Куда падают капли в саду?

Помнишь, под озябшими кустами

мы с тобою простояли час,

и трамваи сонными глазами

нехотя оглядывали нас?

Озирались сонные трамваи,

и вода по мордам их текла.

Что ещё, Иринушка, не знаю,

но, наверно, музыка была.

Скрипки ли невидимые пели,

или что иное, если взять

двух влюблённых на пустой аллее,

музыка не может не играть.

      Погода на май в этом году обещала быть тёплой, с периодическими дождями.       Панталоне это почувствовал уже в первую неделю месяца. Температура была вполне сравнима с фонтейновской: тёпло, немного влажно. Горожане меняли куртки на лёгкие накидки, с каждым днём людей на улицах становилось всё больше, а всю Снежную наполнял аромат распускавшихся цветов.       И хотя была почти середина квартала, а дел было предостаточно, Панталоне никак не мог заставить себя сидеть на работе, пока за окном происходила она – весна. Разве он был виновен в том, что солнце светило так ярко и мягко? В том, что радостные голоса не стихали с самого раннего утра и до позднего вечера? В том, что всё это было так близко, так манило своей жизнерадостной атмосферой? Он даже не отрицал того, что был готов отдаться этой простой жизни хотя бы на денёк, плевав на все проблемы и заботы. Просто купить себе немного цветов, чтобы они стояли в кабинете и радовали глаз, прогуляться и погреться под солнцем.       Едва ли сейчас кто-то мог бы узнать в этом мужчине привычно собранного и холодного Дельца.       С мечтательным вздохом он смотрел в окно, с нетерпением отсчитывая дни до выходных.

***

      Суббота, конец второй недели мая – почти идеальное время для прогулки. Ещё немного прохладно, но проблемой это вовсе не было, наоборот: Делец предпочитал эту приятную свежесть, пускающую мурашки по коже под водолазкой, тёплой, в какой-то мере жаркой погоде.       Специально приехав в Заполярный Дворец ранним утром, он быстро перебирал небрежно лежащие в руках бумаги, в последний раз пробегаясь взглядом по строчкам. Вроде, ошибок не было. Необходимо было оставить их в своём кабинете, чтобы через неделю встретиться с Пьеро и Пульчинеллой и обсудить детали плана.       Очки сползли на кончик носа, а всё внимание было приковано к одной мозолящей глаза строчке. Одна не очень внятно написанная буква, которая, в общем-то, смысла не меняла, но начинала по-немногу раздражать.       Цокнув, он завернул за угол, где и располагался его кабинет.       Очки повисли на цепочке, а все мысли рассыпались вместе с бумагами, когда он врезался во что-то. Что-то, на холодную каменную стену вовсе не похожее – слишком тёплое и даже немного мягкое.       Правда, упасть не успел. «Что-то» удерживало его от падения, аккуратно укладывая одну руку на талию, второй же крепко держа его за запястье. Панталоне ещё не успел увидеть его лица, но уже по голосу узнал своего «спасителя».       – Доброе утро, господин Панталоне, – добрая усмешка открыто сквозила, полностью выдавая настроение Доктора. – Вы сегодня рановато. Не спится в выходные? Руки осторожно отпускают его, удостоверившись, что Делец крепко стоит на ногах. Не дожидаясь ответа, Дотторе наклоняется, поднимая рассыпавшиеся бумаги – благо, те не разлетелись далеко.       – Доброе утро, Доктор, – хотел построить нейтральный тон, вот только самовольная улыбка выдавала его с потрохами. – Нет, просто… Есть некоторые дела. Не хочу оставлять мелкую работу на вечер, – протирает очки и цепляет на нос, наконец вновь обретая ясность картинки.       Не знает почему, но внутри всё приятно щекочет. «Бабочки в животе» или как их там? Выдыхает немного рвано, улыбается так нелепо, смотря на то, как Дотторе поднимает все бумаги. Сердце бьётся удивительно часто. Тук-тук-тук, тук-тук-тук.       – Некоторые дела? Неужели вы не живёте одной лишь работой? Так были ей увлечены, что не заметили меня, – привычного холода и зазря приписанной ему жестокости совершенно нет, только какая-то необъяснимая… – Вот ваши бумажки, господин Делец, – слишком наигранно манерно, продолжая шутить, подаёт бумаги и расплывается в улыбке.       Панталоне поправляет перчатки и кольца, немного щурится, но почему-то смотрит на руку Дотторе так ласково. Принимает поданое не сразу – какое-то время словно думает над чем-то, а после тонкими пальцами осторожно берёт документы. Свои кончики пальцев совсем нечаянно касаются чужих, замирая на несколько секунд, после сразу же возвращаясь в прежний строй. Только лёгкое подрагивание и тепло остаются внутри, заставляя сердце биться ещё чаще, а улыбку невольно расплываться шире нужного.       Смотрит на Дотторе, пытается увидеть сквозь маску хоть что-то кроме такой же улыбки, но её оказывается достаточно. Молчат, но молчат совсем не неловко. Не так, как Панталоне не любит. Так, как они оба привыкли.       Наконец решает ответить на шутку такой же шуткой:       – А я и не знал, что вы умеете выбираться из своих лабораторий, Доктор, – замолкает, но в следующую секунду, совершенно не обдумав мысль, говорит, как ему кажется, полную чушь: – Хотите проехаться со мной по этим делам?       Сразу после этого сам же впадает в удивление от сказанного. Что он вообще сморозил? Доктор, наверняка, занят, или не желает, или…       – Почему бы и нет, – даже не спрашивает, что за дела, куда поедут и зачем, только пожимает плечами и соглашается. Только потом объясняется, когда Панталоне стоит в двойном удивлении: – Все свои дела я как раз закончил, да и давно думал.. развеяться, – почему-то заминается, но в целом звучит уверенно.       Сам не знает, почему соглашается: потому, что приглашает его близкий друг, а делать всё равно нечего, или потому что и вправду хочет провести время с Панталоне. Думать об этом как-то не хочется, особенно если в итоге придёт ко второму ответу.       – Тогда… Спускайтесь вниз, там ждёт мой экипаж. Я скоро! – быстрыми шагами уходит в сторону кабинета, оставляя Дотторе лишь смотреть вслед и улыбаться, чувствуя, как горят щёки.       Неужто весна действительно так сказывается на нём?

***

      Они ехали уже минут двадцать, но всё молчали, рассевшись по разные стороны сидений.       Карету мерно покачивало на пока что более-менее ровных дорогах – через пару километров им придётся терпеть пусть и не невыносимую тряску, но определённый дискомфорт точно будет.       Дотторе рассматривал сменяющие друг друга пейзажи за окном: деревья медленно заменяли домики, пока и вовсе не стали единственным, что можно было видеть кругом. Панталоне же, не находя природу столь же интересной, разглядывал Доктора и думал обо всём, что его касалось.       Их достаточно близкие относительно других Предвестников отношения длились уже около пяти лет. Не без ссор, недопониманий и прочего присущего дружбе самых обыкновенных людей. До этого все их взаимодействия строились на одной лишь редкой совместной работе да кратких письмах друг другу. Но в какой-то момент желание сблизиться возросло, и тогда, пять лет назад, они и стали хорошими приятелями.       Но около года назад Панталоне стал замечать, что то, что он испытывает, начинает всё меньше походить на дружескую-братскую-приятельскую любовь: хотелось больше встреч, больше взаимодействий, любых, даже самых пустых разговоров – он бы нашёл даже их максимально полезными. Это поистине странное чувство волновало его, но работа помогала отвлечься, пусть и не полностью. И сейчас, когда они ехали здесь, лишь вдвоём, это ощущение вновь накатывало на него с новой силой.       Он старался как-то отвлечь себя, заняв голову размышлениями о совершенно не связанном с Дотторе, но неизбежно к нему возвращался.       Почему он согласился почти без раздумий? Он же даже не знает, куда они едут! Почему не хочет завести диалог первым? Он ведь всегда отличался своей любовью к разговорам о науке, когда Панталоне приходил к нему.       На последний вопрос ответ Делец нашёл через пару минут ещё более упорного разглядывания – Доктор нервничал, пусть и старательно это скрывал. На одну ладонь он опёрся подбородком, вторую же старался укрыть от взгляда Панталоне – в ней он хаотично потряхивал небольшую пробирку с синей жидкостью.       Усмехнувшись, Делец решил взять всё в свои руки. Натура хитреца медленно отходила ото сна, забирая место у той трепетной, что так глупо краснела перед Вторым.       – Вы ведь не знаете, куда я вас везу, – Панталоне придвинулся чуть ближе, заставляя Дотторе напрячься. И, несмотря на то со маска хорошо скрывала взгляд, Делец буквально почувствовал, как Доктор переводит своё внимание на него. – Неужели не хотите узнать, куда мы едем? Не боитесь, что не вернётесь после этой поездки? – Панталоне в шутку запугивал, тем временем придвигаясь всё ближе и не давая Дотторе и шанса улизнуть.       – Хочу, – честно признался Дотторе, пару секунд молча. Голос был привычно-обыденным, казавшимся ни капли не заинтересованным в этом диалоге. – Но разве есть причины беспокоиться? Я вам… вполне доверяю, – на последних словах голос едва слышно дрогнул, всё-таки окончательно подтверждая теории Панталоне о нервности.       – А если вам это место окажется неинтересным? Не будете жалеть о потраченном выходном? – рука осторожно придвинулась ближе к чужой, что замерла в ожидании, что же будет дальше.       – Уверен, что…       Дотторе, не успев договорить, на секунду ощутил себя в воздухе, после – крайне больной удар головой о стену кареты и небольшая тяжесть по телу.       Прошипев и поморщившись, он потёр место ушиба, и лишь после понял, откуда же взялась эта тяжесть: Панталоне, не успевший среагировать, повалился набок, прямо на Дотторе, вынужденно вжимаясь в него и ища в нём хоть какую-то опору. Одна рука оказалась на ноге Доктора, вторая – на плече. Голову Девятый удобно устроил на груди, чуть ниже ключицы.       Ещё, должно быть, полминуты они сидели так, боясь пошевелиться и сказать хоть слово. Для Панталоне эти секунды тянулись ужасно медленно, но оттого и приятнее: сердце бешено колотилось, дыхание поверхностное и совсем тихое. Он не мог и не хотел двигаться, желая просидеть так всю дорогу (он должен был признать, что так ехать было гораздо удобнее – спина болела куда меньше). В абсолютной тишине он слышал и чувствовал, как бьётся не только своё, но и чужое серце. Так же быстро, так же трепетно.       Дотторе же ужасно боялся опустить взгляд – было бы очень неловко посмотреть в глаза друг другу сейчас, пусть даже через маску. Да не то что в глаза – он боялся просто посмотреть на Панталоне! Почему он не отстраняется? Почему он сам не хочет этого? Почему так хочется остаться в этом моменте навсегда?       – Знаете, господин Дотторе, – внезапно начинает Панталоне, словами словно стараясь отвлечь внимание от того, как он осторожно, как можно незаметнее, убирает руку сначала с плеча, а после и с ноги, скрещивая их на груди, а голову поудобнее укладывает на плече. – Ехать ещё долго. Вы не против, если я немного вздремну? На месте прежнего смущения расцветала улыбка – хорошо, что Дотторе не видел его радости.       Доктор же, ничего не заподозрив (в конце концов, солнце лишь недавно встало, а Делец уже был на ногах), кивнул, после сразу же отвечая словами, понимая свою глупость:       – Конечно, – румянец всё не сходил с щёк, но теперь он мог хотя бы разговаривать. Но сердце никак не удавалось успокоить – оно билось лишь сильнее, лишь быстрее, когда он почувствовал, как Делец старается устроиться удобнее, как прижимается ближе. Он слышал это слегка нервное и обрывистое дыхание и замирал, дышал в такт ему, будто боясь спугнуть. Чувствовал лёгкий аромат духов: какой-то цветочный, сладковатый.       – Не хотите тоже вздремнуть? – он уже прикрыл глаза и, хотя старался казаться уставшим, хитрость проскользнула в его голосе. – Вы, вероятно, тоже утомились?       – Если я усну, то кто будет охранять ваш чуткий сон? – Доктор усмехнулся, прочувствовав, что здесь что-то неладно. Стоит ли ему ожидать подвоха от Дельца?       Хмыкнув, Панталоне замолчал, осторожно поправляя очки, что съехали на кончик носа.       Они вновь молчали, и, когда пейзажи за окном Доктору наскучили уже спустя пару минут, он переключил внимание на Панталоне.       Поначалу он даже не заметил, что что-то не так: Делец казался совершенно безобидным, успокоенным сном. Однако приглядевшись чуть пристальнее, какая-то совершенно глупая и кривая улыбка расплылась по его лицу: этот хитрец притворялся. Его ресницы дрожали, уголки губ приподняты, едва не становясь чересчур выдающей его улыбкой, а дыхание всё такое же неспокойное. От осознания Дотторе хотел засмеяться, но решил не выдавать себя. Какое-то время. Просто подтрунивать над Дельцом, давать намёки, что он всё уже понял. Интересно, как быстро Панталоне сдастся?       А пока он разглядывал и разглядывал его, не упуская такую чудесную возможность. Разглядывал, проходясь своим изучающим и всезнающим взглядом по, без сомнений, идеальной внешности Панталоне. Абсолютно прекрасен. Бледная ровная кожа, густые ресницы, полностью симметричное лицо, мягкие на вид волосы...       Он должен был противиться этому ужасному чувству – именно так ему казалось раньше. Должен был отвергать любую привязанность к кому бы то ни было, оставаться одиноким, но с трезвым умом. Такое нерациональное чувство – сущий кошмар истинного учёного. Он должен был остановить себя, прекратить все эти глупые игры, но он лишь с радостью и неприкрытым удовольствием принимал это. Может, иногда и случались приступы отвержения, отвращения и страха, но он научился с ними бороться – разговоры с Панталоне на абсолютно любые темы спасали его.       Он не просто нуждался в нём, он искренне хотел любить этого хитреца.       На очередном повороте рука Дельца “совершенно случайно” соскользнула, оказываясь на сиденьях, в том крохотном расстоянии между ними. Уголки губ до сих пор приподняты, а румянец, кажется, стал заметнее.       Приняв это за вызов, Доктор усмехнулся.       “Вот же обманщик” – он устраивается чуть удобнее. – “Что ж, если вы того желаете, господин Панталоне...”       Это его, его обманщик! Одна рука, что была ближе к плечам банкира, немного неловко – Дотторе всё ещё сомневался, стоит ли это делать – обняла его, прижимая к себе поближе, кончиками пальцев поглаживая плечо. Тело “спящего” напряглось, а в тишине был почти слышен удивлённый вздох Дельца, а после, почти сразу, довольное мычание. Скрываться у него получалось всё хуже, но, наверное, в том уже просто не было смысла.       Довольный реакцией, второй рукой Доктор обхватил руку, украшенную кольцами, переплетая их пальцы, тут же чувствуя, как Делец сжал её покрепче. Словно боялся отпустить, как будто Дотторе мог вмиг передумать, отстраниться от него.       Последней каплей стало то, что Дотторе вдруг опёрся головой о голову Дельца, прикрывая глаза и сжимая руку покрепче в ответ.       – У тебя очки опять на нос сползли, Панталоне, – прошептал он, чтобы почувствовать, как банкир под ним вздрогнул, сразу же расслабляясь потом. Внезапный переход на “ты” остался незамеченным, словно всё так и должно быть.       Через пару минут в карете остался лишь тихий шум дороги и ровное дыхание.

***

      – Господа, мы прибыли!       Громкий и звонкий голос кучера заставил сонно поморщиться. Просыпаться в объятиях Доктора было весьма... смущающе. Похоже, он растерял всю ту былую настойчивость во время сна.       – Доктор?... Просыпайся, Дотторе, – крик кучера не смог разбудить его, и без учёного выйти Панталоне не мог. Если он сейчас застанет их в... столь неудобном положении, то если и не пустит слухов, то точно изменит своё мнение о Предвестниках. – Дотторе!       Делец потормошил коллегу за плечо, на что получил сонное мычание и ленивый зевок.       – Уже приехали? – Дотторе озирался по сторонам, но единственным, что привлекло его взгляд, стал Панталоне. Немного растрёпанный и заспанный, даже чуточку недовольный, но всё такой же воистину прекрасный. Нежная улыбка появилась сама собой.       Банкир не смог ничего ответить, лишь вздохнул, будто действительно недоволен, но лёгкий румянец – будь он трижды проклят – выдавал. Быстро выйдя из кареты, он увидел, как кучер поглаживал лошадь. Вовсе не спешил открывать двери кареты, разоблачать их и пускать слухи. Возможно, ему стоит меньше волноваться, особенно в свой выходной.       – Погода начинает портится. Вы здесь надолго? – мужичок, чуть старше, наверное, пятидесяти, посмотрел на Дельца, жмурящегося от небольшого солнечного света – на небе стало удивительно облачно, а недавно вставшее солнце уже успело спрятаться за тучами. – Мне бы ещё лошадку напоить, да травки ей бы пожевать. Устала бедная, – лошадь шумно вздохнула в знак согласия и притопнула копытом.       В ту же секунду из кареты вышел Дотторе, грудью вдыхая свежий воздух и привыкая дышать не цветочной сладостью Панталоне.       – Думаю, мы здесь надолго. От непогоды... Думаю, тоже сможем спастись, – он посмотрел на Доктора, разминавшего конечности, и кивнул кучеру. Тот, поблагодарив, взобрался на козлы. Сначала лошадь шла медленными шагами, но достаточно быстро набрала нужный темп, тут же скрываясь в тени лесов.       Дотторе подошёл сзади, пока Делец заворожённо наблюдал за удаляющимся экипажем.       – Вы привезли меня в заброшенные сады? Замечательное место для того, чтобы провести уединённое... – Дотторе замолчал, задумчиво и многозначно улыбнулся, смеривая взглядом ничего не понимающего Панталоне, а потом продолжил. – ...уединённую дружескую встречу и обсудить насущные вопросы, не так ли?       – То внезапно переходишь на “ты”, то на “вы”... Никак не можешь определиться друг я тебе или просто коллега? – он усмехнулся, а после медленно отправился вперёд, к входу в сад, дав Доктору возможность присоединиться к нему.       – Как же вы запомнили, что я обращался к вам на “ты”, господин Панталоне? Вы ведь спали, – нарочито вежливым тоном спросил Дотторе.       – Всё никак сон не шёл, знаете ли.       – Теперь уже вы скачете по обращениям. Или всё-таки скачешь?       – Предлагаю остановиться на “ты”, – Панталоне действительно остановился и посмотрел туда, где под маской Доктора были глаза. – Чего ты так улыбаешься?       От смущения между ними не осталось и следа. Ну, или так хотя бы казалось.       – Настроение особо хорошее, – Дотторе был в шаге от совершенно странного и неуместного смеха. Он сам не мог объяснить, отчего всё внутри щекочет и вздрагивает, но то определённо было чем-то приятным. Чем-то, что в нём вызывает только Девятый. Вздохнув и убедившись, что, похоже, все гении обладают каким-то странным мышлением, Панталоне пошёл дальше.       Они оба вошли в прекрасное пространство, некогда бывшее садом, наполненное множеством растений: от выращенных тут специально и до тех, которые выросли сами по себе. Удивительное множество цветов уживалось друг с другом, а обильное количество зелени радовало глаз. Вкупе с полуразрушенными постройками, оплетёнными этими же растениями, это место всё больше напоминало какой-то сказочный сон, не менее. Где-то вдалеке слышалось утреннее пение птиц, и Делец предпочёл ненадолго замолчать, вслушиваясь в неё и дыша чистым воздухом.       Дотторе же не начинал говорить первым, ожидая, пока Панталоне насладится трелью.       – Знаешь, ты первый, кому я показал это место, – Делец улыбнулся не то нежно, не то грустно. – Не подведи моё доверие.       И от этих слов в Докторе что-то замерло. Он перестал дышать на мгновение, поджал губы, потупил взгляд вниз, словно что-то осознавая, а после уверенно кивнул.       – Можешь об этом не переживать, – лёгкая улыбка появилась на его лице, когда он подошёл чуть ближе, оставляя между ними меньше метра. – Я могу показаться крайне ненадёжным, но...       Где-то вдалеке прогремела гроза, заставляя их обоих обернуться в сторону раскатов грома. –... но для меня твоё доверие будет наивысшим приоритетом, что бы ни случилось. Думаю, за пять лет близкого общения мы это выяснили, – он усмехнулся, направляя взгляд вниз и замечая небольшую клумбу.       Быстро ощупав свои карманы, Доктор достал оттуда скальпель – похоже, остался с работы – и присел, осторожно срезая цветок.       – Это альстромерия. Но ты, должно быть, знаешь? – хитрая улыбка не сходила с лица, когда он протягивал цветок Панталоне, что стоял, поджав губы и не зная, куда себя деть.       Слова действительно внушали доверие, разливали внутри теплоту и... и ещё что-то. Что-то, от чего тут же хотелось Дотторе сказать, как же он благодарен ему, что его доверие – такой же приоритет для Дельца, что он бы хотел провести с ним вечность, не меньше, что...       Так много слов застряли в горле, скапливаясь тугим комом, и единственным, что он мог сказать, было самое простое:       – Спасибо, – он трепетно принял цветок в руки, разглядывая его. Нежно-розовый, приятный глазу, он был безумно радостен и для сердца. В том, что Дотторе знал значения некоторых цветов, сомнений не было. Вопрос стоял в том, знал ли он об альстромериях.       Его благодарность встретила всё та же многозначная улыбка.       Первая капля дождя попала на линзу очков, вынуждая отвлечься от происходящего сейчас. Потом следующая, и следующая... Делец заворожённо смотрел на небо, пока сильная рука в перчатке не взяла его за запястье и не повела в беседку. Давно заприметивший её Доктор уверенно вёл их под крышу, беспокоясь о том, чтобы они не промокли: погода, несмотря на всю ту теплоту, до сих пор отличалась своими низкими северными показателями.       – Чего ж ты просто стоишь под дождём? Говорил ведь, что так и заболеть недалеко, – Дотторе выдохнул, оказываясь в укрытии, нехотя отпуская запястье банкира и проводя по успевшим немного намокнуть волосам.       Панталоне, продолжая смотреть на дождь, тоже вздыхает, только будто бы с какой-то надеждой.       Дотторе смотрит на очарованного Дельца и сам становится обворожённым. Только далеко не дождём и не природой.       – Знаешь, я здесь бываю не так уж и часто из-за работы, – мягкий голос Панталоне хорошо граничит с шумом дождя, который с каждой секундой лишь усиливался, перерастая в настоящий ливень. – Но каждый раз, когда у меня появляется свободное время, я стараюсь приехать сюда. Не знаю, чьим был этот сад, кто был его хозяин и как давно его нет здесь. Может, это неприкрытая наглость – вот так врываться в чью-то обитель, но я стараюсь это компенсировать уходом за растениями.       Доктор внимательно слушал, смыкая губы в тонкую линию. Он смотрел то на кусты сирени, окружившие беседку со всех сторон, то на задумчивого Панталоне. Дотторе соврёт, если скажет, что никогда не видел его таким, – он видел его любым – но почему-то всегда это очарование поражало его наповал.       – И когда я пригласил тебя сюда, я сам не ожидал от себя этого. Я хотел сохранить это место... Укрытым от всех? Всё таким же одиноким? Я боялся, что если я впущу сюда кого-то, то этот сад непременно перестанет быть всё таким же прекрасным. Боялся, что и без того разрушенное место в конце концов станет кучей руин. И никакие цветы не спасли бы его вид, – Панталоне говорил от всего сердца и был искренен как никогда. Доктор упустил момент, когда они перешли с обсуждения сада до чего-то откровенного, гораздо более глубокого.       Спустя несколько минут молчания и совместного разглядывания сирени, Дотторе потянулся руками на затылок, нащупывая тонкие ремешки маски и расстёгивая их. Показывать своё лицо Дельцу ему не впервой, но всё так же волнительно.       – Знаешь, – он откладывает маску на ограждения беседки, оставляя её мокнуть под каплями дождя. – У меня тоже есть один цветочный сад. Хотя, уже скорее оранжерея. Когда-то давно она была небольшим, намного меньше этого, садиком. Там я выращивал правда прекрасные цветы, – протягивает одну руку осторожно, словно прощупывает почву после этих откровений. Но пальцы, украшенные кольцами, уверенно переплетаются с его, облачёнными в плотные перчатки. Он замолкает на секунду и улыбается. Так ласково, что Панталоне кажется, будто всё это – лишь прекрасный сон, который кончится, как только наступит утро.       – Но однажды ночью в этот сад, в который я впускал лишь дорогих мне людей, ворвались тигры-ришболанд. Почуяв добычу, они... напугали дорогих мне людей, – говорить оказалось гораздо тяжелее, чем он себе это представлял. Воспоминания проносились на подкорке сознания ужасным фильмом, завязывая внутри узлы отвращения и желания прекратить. Но он упорно продолжал. – После этого в мой сад пришли те, кого я совсем не ждал. Они принесли с собой огонь. Очень много огня. Я не мог их остановить.       Без маски было тяжело. Когда ты знаешь, что собеседник видит твои глаза, когда вы держите прямой зрительный контакт, становится как-то неуютно. Он чувствовал себя буквально голым.       Но Панталоне не настаивал на взгляде, лишь внимательно слушал, сжимая руку чуть сильнее в качестве немой поддержки.       – С тех пор я не мог вырастить в нём ни одного растения. Тогда я и решил построить оранжерею. Защищённая со всех сторон, она оказалась куда надёжнее. Там я выращивал лишь те цветы, которые казались мне полезными для науки. А потом появился новый дорогой мне человек. И... Иногда мне страшно, что он, невероятный эстет, будет далеко не в восторге с моей оранжереи. Там лишь научные образцы, некоторые из которых невероятно ядовиты, а некоторые, прошедшие множество экспериментов и модификаций, ужасны настолько, что на них противно смотреть. И потому, даже невероятно желая впустить его туда, я боюсь потерпеть очередное разочарование.       Он будто бы стыдливо поднимает взгляд, боясь реакции Дельца, но тот, печально улыбаясь, внезапно убрал руки, на мгновение ужасно пугая Дотторе, но тут же крепко обнимая учёного. Замешкавшись, Доктор не знал как реагировать, но решил поддаться ощущениям. Аккуратно, словно боясь сломать, он обхватил руками чужую – теперь, должно быть, родную – спину, лицо пряча в изгибе между шеей и плечом. Вдыхая сладкий цветочный аромат, он успокаивал своё лёгкое волнение, понимая одно – все его цветы любимы одинаково.       – Ты ведь помнишь наше близкое знакомство? – вдруг задаёт вопрос Панталоне неожиданно радостным тоном.       Дотторе кротко кивает. Конечно помнил. Он частенько его вспоминал последний год.       Тогда был бал в честь Фестиваля ледяного очага – обыкновенное событие, устраиваемое Царицей, чтобы порадовать свой народ. Они встретились именно там, вдалеке от ёлки. Панталоне, уже знатно утомлённый обществом, стоял, спрятавшись за одной из колонн, и пил шампанское. Горечь вводила в лёгкое уныние, но тепло, распространяемое внутри, – единственная тогда радость – заставляло продолжать. Синьора по какой-то причине не пришла, что было для неё удивительно.       И в один момент к нему подошёл Доктор – тот, с кем они общались не чаще раза в год, и то на собраниях.       – Скучаете?       – Просто отдыхаю.       – Не обманывайте себя же, господин Девятый. Поверьте, я понимаю ваш настрой сейчас. Но позвольте мне его исправить. Согласны?       Панталоне не знал, на что соглашался, но то особой проблемой не было: сейчас, вместо шампанского, успевшего трижды осточертеть, он предпочёл бы что угодно.       Хмыкнув, Доктор ловко обхватил руку Дельца с бокалом, переплетая их пальцы и теперь удерживая хрусталь вместе с Панталоне, вторую же кладя на его плечо.       Поняв, что от него хотят, Девятый усмехнулся. Что, в кругу Предвестников всё точно так же, как и в простом обществе? Нет других развлечений кроме танцев. Ну, в прочем, против он вовсе не был.       И, как и в тот вечер, сейчас Панталоне осторожно обхватил талию Доктора, одну руку выставляя, будто ожидая согласия на танец. Доктора же долго уговаривать не нужно – рука обхватывает чужую, переплетают пальцы, вторая ложится на плечо. Осторожный шаг, словно чтобы просто попробовать. Затем следующий, уже куда более уверенный. За ним ещё череда шагов, и вот они сделали небольшой круг.       Капли дождя чем-то напоминали мелодию, но Дотторе намного больше нравилось, как Панталоне тихо напевал свою. Тот самый вальс, что звучал на балу. Он запомнил его.       Сердце внутри сжалось. Он рвано выдохнул от внезапного волнения, тут же отводя взгляд – насмешливые зрачки Дельца шутливо смотрели на него. Он оступался и путался под внимательным надзором, но медленно к нему привыкал. В первый раз было гораздо легче: там он хотя бы был в маске, а момент был не столь... интимный.       Они кружатся, переступают с ноги на ногу и смотрят друг на друга. Для Дотторе смотреть в глаза напротив невыносимо. Всё внутри горит, всё тело реагирует на этого человека как на сильнейший наркотик. Хочется обнять, не отпускать, не отпускать, не отпускать...       Панталоне смотрит беззаботно и ласково, уже давно не старается этого скрывать. Всё обоим ясно, вот только сделать последний шаг каждый боится. Замедляются, не отрывают взглядов друг от друга. Стоят в беседке, пережидая дождь, пока где-то в остальном Тейвате их слов ждут со страхом в сердцах. Не верилось, что кто-то, как они, могут испытывать такие же чувства, как другие люди. Как обычные люди.       Но, на самом деле, ничего удивительного не было – сколько бы лет ни прошло, где-то внутри беспощадного Доктора всё ещё был маленький цветочный сад Зандика, а внутри холодного и жестокого Дельца – прекрасный сад, ещё не сломанный временем. Лица сближаются, и дыхание в этот момент замирает. Дотторе опускает взгляд вниз, не в силах больше смотреть в эту глубину хитрых глаз, пока Панталоне осторожно сжимает руку Доктора, вторую всё так же держа на талии. Он замедлился, будто молча прося разрешения на продолжение.       Заметив весьма смущённый кивок, Панталоне усмехнулся. Губами он осторожно поцеловал сначала уголок губ, вызывая во Втором самые смешанные чувства, и, не дав времени подумать, осторожно накрыл его губы своими. Совсем невесомый и короткий, будто на пробу. Следя за реакцией Доктора, он боялся увидеть на его лице недовольство и отвращение. Но тот лишь гуще краснел, волновался и задерживал дыхание. Ещё один поцелуй, более глубокий, но всё такой же осторожный.       Дотторе отстраняется и смотрит в его глаза. Преодолевает стыд и смущение, делает небольшой шаг и утыкается в изгиб шеи, обнимая настолько крепко, как только может. Вдыхает сладкий аромат, от которого кружится голова и дрожат колени, хочет дышать им всю свою жизнь.       Слабо чувствует рельеф колец на своей спине, сильнее – тепло чужих рук.       Дождь медленно прекращался, капли всё реже ударялись о крышу беседки, но мелодия вальса продолжала приятно-навязчиво звучать в ушах. Птицы пели где-то вдалеке, а пространство беседки наполнялось сладким запахом сирени, перебивающим даже духи.

С дорогим гостем сад, кажется, стал лишь прекраснее.