение в восхищении своей работой. Татуировки Вай – это отвлечение, способ убить время и удержать её в собственном теле, но татуировки Кейтлин – это то, ради чего она практиковалась все эти годы. Вай ведёт пальцем по плющу вверх по её руке, перескакивает на горло и видит разворачивающуюся заварушку.
Она не громкая. Она не медленная и не жестокая; никто не кричит, никто не зовёт на помощь. Нет тошнотворного хруста костей, нет глухого удара тела, падающего на землю. Кейтлин видит это только потому, что взгляд Вай прикован к 515-й и мужчине в углу, и она поворачивается на сиденье, чтобы проследить за ним.
185-й сидит в Стиллуотере больше двадцати лет. Вай знает, что нужно его избегать. 185-й говорит тихим голосом, положив одну руку на стену у головы 515-й. 515-я размахивает руками, что-то объясняя, защищаясь, и нос 185-го морщится.
Он засовывает руку под мышку 515-й. Вай упирается ладонями в стол, вскакивая на ноги. 515-я поднимается на цыпочки, её глаза бегают. Вай встречается с ней взглядом, но прежде чем она успевает перепрыгнуть через стол, глаза 515-й меняются с широко раскрытых и паникующих на широко раскрытые и пустые.
Её губы не разжимаются. Лицо пепельно-серое, и толстые полосы крови обвивают руку 185-го, когда он вытаскивает её. Он бросает свою заточку на землю, и 515-я падает вместе с ней, кровь вытекает из маленькой, аккуратной раны под мышкой в грудную полость.
Кейтлин вскакивает на ноги. Вай перелезает через стол и хватает её за шиворот, останавливая, прежде чем та успеет сделать что-нибудь бесполезное и глупое. В столовой теперь тихо. Вай, оббегая стол, хватает Кейтлин за запястье и тащит её через всю комнату, прижимаясь спиной к стене.
Кейтлин повторяет за ней, не сводя глаз с 515-й. 185-й сидит на скамье, ковыряясь в подносе с едой, в то время как надзиратели врываются внутрь. Раздаются крики. Топот сапог. Дубинки стучат по столу. Людей швыряют на землю, когда они не опускаются достаточно быстро, когда не прижимаются к стенам. Надзиратели маршируют прямо по крови, оставляя тёмно-красные следы по всей столовой.
185-й встаёт, отряхивается, но надзиратели не дают ему уйти спокойно. Трое из них прижимают его к земле. Ещё двое избивают его прямо в в луже пролитой им крови.
Тело 515-й никто не убирает.
Их отправляют обратно по камерам до завершения расследования. Вай и Кейтлин сидят спина к спине, между ними решётка. Никто не произносит ни слова. Вай подтягивает колени к груди, вспоминая, как впервые разбила стакан в «Последней капле» и как порезала пальцы, пытаясь скрыть свою ошибку. Вандер подошёл с совком и щёткой, но сначала он поднял Вай с пола, усадил к себе на колени, почистил и перевязал ей пальцы.
— Ты давно её знала? — спрашивает Кейтлин. — У нее был номер 515, так что я полагаю, что она попали сюда примерно в то же время, что и ты. Но это не значит, что вы познакомились сразу. Можно годами не видеть кого-то здесь, и… и я полагаю, мне повезло встретить тебя тогда, когда я встретила. Если бы я не встретила тебя тогда, я бы… Ты давно её знала, Вай?
Вай хмыкает. Как долго она была здесь? Дни, недели? 515-я хлопнула её по спине и поприветствовала в Стиллуотере, как будто есть места и похуже.
— Как ее звали?
Вай смеётся. 515-я говорила о своём бесконечном множестве братьев и сестёр, и Вай, вероятно, могла бы перечислить их по именам, от старшего к младшему. Чёрт, она знает и имена их родителей. 515-я никогда не любила их так сильно, как своих братьев и сестёр, но у неё было много историй, которыми она могла поделиться.
— Я не знаю, — бормочет Вай.
— Ох. Я не… я никогда не думала спросить. Но я рада, что ты знаешь моё имя, если… — Кейтлин замолкает, судорожно вздыхая. — Что теперь будет? С её телом? Разрешат ли ее семье забрать его?
— Кейтлин, — бормочет Вай. — Они спустят его, блять, в мусоропровод.
Кейтлин ёрзает. Возможно, обхватывает колени руками и наклоняется вперёд.
— Я никогда... — говорит Кейтлин, с трудом подбирая слова, как будто ей сложно молчать. — Я знала людей, которые умирали, конечно. Мои бабушка и дедушка. Гораздо более старший двоюродный брат. Но я никогда не видела, как кто-то умирает, никогда не видела, как кого-то убивают. Это было… я не знаю, что это было, Вай. Это было так быстро, но я будто вижу каждую секунду этого. Это было тихо. Это было почти ничего, но я могла чувствовать перемену, отсутствие…
— Что ты всё время пишешь? — перебивает Вай. — Что ты делаешь со всеми этими вырванными страницами?
Кейтлин не отвечает, не сразу. Смена темы выбивает её из колеи, и она отходит от решётки, оставляя спину Вай в холоде. Кейтлин роется между своей койкой и стеной, и между прутьями появляется рука, держащая сложенную страницу над её плечом.
Вай берёт её. Она разворачивает её, щурясь при слабом свете. Она не узнаёт ни одного из слов, читает недостаточно хорошо, чтобы погрузиться в романы, и рассматривает странные пометки на странице: одни слова обведены, другие подчёркнуты или зачёркнуты, в полях, между абзацами написана какая-то бессмыслица.
— Это всего лишь заметки, — объясняет Кейтлин, прислоняясь к решётке, как можно ближе к Вай. — Я записываю всё, что вижу и узнаю здесь, все ужасные случаи жестокого обращения, злоупотребления властью, чтобы…
Кейтлин снова замолкает. Она смеётся, сухо и неловко.
— Чтобы ты могла спасти положение, когда выберешься отсюда, да? — спрашивает Вай. — А я-то надеялась, что ты работаешь над отправкой секретного сообщения во внешний мир. Когда ты сказала, что у тебя есть копии всей грязи, которую ты собрала на Маркуса и Силко, они ведь не все такие, верно?
— Не совсем. Они используют похожий шифр.
— Ох, Кексик. Ты, блять, никогда не выберешься отсюда, — говорит Вай, стукаясь головой о прутья.
Она тянется назад вслепую, передавая сложенную страницу Кейтлин.
— Оставь себе, — говорит Кейтлин. — Эта о тебе.
Не желая спорить, Вай засовывает записку за пояс своих штанов. Забавно. Кейтлин разговаривает с ней каждый день, ест с ней и дошла до того, что они могут принимать душ вместе, не моргнув глазом. Она тренируется с Вай, начала присматривать за ней, но Вай не понимает, зачем ей всё это в чернилах.
Зачем ей запись, зачем ей помнить.
— Мне было восемь, — говорит Вай.
— Вай?
— Мне было восемь. Семь или восемь. Когда я впервые увидела, как кто-то умирает, я имею в виду, — говорит Вай, запуская пальцы в волосы. — Во время восстания. Битва на мосту. Как вы там, пилтовцы, это называете. Даже не знаю, кто это был. Блин, я и забыла о них, о пуле, прошедшей через их череп, потому что через несколько мгновений я нашла своих родителей. Они уже были мертвы, размазанные по мосту, с широко раскрытыми глазами в дыму.
— Вай, — тихо говорит Кейтлин.
Она разворачивается боком к решётке, просовывая руку между прутьями. Она обнимает Вай за талию, и Вай крепко сжимает её руку, прижимая её к своему лицу.
Она не плачет. Она дышит, и этого должно быть достаточно.
— Кейтлин? — шепчет Вай. — Это сокращение от Вайолет. Моё имя, оно… оно Вайолет.
Кейтлин гладит большим пальцем щеку Вай и говорит:
— Спасибо, Вайолет. Я не забуду.
*
— Расскажи мне о нём. О своём большом, блестящем доме, — говорит Вай. Она лежит на полу своей камеры, головой у решётки. Кейтлин повторяет её позу, сложив руки на животе. Здесь так же темно и тускло, как и всегда, но цветные пятна вспыхивают перед глазами Вай, рисуя облака на потолке. — О моём доме? — спрашивает Кейтлин, отрешённо. Прошло три дня с тех пор, как тело 515-й утащили из столовой. Три дня с тех пор, как они ели. Еды не будет, пока они не доберутся до сути убийства, говорят надзиратели, но Вай знает, что им плевать на раскрытие дела. Она не удивится, если они сами за этим стоят; 515-я распространяла таблетки по Стиллуотеру, но она не работала на Силко. — М-м. Твой дом, там, наверху. Он огромный, верно? Спорим, ты даже не знаешь, сколько в нём комнат, — говорит Вай. — Наверняка у тебя была своя спальня. Смеясь, Кейтлин говорит: — Конечно, у меня была своя спальня. Это едва ли можно назвать верхом роскоши. Вай видела, как из Кейтлин выбивали дерьмо, и видела, как она дралась с другими заключёнными. Она видела хмурое выражение лица Кейтлин, когда та выходит из одиночки, но призрак её прошлой жизни всё ещё берёт верх; она даже не подумала, что камера Вай может быть самым близким, что у неё когда-либо было к личному пространству. — Я раньше делила комнату с тремя ребятами. Двухъярусные кровати отлично подходят для этого. Это была своего рода общая комната, — говорит Вай. — И мы там же мылись и ели. Так что собственная комната звучит как верх роскоши для такой крысы из сточной канавы, как я. Кейтлин тянется между прутьями, щелкая Вай по макушке. — Прекрати пытаться вызвать у меня жалость, чтобы я тебя развлекала, — говорит Кейтлин. Ухмыляясь в потолок, Вай говорит: — Чёрт, прости. Я сказала, что нас было четверо? Я имела в виду сорок. И у нас не было двухъярусных кроватей. Только битое стекло вместо матраса, и то только на наши дни рождения. Кейтлин смеётся, и Вай присоединяется к ней. У неё нет сил смеяться, но это легко даётся в голодном забытьи. Кто-то из соседних камер кричит им, чтобы они заткнулись нахуй. — Ты будешь презирать меня, если я расскажу тебе о своём поместье, — говорит Кейтлин, уже соглашаясь. — Одна только прихожая больше, чем весь этот этаж камер. И освещение там лучше. Я росла, зная, что у меня больше, чем у большинства людей, но я всегда думала, что это относительно больше. Я думала, что в то время как в нашем поместье было восемь ванных комнат, другие обходились четырьмя. Я думала, что смогу пережить, если в худшем случае у меня будет всего две гостиные. — Но у некоторых людей нет ничего, верно? Даже крыши над головой. Многие из наших сокамерников были в таком положении до того, как попали сюда, и у тех, у кого меньше всего, всегда отнимают больше всего. Ты могла бы жить в моём доме, даже не сталкиваясь со мной, Вай. Что бы потеряла моя семья? Комнаты, в которые мы никогда не заходили? Вай переворачивается на живот, опираясь на локти. — Прибереги свою жалость. Мне плевать, как тяжело было быть богатой, — говорит она. — Расскажи мне о доме. О кухнях. Если бы ты была там сейчас, если бы ты была так же голодна, что бы ты приготовила? — Что бы я приготовила? — Кейтлин запрокидывает голову, встречаясь взглядом с Вай. — Боже мой. Я думаю, ты имеешь в виду, что бы я попросила приготовить для меня. Видишь ли, есть две главные кухни: одна, в которой работает прислуга, используется для наших повседневных трапез и достаточно велика, чтобы обеспечить любые званые обеды и прочее, что мы устраиваем. Естественно, она находится на самом нижнем уровне дома. А ещё есть кухня поменьше – относительно поменьше – куда Кирамманы соизволяют заглядывать, если у нас возникает желание самим о себе позаботиться. Это скорее место для общения, чем рабочее пространство; оно хорошо подходит для приема гостей, чтобы создать у определенных людей ощущение, что они в ближнем кругу. — Блин. Не могу понять, ты это выдумываешь, чтобы проверить, насколько я доверчива? — спрашивает Вай. — Вовсе нет. Я, скорее, преуменьшаю реальность. Эдвард и Астер работают на мою семью дольше, чем я живу на свете, и творят на кухне чудеса, — говорит Кейтлин. — Если бы я внезапно оказалась там, стояла бы на одной из своих кухонь, я думаю, я бы разрыдалась, прежде чем смогла бы что-то попросить. У меня в голове такой туман, что я едва могу вспомнить, какие вообще бывают продукты; наша обычная баланда сейчас кажется мне настоящим блаженством. — Внизу, в Переулках, мы всегда ходили к Иерихону. Он готовил самые невероятные блюда. Много морепродуктов и куча неопознанного мяса, всё это подавалось в таком бульоне – ух. Это была поэзия, Кексик, правда. Всё такое жирное, наваристое, с насыщенным, глубоким вкусом, послевкусие остаётся во рту на несколько дней. Это было потрясающе. — Я не знаю, что со мной не так. Это звучит невероятно, — почти хнычет Кейтлин. — Ох. Стейк! Я только что вспомнила, что существует стейк. Средней прожарки, с соусом из перца, который Астер всегда делает с нуля. Фрукты тоже – мало что я бы не отдала за тарелку хоть сколько-нибудь свежих фруктов. — Бургеры! Даже не помню, когда мне в последний раз снились бургеры. Чем больше начинки, тем лучше. Это не настоящий бургер, если он не разваливается, пока ты пытаешься его съесть. — Что мы делаем, Вай? Зачем мы себя мучаем? Вай ухмыляется, подперев подбородок ладонями. — Не знаю, Кексик. Может быть, просто приятно самим распоряжаться своими мучениями, хоть раз. Ох, блять. Кексы! Я бы отдала правую руку за коробку кексов.*
Расследование убийства 515-й быстро прекращается. Их выпускают из камер на четвёртое утро, как будто ничего и не произошло. Они заходят в столовую, слишком голодные, чтобы возмущаться, и Вай дрожащими руками хватает свой поднос. На полу красновато-коричневое пятно. Они не особо старались его отмыть, просто провели шваброй. Вай опускается за стол, её бросает то в жар, то в холод, она дрожит и начинает запихивать еду в рот. Без преувеличения, это лучшее, что она когда-либо ела. Не самое вкусное, что она пробовала, но оно застревает между зубами и вызывает боль в груди, когда она глотает, и этого достаточно, чтобы обманом заставить её почувствовать сытость. — Что? — спрашивает Кейтлин, поймав взгляд Вай. Вай постукивает себя по щеке, размышляя, пачкала ли Кейтлин когда-нибудь лицо едой. Кейтлин вздрагивает, не желая упустить ни капли баланды. Она проводит большим пальцем по лицу, вытирая остатки еды, и облизывает палец. Позже их пускают в душевые. Кейтлин раздевается в коридоре, не желая упустить ни капли воды. Вай держит её рубашку, пока та снимает штаны, затем Кейтлин делает то же самое для неё. Они передают друг другу одежду, спасая её от грязного пола, пока Кейтлин рассказывает историю о том, как в детстве из-за прорыва трубы её купание отложили на трагические двадцать восемь минут. Вай рассматривает татуировки Кейтлин, пока та говорит, повернувшись к ней спиной. Она имеет право любоваться ими, даже если сама их набила; именно холст делает татуировки тем, чем они являются, потому что Вай никогда раньше не видела таких растений. Кейтлин набросала их для неё, кончиками пальцев обвела узоры лиан на предплечье Вай. Они оказываются в своих душевых кабинах примерно в одно и то же время. Кейтлин издаёт восторженный возглас, когда холодная вода попадает на неё. Испытываешь настоящее ликование, истинную благодарность за пресную, бесформенную еду, которую им дают, и грязную воду, которая льется на них дождем, когда их так долго этого лишали. Вай побеспокоится о том, насколько это жалко, позже. Кейтлин выглядывает из-за перегородки, ухмыляясь. — Могу я тебе чем-то помочь? — спрашивает Вай, подняв бровь. — Могу ли я помочь тебе – вот в чём вопрос, — говорит Кейтлин и протягивает кулак. Вай не вздрагивает. Ей также придётся побеспокоиться об этом позже. Она протягивает руку, принимая подарок Кейтлин: кусок мыла размером с её большой палец. — Ни хрена себе, Кексик. Как ты его достала? — спрашивает Вай. Она начинает думать, что это, возможно, лучший день, который она когда-либо проводила в Стиллуотере. Опять же: об этом стоит побеспокоиться позже. — У меня свои методы, — говорит Кейтлин, пожимая плечами, и возвращается в свой душ. Вай использует весь кусок мыла меньше чем за минуту, яростно потирая руки, чтобы он вспенился. Она трёт своё тело, наблюдает, как грязь стекает между её ног, и почти беспокоится, что Кейтлин не выживет в таком месте, как Стиллуотер, если она возьмёт в привычку раздавать такие вещи, ничего не требуя взамен. Почти беспокоится. Вечером того же дня она замечает Кейтлин в комнате отдыха, рядом с ней 446-я. Кейтлин кивает, пока другая женщина разговаривает с ней, делая странные маленькие пометки на украденных страницах книги, терпеливо слушая, как 446-я дико жестикулирует, размахивая кулаками. Закончив, 446-я поворачивается к Кейтлин, протягивая руку. Вай делает шаг вперёд, но ей не нужно вмешиваться; 446-я обнимает Кейтлин сбоку, кивая ей в знак благодарности. Хм. Кейтлин уже не та женщина, которую притащили в Стиллуотер, брыкающуюся и кричащую о том, что она дочь советницы. Вай не знает, хорошо это или плохо, стоит ли выживание в таком месте, как это, чёртовой цели, но она не чувствовала ничего похожего на гордость, бурлящую в её груди, уже много лет. Она примет это.*
Регулярное питание имеет и обратную сторону: у Вай снова появляются силы, чтобы видеть сны. Большинство ночей она просыпается от образов, которые прожигают её вены, которые заставляют её чувствовать своё тело менее своим, чем каменные стены Стиллуотера. Она начинает двигаться прежде, чем успевает их осмыслить, падает на пол и заставляет себя выжимать из себя остатки воспоминаний. Кейтлин просыпается, иногда. Она ничего не говорит. Во всяком случае, не о снах. Иногда она приподнимается, садясь наполовину, и спрашивает: — Сколько отжиманий? — Пятьдесят семь, — хрипит Вай, отталкиваясь от пола ещё раз. — Думаешь, сможешь дойти до сотни? — Легко. Есть множество вещей, которые Вай должна ненавидеть в Кейтлин, и только одна из них действительно вызывает у неё ненависть: если кого-то вроде Кейтлин не спасли после одного года, пяти месяцев, двух недель и шести дней, то для Вай выхода отсюда нет. Кейтлин – напоминание обо всём, что Вай не может вернуть. Она – безмолвное эхо её собственного крика: «Ты – проклятье, ты – проклятье», неподвижный отголосок ладони, ударяющей по мягкому, испуганному лицу. Выхода нет. Исправить ошибки не получится. Лучшее, что она может сделать, это побить свои собственные рекорды и сохранить Кейтлин в безопасности, как будто долголетие – это благословение в таком месте, как Стиллуотер. Вай привыкла не спать в Стиллуотере. Она едва ли спала всю ночь до того, как её бросили в ящик и забыли; Нижний город никогда не спал, никогда не укладывался в свои основания. Если на улицах не раздавались голоса, то рядом с ней в кровати раздавалось приглушённое сопение, хныканье, затуманенные глаза смотрели на неё, полные доверия, ожидая, когда она прогонит монстров. Вай не заслуживает этого доверия. Не заслуживала. Она разбила его одним махом, раздробила на такие крошечные фрагменты, что трещины распространились в прошлое, сводя на нет всё хорошее, что она когда-либо делала. Но усталость в таком месте, как Стиллуотер, не имеет значения. Здесь нет ощущения отдыха, никогда не было, но у неё и нет ничего, для чего ей нужна энергия. Чёрт, усталость, вероятно, облегчает избиение. Ей стоит запомнить это на будущее. Попробовать сравнить и сопоставить. Это продолжается несколько недель, прежде чем Кейтлин, наконец, переступает черту и заводит разговор о кошмарах. Она не имеет права. У неё полно своих собственных, она провела бесчисленные ночи, стараясь не издать ни звука, пока рыдает, и Вай никогда не вспоминает об этом, как только она справляется с этим и берёт себя в руки. Они в душе, сушат волосы, как могут, тряпками, которые надзиратели выдают за полотенца. Кейтлин продолжает смотреть на неё. Не на её обнажённое, покрытое чернилами тело, не на шрамы в их множестве, а на неё. Она ловит её взгляд, опускает. Снова поднимает и позволяет собственной нерешительности отбросить его. — Чего тебе? — спрашивает Вай, полунасмешливо. Взгляд Кейтлин мечется по сторонам. 604-я только что вышла из ванной, а все остальные заняты своими делами. — Вай, — говорит Кейтлин вполголоса, подходя ближе. — Ты не обязана отвечать, если не хочешь, но я должна спросить. Кто такая Паудер? Обжигающий жар поднимается по шее Вай. Скользкий, покрытый плесенью пол уходит из-под ног, и она выжимает своё полотенце, как будто это её собственное горло, из которого она пытается выжать тепло. — Нет, — говорит Вай низким голосом. — Ты не должна была спрашивать. Она упирается руками в край раковины. Сделав полдюжины глубоких вдохов, она берёт свою зубную щётку, но не знает, что с ней делать. — Вай, — говорит Кейтлин, подходя ближе. — Я только хочу убедиться, что ты в порядке. Ты так много сделала, чтобы помочь мне, и я была бы бесконечно благодарна, если бы смогла ответить тебе тем же. Если ты когда-нибудь захочешь поговорить о своих снах, об этой Паудер… Зубная щётка Вай падает в раковину. Она хватает Кейтлин за челюсть и ведёт её в одну из туалетных кабинок. Двери не запираются, и через них легко заглянуть, но это самое близкое к уединению место, которое они когда-либо получат в Стиллуотере. Вай прижимает Кейтлин к стене, разделяющей кабинку с соседней, закрывая ей рот рукой. — Слушай сюда, — шипит Вай. — У нас тут всё хорошо, Кексик. У нас с тобой что-то есть. Что-то вроде доверия. Но не забывай, где мы. Не забывай, насколько дольше я здесь, чем ты, сколько людей мне должны. Нам не нужно сидеть и говорить о наших чувствах, ясно? Ещё раз упомянешь это имя, и… ну. Я проведу долгое время в одиночке. Поняла? Кейтлин обхватывает запястье Вай пальцами. Та опускает руку, закрывающую ей рот, но не говорит ни слова. Она только кивает. Её глаза широко раскрыты, но не от страха. Возможно, это бесит Вай больше всего: Кейтлин видит её насквозь. Кейтлин знает, что Вай выполнит многие угрозы, но не эту. Она уже слишком много отдала этой пилтовке; чем сильнее становится Кейтлин, чем дальше чернила распространяются по её коже и чем рельефнее становятся её мышцы, тем больше Вай опустошает себя. Другая рука Кейтлин ложится на затылок Вай. Она притягивает её ближе, пока их лбы не соприкасаются. Кейтлин всё ещё мокрая после душа, и Вай наблюдает, как вода стекает по её плечам, по ключицам. Она обхватывает лицо Вай ладонями, всё ещё ничего не говоря, и мягко очерчивает полумесяцы на щеках Вай большими пальцами. — Отвали, — хрипит Вай. Она отступает. Кейтлин не сопротивляется. Она выбегает из кабинки, хватает свою одежду и начинает натягивать её обратно. Кейтлин следует за ней, раздражающе спокойная, и начинает чистить зубы. — Ну ни хрена себе, — говорит 446-я, выходя из одной из душевых, хлопая Вай между лопаток. — Вы двое наконец-то потрахались. Молодцы!*
772-й бормочет что-то себе под нос в столовой, искоса поглядывая на Вай. Вай не улавливает всего, но проводит следующие восемь дней в одиночке. Там она может видеть свои кошмары, не беспокоясь о том, что она кричит. Она может выть, пока не заболят лёгкие, бить стены, пока костяшки пальцев не треснут и не потечёт кровь, без мягкой, осуждающей заботы Кейтлин. Вай бросают обратно в её камеру посреди ночи. Она ударяется о стену плечом, которое уже столько раз калечила, держится, и не сползает на пол, пока тяжёлая дверь не захлопывается за ней. — Почему ты решила, что это хорошая идея – начинать ту драку, Вай? — спрашивает Кейтлин. Вай приоткрывает один глаз и видит Кейтлин, сидящую на краю своей койки, скрестив руки на груди. Вай представляет, как она сидит так каждую ночь, на случай, если Вай притащат обратно, и позволяет себе усмехнуться. Во рту появляется знакомый, медный привкус. Она сплевывает кровь на пол и садится, по-другому расставляя конечности. — Захотелось сменить обстановку, — говорит Вай. Её голос хриплый; это первое, что она сказала другому человеку за больше чем неделю. — Не хочется слишком много хорошего, знаешь ли? Это действительно заставляет ценить всё, что у нас здесь есть. Кейтлин подходит ближе, садясь, скрестив ноги, перед решёткой. Её волосы собраны в узел на макушке, а длинный, рваный порез идёт по левой стороне её лица, по шее, и исчезает в воротнике рубашки. — Ого, чёрт, что случилось? — говорит Вай, шаркая на коленях к решётке. Кейтлин закатывает глаза, но наклоняет голову, позволяя Вай лучше рассмотреть. — Ха. Это царапины? Никогда не видела, чтобы они пробивали кожу вот так – держу пари, щипало. Кто это сделал? — Это не имеет значения, — говорит Кейтлин. Она сидит, приподняв подбородок. Вай задаётся вопросом, не зациклилась ли она ещё на всём этом инциденте с угрозами в туалетной кабинке. — Не пойми меня неправильно. Я не предлагаю пойти и выследить их ради тебя. Держу пари, ты сама с этим справилась, верно? Посмотри на свои руки. Они выглядят ужасно, Кексик. Они выглядят как мои. Кто это сделал? Давай, я была взаперти несколько дней. Поделись сплетнями. Кейтлин тянется между прутьями. Она кладёт руку на лоб Вай, откидывая её голову назад, и наклоняется, чтобы лучше рассмотреть её глаза. — У тебя сотрясение мозга? — спрашивает она. Вай качает головой, как будто она знает, и сплёвывает ещё больше крови на пол. — Что они с тобой сделали, Вай? — О, знаешь. Начали с быстрого массажа, а потом включили мои любимые песни и вынесли первое из шести блюд, — говорит Вай. Она поднимает край своей рубашки, задирая её до горла. Фиолетово-зелёные синяки расползаются по её животу и рёбрам, и она почти уверена, что по крайней мере один из них имеет форму ботинка. — Ох, Вай, — говорит Кейтлин. Она тянется к руке Вай. Та берет её, и они сидят друг напротив друга через решетку, не говоря ни слова. Вай боится очень немногих вещей, потому что страх теряет свою хватку, как только эти вещи переживаются снова и снова и снова в течение шести лет, шести месяцев, двух недель и трёх дней, но её горло сжимается при мысли о том, чтобы поделиться всем этим с Кейтлин. Проговорив своё прошлое, она сделает его правдой. Она больше не будет 516-й, заключённой без преступления, без суда, без ничего, кроме чернил на её коже. Прошлое принадлежит снам, бессвязным и искажённым; она не может навлечь смерть на своих братьев, на Вандера, говоря об этом в реальности. Она не может продолжать бить её снова и снова. — Вайолет? — мягко говорит Кейтлин, и в этом проблема. Она уже давно не просто 516-я для Кейтлин. Может быть, никогда и не была. Вай открывает рот. Звук из-за стен заставляет её замолчать. Кейтлин тоже его слышит; её рука сжимается в руке Вай, и она поднимает голову, оглядывается, пытаясь определить его. Он ритмичный. Он вибрирует. Он ревёт в своём источнике, но это призрак кончиков пальцев, танцующих по камню, так далеко внизу в Стиллуотере. — Что это за шум? — бормочет Кейтлин. Вай смеётся. Что-то похожее на радость вспыхивает в её груди. — Это дождь, — шепчет Вай. — Должно быть, это сильный шторм, если мы можем слышать его даже здесь. Я всегда думала, что мы отрезаны от дождя в Нижнем городе, но… но я не помню его, Кейтлин. Я не помню, каково это. Глаза Кейтлин подёргиваются чем-то вроде благоговения. Она запрокидывает голову, глубоко дыша, как будто дождь танцует на её лице. Вай тянется между прутьями, беря другую руку Кейтлин. — Я знаю, что ты не провоцируешь насилие против себя, Вай, но я бы хотела, чтобы ты перестала искать драки. Я понимаю, что это может прозвучать драматично, но после 515-й я беспокоюсь. Я беспокоюсь, что ты не вернёшься в следующий раз, когда тебя утащат в одиночку. — Не парься, Кексик. Кто-нибудь другой мог бы закончить твои татуировки. — Вайолет. Я серьёзно. Кейтлин выдерживает взгляд Вай, не дрогнув. Может быть, её глаза тоже немного похожи на дождь, как и на небо. — Раньше я надеялась, что не вернусь. В первые несколько лет я ввязывалась во всё больше и больше драк, надеясь, что однажды они зайдут слишком далеко. Им надоест моё дерьмо, и они случайно сломают мне все рёбра и пробьют череп. Может быть, я не хотела этого – может быть, я просто думала, что заслужила это после всего, что сделала. Я имею в виду, если бы я хотела умереть, я могла бы сделать это сама, верно? Даже я не смогла бы облажаться с этим, — бормочет Вай. — Но вот в чём дело, Кексик. И ты будешь смеяться надо мной после всего, что я читала тебе лекции о том, что ты никогда не выберешься, что никто не придёт тебя спасать. У меня есть причина продолжать жить. У меня есть то, что заставляет меня держаться, день за днем, в этой чертовой дыре. — Это Паудер. Моя младшая сестра. Я даже не знаю, жива ли она, но каждый день я просыпаюсь, понимаю, что я всё ещё здесь, и говорю себе держаться. Просто держись ещё немного ради Паудер – в конце концов, ты нужна ей, если она там. Ты должна всё исправить. Умереть здесь – это больше, чем ты заслуживаешь. Ну, ты понимаешь. Всякое такое дерьмо. Кейтлин подтягивает одну из рук Вай к себе. Она склоняет голову, целуя её костяшки пальцев, и рёбра Вай, наконец, трескаются. Это не больно, просто создаёт пространство для всего, за что она держалась, чтобы просочиться наружу, потерянное в застоявшемся воздухе Стиллуотера. — Я всегда хотела сестру, — шепчет Кейтлин. — Расскажешь мне о ней? И Вай рассказывает. Она рассказывает ей каждую историю, которую похоронила в глубине своего сознания на те дни, когда ей кажется, что она больше не может продолжать, рассказывает Кейтлин то, о чём не позволяла себе думать годами. Она рассказывает ей всё, всё, что произошло в ту ночь, и хочет, чтобы Кейтлин возненавидела её за это. Она не может держаться за ненависть в одиночку. Она не может быть единственной, кто гноится ею. Но Кейтлин снова целует её костяшки пальцев, бормоча, что ей жаль, и, может быть, просто может быть, после этого дышать становится немного легче.*
Синяки на рёбрах Вай не заживают. Логически она понимает, что они заживают, что изменение цвета, углубление оттенков – это хорошо, но за синяками она не видит своих татуировок. Она не может лежать ни на одном боку, и даже сон на спине мало облегчает боль. Она тычет в свои рёбра, заставляя себя шипеть. Когда она делает это в столовой или комнате отдыха, Кейтлин отбивает ей руки. Когда они одни в душе, Кейтлин помогает ей, как может; Вай с трудом поднимает правую руку, не чувствуя боли, меньше всего она хочет быть в синяках и грязной. У Кейтлин больше нет загадочного мыла, но она работает нежно, старательно, и не больно, когда она касается синяков и жёсткой кожи её торса. Двенадцать дней спустя Вай просыпается от полуночного солнца. Сплошной белый свет обжигает её веки, и она в панике вскакивает, спрыгивая со своей койки. Она отшатывается, ударяясь о стену, держась как можно дальше от решётки и коридора. Со всех сторон блока поднимаются голоса. Решётки дребезжат. Вай вырывается из пустых снов и понимает, что это всего лишь свет, заливающий блок. Вай не знала, что в Стиллуотере есть такие яркие светильники; её глаза не выдерживали ничего подобного с тех пор, как её бросили сюда, и обычно только тусклые, мерцающие огоньки освещают коридоры. Вай может видеть каждую камеру. Она видит каждую трещину в камне, каждый сучок в дереве своей койки. Она видит себя такой, какой никогда раньше не видела, видит, как она изменилась, постарела, насколько глубоки эти синяки на самом деле. — Какого хуя, — ревёт 446-я из коридора. — Люди пытаются спать! Раздаётся волна согласия. Надзиратели наводняют коридор, игнорируя заключённых. Вай сжимает руки в кулаки, готовясь, когда они приближаются к её камере, но главный надзиратель только ухмыляется и говорит: — Тихо, девочка. Сегодня не твоя очередь. Только тогда Вай поворачивается к Кейтлин, впервые видя её при палящем свете. Тени ещё глубже подчёркивают страх. Большинство надзирателей не имеют ни малейшего представления о том, кто находится в камере, но в глазах лидера есть блеск, который говорит Вай, что он точно знает, кто такая Кейтлин. — Эй! — кричит Вай, хватаясь за решётку. — Эй, какого хрена? Оставьте её в покое! Вай прекрасно понимает, насколько это бесполезно, но не может сдержать слова. Она трясёт решётку, как будто на этот раз она наконец прогнётся и сломается. Кейтлин отступает в своей камере, когда её отпирают, прижимаясь к стене, когда надзиратели входят, и Вай запускает руку между прутьями, хватая одного из них за шиворот. Вай оттаскивает надзирателя назад. Его затылок ударяется о прутья, и он падает, оглушённый, но всё ещё в сознании. — И только за это… — рычит один из надзирателей, вытаскивая дубинку. Он бьёт ею Кейтлин по голове. Её колени подкашиваются, но он наносит ещё один удар. Упавшему надзирателю помогают подняться другие, затем Кейтлин тоже вытаскивают. Вай бросается на передние прутья своей камеры, крича им вслед, когда они тащат Кейтлин за лодыжку по коридору, крича, чтобы они вернулись, чтобы сразились с ней, чтобы утащили её. Двое из них выполняют её просьбу. Она бросается вперёд, как только её камеру отпирают. Свет всё ещё обжигает её глаза, но удар по виску приносит блаженную вспышку темноты. Её толкают на пол, где ботинки со стальными носами знакомятся с синяками, уже расползшимися по всему телу. Это видит весь тюремный блок. Невозможно не видеть. Никто не кричит, чтобы охранники остановились, никто не умоляет занять место Вай, и она жалеет, что никогда в жизни не была такой умной. К тому времени, как надзиратели потешились, её горло наполнилось кровью. — Ты хоть представляешь, с чем всё это связано? — спрашивает один из них. — Босс в полном бешенстве – застал меня дрыхнущим на посту и даже не отчитал. Просто велел спускаться сюда. Другой захлопывает дверь, плотно запирая её, как будто Вай в состоянии выползти наружу. — Слышал, старина Маркус передал ему весточку в последнюю минуту, — хмыкает надзиратель. — Что-то про советницу, которая завтра нагрянет в эту богадельню. Похоже, мы будем наводить тут порядок всю ночь. Хотя без этих фонарей можно было бы и обойтись – мне не так много платят, чтобы смотреть на все эти уродливые рожи. Его напарник смеётся. Вай сворачивается в клубок, стонет. Огни не служат никакой цели, кроме как освещать каждый приступ боли, пронзающий её тело, но она находит в себе силы засунуть руку за пояс брюк, пальцами касаясь окровавленного клочка бумаги, который Кейтлин дала ей на хранение.
