За закрытыми дверьми

      Мирио приходится проделать долгий путь, чтобы встретиться с Гран Торино. Герой номер один всё ещё слышит удаляющийся вой сирен скорой помощи, когда разворачивается, готовый уйти. Это ощущается, будто идёшь по коридору поздно ночью, а за спиной что-то зловещее крадётся. Мирио размышляет о сегодняшних воспоминаниях и о том, как долго они будут преследовать его, неотступной тенью следуя за ним по пятам.       — Лемиллион!       В любой другой день Мирио бы остановился. Он считал бессовестным не отозваться, когда его зовут, но сейчас ноги сами несут его вперёд, даже когда что-то пытается втянуть в землю. Он убегает. И он достаточно взрослый, чтобы называть вещи своими словами. С того самого момента, как он вошёл в тот музей, что-то внутри него нарастало, разрушая сосредоточенность, жаля до боли знакомым чувством утраты, которого он не испытывал уже очень давно.       Разум подсказывает ему, что это пройдёт. Опыт учит, что он справится. Никогда не утратит улыбку, которой его научил дорожить наставник. Но прямо сейчас, спустя всего несколько часов после того, как он стал свидетелем смерти двоих товарищей, когда голова гудит от осознания всего, что произошло… Мирио знает — ему нужно время.       Больше, чем время. Ему нужны ответы.       Исцеляющая Девочка, с которой он знаком лучше всего, наверняка будет перегружена в такой день, заваленная работой, вытягивая людей с того света. Что оставляет ему лишь один вариант.       Три неловких телефонных звонка приводят его на окраину города, к квартире Гран Торино. Старик живёт на первом этаже, в доме нет лифта. Коридор, ведущий к его двери, длинный и открытый. Солнце бьёт Мирио прямо в лицо, когда он выходит из лестничного пролёта. Вряд-ли наступило хотя бы четыре часа дня, но Мирио кажется, что этот день тянется вечность.       Самое страшное осознание приходит тогда, когда дверь открывается, и на лице Гран Торино мелькает недоумение.       Он ещё не знает.       Мирио приходится слишком часто приносить плохие новости. Слишком рано.       — Лемиллион, — старик негромко признаёт его присутствие, густые брови хмурятся в попытке понять, что привело героя номер один к его порогу. В голове у Мирио мелькает нелепая мысль: старик, наверное, даже не знает его настоящего имени. Хотя это не имеет значения. — Полиции что-то от меня нужно?       Исцеляющей Девочке или Гран Торино… Никому больше.       С его прибытием ничего не изменилось. Мирио опоздал. Бакуго и Изуку мертвы. Ему передали причуду Бакуго. Но он всё равно чувствует, как в уголках глаз жжёт от собирающихся слёз. Он не даёт им упасть, вместо этого снимает маску, потому что не может сообщить о судьбе товарищей, прячась за ней. (Делать это по связи было… Мирио просто не хочет, чтобы такой день когда-либо повторился в его жизни.)       — Мне… очень жаль быть тем, кто приносит плохие новости, — начинает он, — но мне сказали, что именно с вами я должен поговорить о… Один За Всех?       Он боится, что выразился слишком завуалированно, что Гран Торино не поймёт его сразу и ему придётся объяснять, что Изуку и Бакуго больше нет. Но он ошибается.       Старик сжимает дверную ручку чуть крепче, взгляд расфокусированно скользит в сторону, будто ищет что-то в коридоре. Он вздыхает и оседает, медленно отступая назад, опираясь на трость. Он не произносит ни слова, но Мирио достаточно быстр, чтобы шагнуть внутрь, уловив безмолвное приглашение. И когда перед ним раскрывается чужое горе, его собственное поднимается на поверхность. Родственные, трагические души, взывающие друг к другу. Картинки, что запечатлел его разум в музее, изматывают его. Внутри зияет чёрная дыра, а в горле поднимается жгучая тошнота. Он отказывается проситься в туалет, несмотря на то, как зыбко ощущается мир, когда он ступает по полированному линолеуму.       Мирио — герой.       Он видел смерть. Видел насилие.       Он должен держаться. Он должен понять, на что подписался.       Гран Торино опускается в кресло-качалку рядом с входной дверью, двигаясь медленно, с трудом. В свою очередь, Мирио почти валится на слишком мягкий диван напротив; колено подрагивает от накопленного напряжения. Его бедро болит; мышцы пульсируют от усталости, удерживая его на грани сознания, когда адреналин начинает рассеиваться. Он всё ещё напряжён, как будто выпил слишком много кружек кофе.       — Что случилось?       Отсутствующая рука Деку.       Последние слова Бакуго.       Слёзы Ииды.       Ярость Киришимы.       Мирио повторяет в голове, чтобы суметь ответить.       — Сегодня Лига злодеев напала на центр города, — сообщает он. — Герои Деку и Граунд Зиро уничтожили трёх Ному, а также победили Шигараки Томуру. Я прибыл уже после боя. Бакуго, смертельно раненый, передал мне Один За Всех.       Гран Торино остаётся невозмутим до последних слов. Его взгляд становится острым, когда он поднимает его на Мирио.       — Бакуго? — переспрашивает он, но, не дожидаясь ответа, продолжает, покачав головой. — Нет, носителем Один За Всех всегда был Мидория…       Но мысль в его голове движется быстрее слов, и он мгновенно осознаёт.       — Он был уже мёртв, когда ты прибыл.       Вспышки образов мёртвого Изуку вспыхивают перед глазами, но осознание становится лишь тяжелее, когда Мирио подтверждает это вслух.       — Да, сэр.       — Значит, он сначала передал его Граунд Зиро… Эти чёртовы дети. Не могу поверить, что они сумели сохранить Один За Всех, — его голос полон горечи и печали, но в глазах, несмотря на застилающую их влагу, теплится что-то живое. Гордость. — Хорошо, Лемиллион, не знаю, сколько ты понимал, когда принимал причуду, но я рад, что ты это сделал.       Напряжение в груди Мирио чуть ослабевает, но внутри всё по-прежнему перевёрнуто вверх дном.       — Один За Всех — это причуда, и она не принадлежала Бакуго. Скорее всего, он даже не успел ею воспользоваться. Это та сила, которую ты столько лет видел у Мидории. Но до Изуку она принадлежала Всемогущему.       Мирио опускает взгляд на дрожащие в перчатках руки. Мир под ним словно исчезает.       — Причуда… Всемогущего?       — Это накапливающаяся причуда, которая передаётся следующему поколению. Ты… если я не ошибаюсь, одиннадцатый носитель.       Мирио, вероятно, снова спросит обо всём этом. Его мозг слишком устал и сбит с толку, чтобы осознать масштаб услышанного.       — Мидория что-то говорил об этом… ещё когда я потерял свою причуду.       Он никогда не вспоминал об этом осознанно, но теперь, когда он сам получил её, воспоминания всплывают мгновенно.       — В его духе, — негромко замечает Гран Торино. — Не знаю, важно ли это сейчас, но до появления Мидории ты был главным кандидатом на наследование Один За Всех. Почти чудо, что именно ты нашёл… Граунд Зиро.       Есть что-то странное в том, как он это говорит. Мирио задаётся вопросом, станет ли он когда-нибудь таким же рассудительным, услышав о смерти коллеги или ученика, и сможет ли сразу вернуться к делу. Это холодность? Практичность? Наверняка Гран Торино будет ужасно тяжело, когда Мирио уйдёт. Мирио тоже будет невыносимо, когда уйдёт он. Оба просто цепляются за свою ответственность, зарываются в миссию, но такое оправдание не сможет занимать их мысли вечно.       Рано или поздно Мирио придётся осознать, что случилось сегодня, хочет он того или нет.       — Я не знаю, что с этим делать, — говорит он, даже понимая, что на этот вопрос нет ответа.       — Разберёшься, — отвечает Гран Торино. Самая что ни на есть пустая фраза. Он на мгновение замолкает, возможно, осознавая это, а затем добавляет гораздо твёрже: — Герои всегда разбираются. И, знаешь… думаю, теперь я хотя бы смогу помочь тебе справиться с этим легче, чем тем, кто был до тебя.       — Спасибо за вашу доброту, — Мирио опускает голову.       — …это самое малое, что я могу сделать.       В наступившей тишине Гран Торино, кажется, полон вопросов, и Мирио вполне может представить, каких. Подробности. Жуткие, но, возможно, в чём-то утешительные, разрывающие сердце в любом случае. Но сейчас… сейчас ему просто нужен перерыв, и Гран Торино, похоже, это понимает, потому что вместо того, чтобы требовать от Мирио больше, он, прихрамывая, отправляется заваривать им чай.       На этот раз Мирио действительно плачет.

⭑⭑⭑

      Первое, что замечает Мина, когда они с Аоямой приезжают в пентхаус, — он эксцентричен настолько, насколько она ожидала. Впрочем, ничего другого она и не ждала от своего «взрывного мальчика».       Второе — запах.       — Брр, тут что, что-то сдо… — начинает она, но прикусывает губу и замолкает. Если Аояма и заметил её неосторожное замечание, то не подаёт вида. Они следуют за зловонием к серебристой двери, за которой, судя по всему, находится кухня. В углу, между входом в прачечную и раковиной, стоит небольшой столик у панорамных окон. На нём — две тарелки с едой.       Несвежий хлеб и гниющие авокадо покрылись пушистым налётом, а рядом, источая самый удушающий запах, стоит мисо-суп — любимое блюдо Кацуки. (Они так и не успели его попробовать.) Аромат кофе по-прежнему густ и тёпл внутри электрической кофеварки: как и большинство героев в тот день, Изуку и Баку ушли в спешке. Кофе сварено неприлично много для двух человек, но Мина не раз слышала, как Баку жаловался на зависимость Изуку от кофеина. Привычку, которую тот приобрёл после школы. Это не редкий порок среди героев, но Баку всегда был педантичен в вопросах здоровья и питания.       В раковине стоит кастрюля с остатками утренней готовки, а на кухонном острове расставлены две кружки, ожидавшие кофе, который так и не был налит. Одна — простая, обожжённо-оранжевая, вторая напоминает гранату с выкрашенными белой краской буквами «GZ». Мина узнаёт в ней один из первых товаров с символикой Баку. Ей кажется это странным, но, учитывая их дружбу и партнёрство, в этом есть смысл. К тому же, её бывший одноклассник всегда был большим фанатом героев.       Да и вообще, как она знает — тоже благодаря бесконечным жалобам Баку — за годы это у Изуку не изменилось.       Кухня замерла во времени. Мина знала, что этот визит будет непростым, но, когда Аояма принимается выбрасывать испорченную еду и относить тарелки в мойку, её горло сжимается. Звук фарфора, ударяющегося о металл, резко режет слух, хотя он и не слишком громкий. Аояма бросает на неё взгляд, возможно, догадываясь, о чём она думает, но если её скорбь так же явственно отражается на лице, как живёт в её мыслях, он предпочитает не комментировать. Мина нутром ненавидит, насколько он собран в этот момент, но глубоко внутри понимает, что не может его за это винить. Аояма — единственный, у кого есть ключи от этого места, кроме его владельцев, и он куда сильнее осознаёт бренность жизни, чем даже она.       Она должна бы заняться чем-то полезным, но вместо этого остаётся стоять, замерев на кухне, пока Аояма тщательно моет посуду. Её всегда успокаивал звук бегущей воды, и сейчас он тоже окутывает её, но не приносит облегчения. Мина знает, что Баку и Изуку мертвы. Знала уже несколько дней. Эйджиро сообщил ей по телефону. Его голос дрожал, умолял её сесть. А потом уже Мина передавала эту новость Денки, который был с ней. Но не раньше, чем вцепилась ногтями в его руку, пока Эй говорил. Они оказались в числе немногих, кто узнал не из новостей и не по служебной связи.       Она сидела на их похоронах и помнит каждую мучительную деталь: от прощальных речей Очако и Эйджиро до чувства пустоты, когда она пробиралась сквозь толпу и ни один фанат не окликнул её. Мина не помнит, когда в последний раз чувствовала себя просто частью толпы. Но именно так утрата действует на людей. Было много доказательств того, что её друзей больше нет, но всё как будто оцепенело. Как будто она просто видит сон, а на самом деле ничего не происходит. Не то чтобы она думала, что проснётся и всё наладится; просто ей так кажется.       Квартира, заброшенная и готовая вскоре опустеть, поражает её до глубины души. В неё больше никто не вернётся.       Смерть её друзей никогда не казалась настолько реальной.       Мина всегда думала, что живёт одним днём, что её работа научила её ценить людей вокруг и радоваться всему, но каждый раз, когда она теряет кого-то, этого кажется недостаточно. Она видела Баку целую вечность назад. Конечно, время от времени они пересекались на работе, даже вместе арестовали кого-то на прошлой неделе, но уже как минимум пару недель не садились и не разговаривали по-настоящему. Они ходили в свой любимый спортивный бар — панковское место, куда наведывались ещё со школы и которое давно стало чем-то вроде второго дома для их компании, «Отряда Баку». Серо, Джиро и Эй не смогли прийти, но с Каминари и Баку Мина провела просто потрясающий вечер. Она напилась вдрызг, но какая разница? Как всегда, Баку всю дорогу до её дома ворчал, и, как всегда, Мина только хихикала от этого.       Она взрослая и прекрасно знает свою норму. Даже если бы нет, у неё не было бы ни тени сомнения, что она сможет добраться домой. Но Баку так не поступает; он не пьёт. Не пил.       С Изуку она не общалась так часто. Он никогда не присоединялся к их посиделкам в спортивном баре, хотя его не раз звали с энтузиазмом. Он всегда вежливо отказывался: «Не хочу мешать», или «Это просто не моё, но вам удачи!», а иногда — «Думаю, на сегодня нам с Каччаном уже хватит друг друга».       Как-то раз Серо спросил об этом. Мина помнит этот момент, потому что думала, что Баку взорвётся, но он не стал. Не то чтобы его нрав стал мягче — скорее, его гнев стал точнее, словно отточенный до предела. Он уже не взрывался просто так, но когда делал это, попадал прямо в цель. Мина никогда не оказывалась (никогда больше не окажется) по другую сторону этой злой, презрительной ухмылки, но видела её однажды. В любом случае, Баку по-прежнему мог вспыхнуть с пол-оборота, особенно когда дело касалось Изуку. Не зря у них с Мидорией был отдельный канал связи: их перепалки были настолько быстрыми, острыми и беспощадными, что отвлекали (и тревожили) не одного коллегу. Со стороны это могло казаться крайне жестоким, особенно тем, кто не знал их со времён школы. По сравнению с их первым годом в Юэй, нынешние подколки были детскими играми.       — Почему Мидория никогда с нами не ходит? Я думал, вы теперь ладите.       Лицо Баку чуть изменилось. Он отпил колы, раздумывая над ответом. Редкий случай. Он вообще редко подбирал слова, но в этот раз словно не знал, что сказать. Или, может, сколько сказать.       — Границы, — наконец выдал он, как всегда загадочно и скрытно. Сколько бы они ни пытались его разговорить, ничего не добивались.       В другой ситуации Мина была бы в восторге от возможности заглянуть в дом друга, особенно после того, что ей вскоре откроется благодаря её исследованию с Аоямой. В любой другой момент это было бы невероятно. Но не сегодня. И не так.

⭑⭑⭑

      Инко и Мицуки пили чай вместе каждую среду уже почти десять лет. Это их рутина, их уют, их привычный порядок вещей, что-то стабильное среди взлётов и падений матерей героев. В плохие дни Инко желала, чтобы Изуку занялся чем-то более разумным, вроде футбола. Эта неделя не неделя для чаепитий, но если когда-либо и было время, когда им особенно нужен был комфорт и рутина, то это сейчас. Когда мир выбил у них почву из-под ног.       Сегодня с ними третий человек. Этот молодой человек, как и их дети, — герой. Тот, кто опоздал. Опоздал, чтобы избежать пожизненного груза вины, опоздал, чтобы увидеть последние мгновения Изуку. Или, возможно, прибыл как раз вовремя, чтобы избежать повторения их судьбы. Инко думает, что часть её злится, но большинство чувств поглощены всепроникающей усталостью. У неё были годы, чтобы подготовиться к этому моменту, она не раз стояла на его пороге.       Может, поэтому она всё ещё ждёт, что Изуку вот-вот войдёт в дверь, несмотря на то, что все уже ясно дали понять, что этого не случится.       Мирио позвонил ей и попросил уделить ему немного времени. Он был последним, кто видел их живыми, и было что-то, чем он хотел поделиться. Инко пригласила его на их традиционное чаепитие, не раздумывая. Позже, опомнившись, она была рада, что Мицуки оказалась не против. Инко действительно следовало сначала спросить, но в последние дни её мысли были рассеяны. Похороны Изуку и Кацуки были мучительными, хотя в памяти осталось немногое, кроме пустоты в груди и облегчения от того, что не ей пришлось их организовывать.       Публике они, похоже, понравились, судя по тому, что даже спустя неделю это остаётся главной темой в новостях.       Инко никогда не была склонна к насилию, но она была очень близка к тому, чтобы опрокинуть ногой телевизор.       Она просто хочет, чтобы смерть её сына перестала быть национальной сенсацией.       Мицуки возражала, говоря, что, как бы ни были неприятны постоянные напоминания, она рада, что никто не забывает, какую жертву принёс её ребёнок. Инко понимала её точку зрения, но… не могла принять её. Она никогда не хотела, чтобы Изуку был знаменитым или любим миллионами. Она просто хотела, чтобы он был счастлив. Просто хотела, чтобы он был в безопасности.       Она жалеет, что позволила ему поступить в Юэй. Все его ранения вели к этому моменту, когда мир получит ещё один день безопасности, а Инко навсегда останется без сына.       Рука Мицуки опускается ей на локоть, словно пытаясь вытащить её из затягивающей спирали мыслей.       Из них двоих именно её подруга всегда была сильной — высокой, элегантной, несгибаемой. Сейчас она, как всегда, собрана, но Инко не проведёшь. Мицуки всегда была худощавой, но теперь её худоба нездоровая, запястье такое тонкое, что Инко, кажется, что она могла бы обхватить его своими пальцами без труда. Её кожа болезненно-жёлтая, контрастирующая с покрасневшими от слёз глазами Инко.       Горе не щадит никого.       Когда человек теряет родителей, он становится сиротой. Когда теряет супруга — вдовой или вдовцом.       Но нет слов, чтобы выразить горе родителей, потерявших ребёнка.       Инко выдыхает и с трудом улыбается Мирио.       — Спасибо, что приняли меня, миссис Мидория, миссис Бакуго, — молодой человек нервничает, но отвечает такой же неуверенной улыбкой. — Думаю, вы устали это слышать, но примите мои искренние соболезнования и… — он встаёт, кланяясь под прямым углом, заставляя женщин вздрогнуть, — простите, что я не успел. Мне жаль, что я не был сильнее, но клянусь вам, я проведу всю свою жизнь, стремясь быть таким же самоотверженно храбрым, как ваши сыновья, — его голос сдержанный и мягкий, но в нём звучит абсолютная убеждённость. Перед ними человек, который сожалеет.       — Не надо, — вырывается у Инко, прежде чем она успевает сдержаться, и она тут же чувствует на себе его тяжёлый взгляд. Изуку так много о нём говорил… трудно поверить, что они встречаются впервые. Она сглатывает и встречается с ним взглядом. — Не будь самоотверженно храбрым, — повторяет она. — Будь в безопасности. Будь осторожен. Проси о помощи, когда она нужна, и, пожалуйста, помни, что твоя жизнь тоже важна.       «Не заставляй свою мать пережить подобную боль», — чуть не добавляет она, но не знает, какова у Мирио семейная ситуация, а делать предположения не хочется. Она сказала достаточно.       Мирио смотрит на неё с лёгким благоговением и озадаченностью, но улыбка, которую он ей дарит, кажется гораздо более искренней.       — В службе героем Изуку проявлял много ваших качеств, миссис Мидория, — говорит он и тут же паникует, когда её лицо кривится в рыданиях. — Я… Простите, мне не стоило…       — Прекрати паниковать, сопляк, — отзывается Мицуки, беря Инко за руку и мягко поглаживая её пальцами. — Его слезливость тоже от неё.       Ты знала, мам, я думаю о твоём комфорте. Когда кому-то нужна помощь или поддержка, когда кто-то выглядит так, будто ему нужна любовь. Я всегда думаю о тебе.       Мирио неловко смеётся, потирая затылок, пока ждёт, когда Инко перестанет всхлипывать. Когда она, наконец, собирается с силами, то вытирает слёзы.       — Так что ты хотел нам сказать, парень?       — Да, — он глубоко вздыхает, прежде чем продолжить. — Как вы, наверное, знаете, я был первым, кто откликнулся на их запрос о подкреплении. Меня задержал Ному, и когда я прибыл, бой уже был закончен. Изуку… — он запинается, — его уже не было, но Бакуго был в сознании. Мы немного поговорили. Его… его последняя просьба была — быть рядом с Изуку. Я не знаю, как правильно это сказать, но… ваши сыновья действительно любили друг друга, и они были вместе до самого конца. Я знаю, что они были партнёрами, и… случившееся ужасно, но… они были вместе, и, по крайней мере, Бакуго… он выглядел… довольным. Я… мне жаль, я репетировал, но… Я хотел бы, чтобы всё было иначе, но нет. И всё же, в тот момент, когда он посмотрел на меня… он был раздражён, конечно, но не выглядел сломленным. Просто… спокойным. Они… они действительно любили друг друга. Думаю, для них это было нормально, потому что они были вместе, и… мне это принесло утешение. Я не хочу вас расстраивать, и, возможно, мне не стоило… Я пойму, если вы сочтёте это лишним, но я… — он сжимает кулаки, собираясь с духом. — Я уверен, что Изуку и Кацуки были не просто напарниками. Они ушли, защищая друг друга. И я думаю, что они хотели бы, чтобы вы об этом знали.       Тишина тяжёлая, напряжённая, готовая к взрыву. Первая, как обычно, реагирует Мицуки.       — Я, блядь, знала, что Кацуки никогда не подарит мне внуков, — выдавливает она сквозь стиснутые зубы. — Инко, ты только подумай…       — Вместе? — повторяет Инко, а перед глазами проносится череда моментов, выкладывающих перед ней всю картину. — А когда они были не вместе?       От лесных вылазок до игр на площадке, от Юэй до выпусков новостей. Это всегда были Каччан и Деку. До самого конца. Инко почти завидует.       — Не могу поверить.       — Я понимаю, это может быть шоком, но…       — …я знала.

⭑⭑⭑

      Шото не привык формировать много мнений о людях или их жизнях. Он давно научился принимать вещи такими, какие они есть. «Терпимый», — как-то сказал ему Изуку. «Это делает тебя замечательным другом», — добавил он тогда, выглядя немного виноватым. (Шото тогда воспринял это как простой факт.)       Герои, собравшиеся в пентхаусе Изуку, реагируют на слова Мины с разной степенью недоверия. Разумеется, это нужно проверить, но само по себе доказательство уже весомо. В конце концов, не так уж много причин, по которым двое взрослых мужчин, живущих вместе, могли бы делить одну постель. Шото, впрочем, не слишком удивлён.       Они всё же проверяют квартиру — вдруг у Бакуго или Изуку есть потайная спальня или что-то не менее странное.       Дело не в том, что сама мысль о них двоих вместе неприятна или даже по-настоящему удивительна, но…       Шото не может объяснить горькое ощущение, поднимающееся к горлу. Это нелепо, бессмысленно. Всё уже давно неважно, и теперь некому дать ему ответ.       Он думал, что знал о своём друге всё.       Почему же он не сказал ему?       Зачем это скрывать?       От общественности — возможно, но от них?              Друзья, которым ты доверяешь разбирать твои дела после смерти, но не доверяешь разделить свою радость, пока жив…?       (Какая ужасная мысль.)       Боже.       Изуку умер, а Шото жалеет себя только потому, что не знал, что у него был парень… но дело не просто в том, что у него был парень.       Бакуго никогда не был его самым близким другом, но Шото всё равно заботился о нём, они провели немало времени вместе. Это были не незнакомцы. Они были друзьями, которым он доверял, перед которыми раскрывался, за которых был бы готов умереть… так почему же?

⭑⭑⭑

      — Я знала, — тихо шепчет Инко ещё раз.       — Ты что?!       — Я… Изуку рассказал мне годы назад, когда Кацуки был в той медицинской коме после травмы шеи. Ты же знаешь Изуку… Он никогда не умел хранить секреты. Он умолял меня никому не говорить, признался в пылу момента, когда я навещала их в больнице. Это не было чем-то постыдным, просто они тогда не были готовы об этом говорить. Больше он эту тему не поднимал. Думаю, ему просто нужно было почувствовать, что кто-то знает, после всего того ужаса, что тогда произошёл. Я даже не была уверена, что они всё ещё… Я… — чувство вины грызёт её изнутри.       Должна ли она была спросить? Рассказать Мицуки? Не упустили ли они теперь безвозвратно что-то фундаментальное в жизни и личности своих детей? Было ли это эгоистично — хранить это в секрете? Трусливо — не подтолкнуть Изуку к тому, чтобы рассказать больше?       Мицуки закусывает губу, явно расстроенная.       — Если задуматься, это так очевидно, — говорит она, чем удивляет Инко. Качает головой.              — Масару это понял, знаешь? А я… я смеялась над ним.       — Он всегда был наблюдательным, — соглашается Инко.       — Он всегда лучше всех знал Кацуки, — поправляет её подруга.

⭑⭑⭑

      Аояма держит видео при себе. «Они оставили эту запись у меня в офисе год назад, — сказал он. — Возможно, это что-то объяснит». Одного взгляда на диск Очако хватает, чтобы почувствовать тошноту. Он привлекательно-красного цвета, а поверх небрежно выведено толстым черным маркером: «Нашим друзьям». Почерк Изуку, как всегда, коряв, но Урарака привыкла к нему. Вокруг неё герои, которым поручено разбирать вещи, собирать в коробки жизнь её лучшего друга и постепенно стирать из мира пространство, которое он называл домом.       Большинство бывших учеников Юэй пришли сюда подавленными, а теперь боль и замешательство прячутся в каждом углу этого дома. А Очако… просто грустит. Грустит сильнее, чем когда-либо.       Она старается не думать о том, почему Деку и Бакуго ничего никому не сказали.       Старается не думать, что они все опоздали.       Она видела Изуку всего несколько дней назад… Он был таким счастливым. Уставшим и измотанным, как всегда, но довольным. А теперь…       — Готовы? — спрашивает Аояма, сидя на корточках перед DVD-плеером. Очако встречается взглядом с Киришимой, но он тут же отворачивается и буравит телевизор взглядом, будто требует от него ответы, требуя от них ответов, которые они хотят узнать, сидя на своих местах. Рядом с ней Тэнья напрягается.       В конце концов, отвечает Тсую:       — Включай, Аояма.       Видео начинается резко, без всякого вступления. Очако вздрагивает, когда узнаёт Деку и Бакуго. Они сидят на том же самом диване, на котором сейчас расположились их друзья, в одинаковых серых и чёрных толстовках и спортивных штанах. (У Очако пробегают по спине мурашки, но она отгоняет дурные предчувствия.) Они сидят рядом, расслабленно, как в обычный выходной.       — Боже, как же это неловко, — первое, что говорит Изуку, сжав руки на коленях. Бакуго закатил глаза, раскинув руки по спинке дивана и глядя на Деку сверху вниз.       — Ты серьезно? Мы уже пять таких сраных видео записали. Они смогут из них чёртов фильм собрать, если мы не сыграем в ящик раньше.       — Каччан, не говори так.       Очако не знает, почему этот взрослый Изуку, у которого, оказывается, была целая секретная жизнь, кажется ей таким другим. Она вспоминает день их первой встречи. Тогда Деку не выглядел той горой мышц, которой стал, он даже превосходил Бакуго по комплекции, хоть и не по росту. Детское округлое лицо исчезло, остались только огромные зелёные глаза и ещё больше веснушек. В этом видео он кажется ей одновременно до боли знакомым и абсолютно чужим — словно незнакомец, которых обычно видишь во снах.       Ей так много хочется ему сказать. И она сказала, когда читала надгробную речь. Но… теперь этого кажется недостаточным.       — Заканчивайте уже, ради бога, — раздраженно бросает Бакуго в камеру, будто это зрители вынудили его участвовать во всём этом. В каком-то смысле он прав. Из них двоих, возможно, именно он изменился больше всех и при этом меньше всех. Он стал выше, шире в плечах, но всё равно достаточно лёгкого телосложения, чтобы совершать свои безумные манёвры в воздухе. Очако не раз работала с ним в паре.       Он всё так же оставался вспыльчивым, прямолинейным перфекционистом, но при этом стал примером подражания для десятков людей. Он не участвовал в бесконечных благотворительных акциях, как Деку, который не умел никому отказывать, но был предан тем немногим, которые поддерживал. Бакуго вытаскивал Деку из передряг чаще, чем Очако могла сосчитать, и был по-дурацки надёжен. И она точно знала, что не только у неё внутри становилось чуть спокойнее, когда появлялся этот Чудо-Дуэт.       — Ты же знаешь, что это важно, — убеждает Изуку, используя «щенячьи глазки» вместо аргументов. Но это срабатывает. Бакуго раздраженно выдыхает, но остается сидеть, махнув рукой.       — Вообще-то, я планирую пожить подольше, так что в этом бреде нет нужды.       — Это просто на всякий случай. — Изуку улыбается ему снизу вверх, чуть неуверенно, отчего Бакуго хмурится.       — Если мы оба сдохнем, это не будет иметь значения.       — У людей останутся вопросы!       — И чем это наша проблема?       — Они наши друзья.       — Пусть занимаются своими делами, — бурчит Бакуго.       — Приятно видеть, что некоторые вещи не меняются, — пробормотал Киришима. Его тон лёгкий, но всё его тело подалось вперёд, напряженное, будто готовое в любой момент покрыться броней.       — Почему ты каждый раз делаешь из этого проблему? — раздаётся голос Изуку, явно уставшего от упрямства Бакуго.       — В смысле? — Взгляд Бакуго меняется, появляется вызов, но какой-то… другой. В этот момент в видео происходит склейка, и внезапно оба героя выглядят куда более потрёпанными.       — Мой интерес к этому видео резко возрос, — самодовольно ухмыляется Бакуго, глядя сверху вниз на Изуку, который закрывает лицо руками.       — Я не могу в это поверить, это же послание на случай нашей возможной смерти, как ты можешь просто…?       Аояма, уловив настроение, ставит видео на паузу.       — Они что, только что… — начинает Мина.       — Ага, — подтверждает Эйджиро, широко раскрытыми глазами глядя на экран. Рядом с ним Тсую молчит, но Очака замечает, как у неё краснеют уши. Она сама чувствует, как её лицо заливает жар, и не может сдержать смех. Многие из её друзей следуют за ней.       — Я… — начинает Иида, но осекается.       — Это одновременно и жутко, и совершенно нормально, и это ломает мне мозг, — комментирует Тодороки.       — Кажется, теперь понятно, к чему всё это напряжение, — бесстрастно замечает Тсую.       — Мне… мне нужно передохнуть, простите, — Киришима резко поднимается с дивана, покачиваясь на ногах, и поспешно уходит в глубину пентхауса. Очако встречается взглядом с Тэньей — всего на мгновение, прежде чем Мина бросается следом за красноволосым героем.

⭑⭑⭑

      Однажды Эйджиро спросил Мидорию, встречаются ли они с Бакуго.       Его представление об их отношениях за долгие годы сформировалось очень тщательно.       В старшей школе Кацуки всё ещё был слишком закрытым… Киришима не хотел зря рисковать, прекрасно осознавая, насколько сложными были его отношения с Мидорией. Когда они съехались, Эйджиро задумался о возможных последствиях, но в конце концов, Кацуки и Мидория, казалось, работали круглые сутки — когда бы им было встречаться? Несмотря на безупречное командное взаимодействие, они всегда были друг для друга самыми строгими критиками, и даже когда со временем их уколы стали мягче, это не изменилось.       Наблюдать за ними всегда было чем-то вроде спектакля. Они никогда не были той самой парой (не то чтобы Эйджиро вообще знал, что они пара), но в их присутствии иногда ощущалось, будто ты вторгаешься в чужое пространство. Обычно, если они выходили куда-то с друзьями, Мидория и Кацуки держались на расстоянии, а потом всё равно уходили вместе, так что это трудно было заметить. Но однажды Эйджиро увидел это воочию, на встрече одноклассников, куда Кацуки и Мидория пришли с опозданием. Они сели рядом, в самом конце стола.       Эйджиро задавался вопросом, когда именно Мидория стал лучшим другом Бакуго.       В этом не было ничего вопиющего, и даже сейчас ему трудно подобрать слова, но между ними всегда было что-то особенное. Наверное, дело в том, что они знали друг друга, как свои пять пальцев; они всегда были в жизни друг друга… были.       Он стоит в их спальне. Одна половина кровати аккуратно заправлена, вторая — смята и растрёпана. Эйджиро гадает, кто из них беспокойно спит. Почему застелена только одна сторона? Кто-то из них спал где-то ещё прошлой ночью? Может, поссорились? Или была одиночная миссия? (Эйджиро надеется, что нет.) Он не знает. И никогда не узнает.       Он не уверен, почему плачет.       Давление сжимает его горло и не даёт дышать. Он уже чувствовал это раньше. На месте их гибели, пытаясь справиться с шоком. В доме детства Бакуго, когда навещал его мать. На их похоронах, с трудом выговаривая речь, которую он хотел бы никогда не писать.       Можно ли вообще сказать, что он знал Кацуки Бакуго? Что он ценил и любил? Какой жизнью жил?       Розовые волосы Мины щекочут его грудь, когда она обхватывает его руками. Она тоже плачет. Некрасиво, сотрясаясь, как молния в плечах; напряжение передаётся ему, статическое электричество зудит, сворачиваясь под кожей — два перегруженных аккумулятора, подпитывающие друг друга.       — Всё хорошо, Кири, — тихо всхлипывает она.       — Я думал, они встречаются, я даже спрашивал… — Внутри пустота, но голос звучит достаточно ровно, несмотря на дрожь и сиплость от слёз. Эйджиро не верит, что это ударило по нему так сильно, ведь прошла уже неделя. — Я никогда не забуду, как мне пришлось звонить Мидории тогда, после того злодея с газом.       — Оуф, — Мина морщится. Эйджиро её понимает. Тогда всё было неправильно. — Точно… ты же был там, когда Баку сломал себе шею.       Она не ждёт, что он кивнёт, но он всё равно это делает. Этот звук преследует его до сих пор. Лицо Баку, кровь. «Скажи Деку…» Он ненавидит всё в том дне. Когда скорые увозили его лучшего друга на экстренную операцию, Эйджиро поднял глаза в небо, чистое и голубое, и подумал, что смотреть, как Бакуго увозят, — самое тяжёлое, что ему когда-либо приходилось переживать.       А потом он встретил Мидорию в больнице.       Киришима, где Каччан?       Объяснить, что у человека сломана шея, так, чтобы это прозвучало мягко, невозможно, но Эйджиро старался.       Мидория. Он схватил его за локоть — крепкие, опасные мышцы, но под запачканными копотью пальцами они казались хрупкими. Садись.       — Мидория тогда не работал после операции, помнишь? Из-за… руки. — Эйджиро опоздал на место происшествия, да, но не настолько, чтобы не видеть, что значит сражаться с Шигараки и тремя Ному. И каждый раз, когда он думает о холодных телах Мидории и Бакуго, вписанных в картину хаоса и боли, желудок скручивается, будто пытается вырваться через горло. Тогда он встретил Ииду и Лемиллиона, но накрыть тела было нечем. Эйджиро стоял у входа в музей, не позволяя никому войти, пока они не будут укрыты. Сейчас он смутно понимает, что в тот момент уже знал — их последние мгновения были чем-то очень личным.       — Да…       Киришима, ты меня пугаешь. Мидория уже не выглядел, как тот маленький школьник, которого он когда-то знал, но, сидя в смятой одежде и с рукой в перевязи, он казался юным и уязвимым. И Эйджиро знал — он оставит на нём след. Несмотря на тревогу в голосе, герой сел. Его глаза не отрывались от серьёзного лица Киришимы.       Он в операционной, Мидория… он, злодей… Последнее, что я слышал… кажется, у него сломана шея.       Шея… Каччана?       Эйджиро смотрел, как в замедленной съёмке: челюсть расслабляется, нижняя губа приоткрывается. Узкие тёмные брови взлетают вверх. Ярко-зелёные глаза расширяются до неестественных размеров. Он ожидал шока, даже лёгкой дрожи ужаса, нарастающего кошмара. Он не был готов к безвозвратному разрыву сердца, когда Мидория прошептал, с той болезненной уверенностью, что приходит с трагедией: Я должен был быть там.       Горечь и безграничная ненависть в этих словах пронеслись по спине Эйджиро ледяным порывом.       Я должен был там быть. Мидория повторяет это раз, другой, третий, снова и снова, пока не превращает слова в размытое, скоростное заклинание, шепча их себе под нос, свернувшись в клубок. Его ноги, одетые в ярко-оранжевые баскетбольные шорты и обутые в ярко-зелёные кроссовки Граунд Зиро, подтянуты к груди в явно неудобной позе, которая, как надеется Эйджиро, не повредит заживающей руке Мидории. Он пытается его остановить, успокоить, достучаться до него, но тот лишь всё глубже погружается в спираль саморазрушения.       Мидория качает головой, отрицая что-то или коря себя, но понять невозможно. Чем больше Эйджиро старается его успокоить, тем хуже становится.       Он должен был понять, что это паническая атака, но он не знал, что Мидория к ним склонен, пока тот позже сам не объяснит.       Мидория плачет, потом кричит, а затем медсестра в итоге вводит ему успокоительное. Не раньше, чем он устраивает сцену в — к счастью, пустом — коридоре и царапает плечо Эйджиро.       Веснушчатый мужчина приходит в себя ещё до того, как у Бакуго заканчивается операция, а Эйджиро у его больничной койки, потому что беспокоится и чувствует ответственность. Мидория садится на постели, его тело тяжёлое, он уставший, но напряжённый, и Эйджиро отвечает на его вопрос ещё до того, как тот успевает его задать.       Всё ещё в операционной.       Я… мне очень жаль.       Эйджиро не думал, что ему есть за что извиняться, но в его голове снова и снова вертится один вопрос.       Мысли Эйджиро ходят по кругу. Падение Бакуго. Скорая. Паническая атака. «Отсутствие новостей — это хорошие новости», — продолжает твердить он себе. Обычно он никогда не лезет в чужие дела без причины, но… может, ему просто нужно на чём-то сосредоточиться. Если Мидория чувствует себя ужасно из-за того, что его не было рядом, то что тогда должен чувствовать Эйджиро? Он был там и всё равно не смог помочь своему другу. Но… но выражение лица Мидории. Это другое. Эйджиро знает это, просто знает.       Безупренная слаженность Бакуго и Мидории ещё со школьных времен.       То, как Мидория всегда смягчает нрав Бакуго, как Бакуго безошибочно понимает его невнятные бормотания.       Годы, проведенные вместе, без единой мысли, что может быть иначе.       Тысячи мелочей, которые Эйджиро всегда списывал на то, что они друзья детства, одноклассники, напарники.       Но боль, отразившаяся в глазах Мидории, когда жизнь ускользает… это не то же самое.       Мидория…       Хм? Тот казался измождённым. Бледный, усталый, небрежно придерживал заживающую руку.       Ты и Бакубро… встречаетесь?       Хм? Он вновь издал этот звук, скорее всего, всё ещё находясь под действием препаратов, усталости и шока. А похоже?       Иногда. Честно признался Эйджиро.       Медленная, словно улитка, улыбка расползлась по лицу Мидории.       Иногда я тоже задаюсь этим вопросом.       В этих словах было слишком много подтекста, и Эйджиро не знает, что ответить. Несмотря ни на что, он ожидал, что Мидория просто скажет «нет».       Бакуго выживает, но его восстановление долгое и мучительное.       Когда он возвращается к активной работе, проходит больше полугода. Потом два года. Три. И… теперь уже слишком поздно. Эйджиро больше не задавал этот вопрос.       — Как думаешь… — голос Мины прерывает его воспоминания. Не то чтобы они были приятными: глаза жгло, горло сдавливало. — …Как думаешь, если бы мы спросили, они бы нам рассказали?       Эйджиро вспоминает слова Бакуго, когда тот лежал на земле, теряя сознание, всего в нескольких метрах от него.       Расскажи Деку…       Вспоминает рассеянную, под действиями препаратов улыбку Мидории.       Иногда я тоже задаюсь этим вопросом.       — Я бы… — он колеблется, стоя в самой личной комнате Бакуго, которая теперь превратилась в набор безликих предметов, готовых к перераспределению в чужую жизнь. Он думает о дерзкой ухмылке Бакуго на видео, о смущении Мидории, о том, как всё это было одновременно таким знакомым и таким чужим. Как всё вдруг встаёт на свои места… и одновременно рушится. — Я бы хотел так думать, — наконец признаётся он.       Откуда взялся этот ответ, он не уверен. Но, возможно, несмотря на все сомнения, он всё же знал Кацуки Бакуго хотя бы немного, и его друг не стал бы лгать.       — Да… Похоже, он думал, что мы и так знаем.       — Знаешь, если вспомнить… их всегда воспринимали как нечто единое, — задумчиво протягивает Мина.       Одно пригласительное письмо, два соседних места на свадьбах, совместные поездки на машине…       — В каком-то смысле… думаю, мы и так знали.

⭑⭑⭑

      — Мы составили список… — Изуку продолжает, как только Киришима и Мина возвращаются.       — Ты составил список, — поправляет Бакуго, но Изуку даже не сбивается.       — Я составил список основных вопросов, которые, как мне кажется, вам хотелось бы узнать. — Он искоса смотрит на Кацуки, и это так странно. Они выглядят совершенно обычно, даже через экран; трудно смотреть на них и осознавать, что их больше нет. — Мы с Каччаном начали встречаться летом перед третьим годом в старшей школе. — Изуку держит на коленях тонкую белую тетрадь и жестикулирует, рассказывая историю. — Мы уже тогда часто проводили время вместе… ну, вы знаете. А потом…       — Не могу поверить, что ты настаиваешь на том, чтобы рассказывать это, ты невыносимый ботан.       — А потом.       Тсую чувствует, что они уже делали это раньше, хотя бы по тому, как уверенно Изуку просто переходит дальше, не обращая внимания на Бакуго.       — До лета мы постоянно взрывались друг на друга, и я знал, что мне нравится Каччан, но никогда не думал, что он может быть заинтересован во мне. Поэтому решил отстраниться, просто чтобы как-то это пережить. — Он небрежно машет рукой и смущённо отводит взгляд. — Каччан… воспринял это не очень хорошо.       Блондин бросает на него раздражённый взгляд.       — Потому что ты избегал меня вообще без причины.       — Я не собираюсь снова спорить на эту тему, — говорит Изуку, но в его голосе нет злости, только предупреждение. — Суть в том, что… ну, он пришёл ко мне домой и… Каччан буквально пришёл, чтобы меня избить, если что. Я считаю, это важно.       — Но потом твой рот наконец-то принёс пользу: ты начал разговаривать со мной, как взрослый человек.       — Мне было всего шестнадцать, Каччан, и ты ничем не отличался.       Кацуки, похоже, соглашается с этим, потому что лишь скрещивает на груди руки и фыркает. Изуку улыбается им с экрана.       — И вот так мы начали встречаться.       Они оба ненадолго замолкают. Изуку слегка хмурится, а потом:       — Мне кажется, это вообще ничего не объяснило.       — А что тут объяснять? Мы, очевидно, сразу после этого взялись за руки.       Изуку толкает его, но вместо того, чтобы отодвинуться, остаётся сидеть, прижимаясь бедром к Бакуго.       — Не будь мерзким.       — Я не мерзкий, — ухмыляется Бакуго. — Мерзко было бы рассказать, что на самом деле произошло тогда с этим рто—       — Почему ты делаешь это каждый раз?! — Изуку смеётся. — Это видео и так уже придётся сильнее редактировать, чем планировалось.       — Слушай, я нравился тебе, ты нравился мне, и в какой-то момент мы оба это поняли, как любая другая пара в истории. Дальше ты всегда рассказываешь им, что мы никогда не расставались, и никто, кроме твоей мамы, не знал. Хотя ты с ней на эту тему толком и не говорил, так что смысл был не очень.       Видео продолжается ещё немного. Они говорят о каких-то деталях: что не женаты, делятся историями, которые обретают смысл в нужном контексте. Смеются, пересматривая свои последние новые взаимодействия с людьми, которых знали десять лет. Это одновременно горько и тепло, особая эмоция, которую Тсую считает уникальной для горя. Неожиданное, вызывающее чувство вины счастье. Но в конце концов, их подшучивания затихают, и остаётся лишь неизбежная тема.       — Единственное, чего не хватает, — ну… прощания? Это никогда не перестанет быть странным.       — Давай уже закончим с этим побыстрее. Это заняло целую вечность.       — И… почему мы вообще не сказали всего этого?       Бакуго не отвечает остроумной репликой, хотя кажется, что Изуку её ждёт.       — Я не хочу, чтобы вы думали, будто мы вам не доверяли или что-то в этом роде. Если вы смотрите это видео, значит, вы нам невероятно дороги. Вначале всё было новым и странным, нам нужно было многое осмыслить… и мы не знали, продлится ли это долго. В школе и так хватало забот, мы хотели разобраться в себе, прежде чем вовлекать в это других. Потом мы стали партнёрами, а у школы были сомнительные правила по поводу отношений между учениками, поэтому мы решили молчать, чтобы избежать проблем. Затем мы стали про-героями, нас завалило работой, и просто… не было подходящего момента? В конце концов всё более-менее устаканилось, насколько это возможно, и мы уже готовы были рассказать, но потом у Каччана случился… тот инцидент, и вдруг у нас под окнами столпились папарацци, осаждали двери наших друзей и семьи. Мы будто оказались под лупой. Даже когда всё утихло, мы не хотели снова привлекать внимание и решили подождать… Я понимаю, что могли бы сказать хотя бы самым близким, но было столько людей, которые, как нам казалось, тоже должны были знать. А в нашей сфере секреты не слишком-то… хорошо хранятся. Мы не хотели, чтобы вы чувствовали, будто должны вести себя иначе. Это не потому, что мы вам не доверяли или сомневались в вашей поддержке… Просто в какой-то момент, по мере того как наши жизни становились всё более публичными, было… приятно, что у нас есть что-то только наше. Я знаю, это звучит эгоистично…       — Ты бормочешь, — перебивает Кацуки, заставляя Изуку замолкнуть. — И… это не эгоизм. — Его тон мягче, чем когда-либо Тсую слышала. — Мы никому ничего не должны в этом плане.       Эта мысль отрезвляет их друзей: Тсую замечает это по тому, как Киришима и Тодороки встряхиваются, словно их вернули в реальность. Бакуго, конечно, прав, но от этого осознание не становится менее горьким.       — Может, однажды это просто выйдет наружу? Но если нет, и вы смотрите… Простите, что мы скрывали это от вас. Надеюсь, вы понимаете, что мы любим вас, что мы о вас заботимся и доверяли вам безоговорочно… но подходящего момента так и не нашлось. Что бы ни случилось, у нас нет сомнений, что вы сделали всё, что могли, и знайте — мы это ценили. Каччан и я… у нас всё будет хорошо. Мы просто хотели поделиться этим с вами. Лучше поздно, чем никогда, верно? Можете рассказать кому-нибудь.       — Или не рассказывайте, нам будет в любом случае всё равно.       Видео должно было закончиться, но оно продолжается и после их последнего прощания. Экран гаснет, а затем появляется Кацуки, сидящий в том, что Тсую теперь узнаёт как главную спальню. Качество записи хуже, зернистое изображение освещает, вероятно, только экран ноутбука.       Как человек, часто смотрящий Ютуб, Тсую понимает, что это, скорее всего, Бакуго в процессе монтажа.       Рядом с ним комок одеял прижимается к его боку, из-под них в темноте едва видна копна кудрей. Тсую замечает её только потому, что ищет его.       Кацуки смотрит в камеру, но в его взгляде нет злости. Это его привычное выражение лица, как давно поняла Тсую. Его красные глаза всегда были проницательными, пронизывающими насквозь. Теперь, через экран и за гранью смерти, они приковывают её к дивану.       — Слушайте… — начинает он, затем замолкает. Хмурится сильнее, словно подбирая слова. — Вы знали, ясно? Да, мы не говорили, и, может, вы не называли вещи своими именами, но нет ни единого шанса, что у кого-то из вас работает больше двух извилин, и вы не догадались.       Он опускает взгляд, и Тсую мучительно хочется увидеть, с каким выражением лица он смотрит на Изуку. Она никогда этого не видела, а теперь и подавно не увидит. Глаза Кацуки искренни и серьёзны, когда он вновь обращает свой взгляд на зрителей.       — Вы были добры к нам, независимо от того, говорили мы вам об этом или нет. Так что не будьте сопляками из-за этого, хорошо?       — Каччан…? — голос Изуку звучит едва слышно из-под одеяла, он скорее спит, чем бодрствует. Кацуки резко оборачивается к нему, но Изуку больше не шевелится. Одна из рук Кацуки зарывается в тёмные кудри.       — Ничего, ботан, — бормочет он. Затем бросает последний взгляд в камеру. — До следующего раза, масовка.       На этот раз видео действительно заканчивается, и тишина длится всего минуту.       — Только Баку мог завершить своё послание оскорблением, — шепчет Мина, вытирая слёзы.       Момент прерывает домофон, и Тсую обводит взглядом комнату, высматривая, кто ещё мог прийти. Аояма изящно поднимается.       — Я заказал еду, — объясняет он, вероятно, единственный, кто мог подумать о таких вещах в дни, как этот. Тсую, вдруг ощутив голод, безмерно благодарна ему за предусмотрительность. — Сейчас вернусь.       — Я помогу. — Она идёт следом.

⭑⭑⭑

      Когда Тсую и Аояма встают, чтобы принести еду, остальные герои остаются погружёнными в размышления. Нарушает молчание Киришима; в его голосе звучит уважение.       — Я только что сказал Мине, что думал, будто Бакубро догадывался, что мы знаем, буквально десять минут назад, блядь.       — Не то чтобы никто об этом не задумывался, — соглашается Очако. — Я знала, что Изуку би, с самого начала, но он никогда ни о ком не говорил, и теперь это логично.       — Когда я их нашёл, там был Лемиллион. Он… был рядом с Бакуго в его последние минуты. Помог ему добраться до места, где упал Изуку… Я тогда даже не подумал об этом. Он… — Иида давится словами, но продолжает; голос дрожит от напряжения: — Он был прижат к его груди, и они выглядели… не могу сказать, что умиротворённо, я не… Они были… мне жаль, мне не стоило этого говорить, но после битвы… Они просто… отдали всех себя, и даже тогда… Это имело смысл — видеть их такими, близкими, вместе, навсегда прикрывающими друг другу спины, я думаю. Я даже не задумался об этом. В моей голове всё складывалось так естественно.       — У всех есть вещи, которые они предпочитают держать при себе. Их секрет просто стал известен, — добавляет Тодороки, спокойнее, чем за весь день. Щёки у него покраснели, и Мина задумывается, кому сейчас доверяет Тодороки. Если она не ошибается, ближе всего он всегда был с Изуку.       — Мне бы хотелось знать, — мечтательно произносит Очако. — Я бы так фанатела вместе с Изуку. Интересно, каким парнем был Баку.       — Самые стабильные отношения в классе «А», чёрт, — комментирует Мина. Она с Киришимой так и не дошла до чего-то серьёзного, а Момо и Тодороки расстались спустя несколько лет. — Может, в этих тайных отношениях и правда что-то есть.