Вечная мерзлота

Город молчит, машины занесены пластом снега, под которым плотный слой льда. Город не движется, серым саваном покрыты все лестницы и двери, которые уже не откроют. Город мертв, но ветер воет среди зданий, пробираясь в незакрытые окна. Всё, что осталось от прошлого — серое небо, снег и руины, ставшие чьими-то могилами. Он не чувствовал холода, добивал взгляд на свои руки: бледные, почти белые. Высокий, жилистый мужчина шел по улице в гордом одиночестве, к которому он уже привык, но до сих пор было не по себе. Его следы пропадали в белоснежной пустоте. Лицо было закрыто плотным шарфом, чтобы хоть как-то защищать обветренную кожу, оставляя открытыми только глаза. Волосы его торчали из-под капюшона, несмотря на ситуацию, они выглядели более-менее здоровыми. Мужчина был одет достаточно легко, учитывая вечную мерзлоту в городе, но особого холода он не чувствовал, его заставляли останавливаться только замерзшие и обледеневшие фигуры людей, потому что людьми они уже не являлись. Статуи? Скульптуры? Ледяная фигура? Да, что-то вроде того. Чонгук понятия не имеет, сколько он уже скитается по городу с того момента, как он стал таким, но за это время живого он никого и ничего не встречал. Только эти ледяные статуи людей: бело-серая с синюшным оттенком кожа, все волосы, которые были на теле и лице — сплошной иней, одежда на них выглядела не естественно, словно пластиковое платье для пластмассовой куклы. Впрочем, к этому он привык. Он услышал отдаленный звук, собираясь повернуть за угол. Что это было? Стук? Скрежет металла? Или вовсе глюки в голове? Город ведь мертв и все в нем мертвы, кроме него самого, но кто-то же издал этот звук! Чонгук помедлил и рванул в сторону, откуда слышал звук. По металлической двери с другой стороны кто-то ударил, как будто на исходе сил: — Только не это! Давай, — мужской голос, полный отчаяния и раздражения раздался с той стороны, он был низкий и охрипший, — ОТКРЫВАЙСЯ!!! — удары по двери были сильнее, яростнее и в разы чаще. Мужчина двинулся к двери, попытался дернуть на себя, но с первого раза она не поддалась, видимо, усилий нужно больше. Стуки с другой стороны прекратились, и Чонгук, найдя опору для ноги чуть левее, оперся и принялся тянуть ручку двери на себя. Рывок раз — ноль эффекта. Два, три… На пятый рывок дверь наконец-то поддалась и с оглушительным, резким и режущим слух скрипом открылась. В слабо освященном помещении, прижимаясь к стене, стоял парень с синеватыми губами от холода и сбившимся дыханием. Чонгук, оценивая всю ситуацию, заключает: боится. Разумно и он сам побаивался, ведь это первый и единственный живой человек, которого он видел. — Спасибо, что ли… — сказал парень, продолжая вжиматься в холодную стену. — Не укушу и не съем, не парься так, — Чонгук абсолютно невозмутимо отвечает, пытаясь снизить градус накала между ними, — Внутри этой бетонного могильника холоднее, чем здесь, — он протягивает руку парню внутри, будто приглашая стать своим напарником в этом странствии по пустому городу. Минута раздумий и незнакомец хватается за протянутую руку, вылезая наружу. «Океееей, я не один, но с кем?»

***

Две недели назад

«Чонгук-щи, будем ждать Вас в нашей клинике для проведения сезонной вакцинации сегодня (11.03) в удобное для вас время» Рассылка снова прервала спокойный обеденный перерыв Чонгука: оказывается, уже три месяца прошло с его крайней вакцинации. Вообще, сегодня он работает и отлучаться было не очень удобно, иначе как он объяснит руководителю организации, которую он охраняет, если что-то случится, пока он не на рабочем месте? «Извините, я прививку пошел делать?». Бред, но вариантов не было, отпросившись у заместителя руководителя, он закрыл все на несколько замков, перепроверил пару раз на надежность и покинул рабочее место. Врачи в клинике знают его уже очень хорошо, их невероятная добродушность всегда заставляла мужчину удивляться: как им хватает столько сил на пациентов, да и почему вообще запоминают так хорошо только его? Из размышлений выдергивает его голос медсестры: — Чон Чонгук? Вторая кабина — медсестра скользнула взглядом по своему планшету, и в её лице что-то было не то, скорее всего, усталость. — Это займёт минуту, как вы уже знаете — она улыбнулась. В кабине уже знакомая медсестра проверяет его температуру и общее состояние: — Тридцать семь и два. В норме. Хороший уровень адаптации, мистер Чон. Посмотрим, как вы перенесёте следующую фазу. В этот раз волнение у медсестры, вводившей вакцину, было сильнее, чем прежде. Да и вакцина сегодня немного отличалась: обычно она прозрачная, а сегодня — с еле заметным белесо-голубым оттенком, будто мутная, но да ладно. Чонгук дёрнул рукав рубашки, когда медсестра закончила вводить препарат. В клинике было чисто, стерильно, слишком светло. Как и всегда. — Вакцина — новая версия, — врач, появившийся у двери, что-то пометил в планшете, а у Чонгука аж отлегло от сердца: минимальные объяснения он получил. — Вам повезло. А вот тут он не уточнил, почему именно ему. Работа не дремлет, ведь рабочий день в самом разгаре, да и старший просил вернуться Чонгука до конца его смены, поэтому он направился прямиком в метро. Все было как обычно: люди бегут, ритм жизни есть, в метро полный аншлаг несмотря на то, что в последнее время жители часто жалуются на головокружение, звон и шум в ушах, но по новостям заверяют: «Все хорошо! Перепады атмосферного давления!». И вот, сидя в вагоне, маленький мальчик, которому на первый взгляд около пяти лет, громко закашлял. Следом — его мама рядом. Кашель был сухой, словно лающий, но в Корее принято носить маски, поэтому особого беспокойства у Чонгука эта ситуация не вызвала. До поры и до времени… Через пару секунд закашлял еще кто-то, а дальше и остальные люди вокруг. Все стали переглядываться и осматривать каждого кашляющего. Голова медленно начала гудеть, до станции Чонгука еще немного ехать, к счастью. Он сам натянул маску на нос и поплотнее прижал ее к лицу: на всякий случай, хотя чувствовал он себя гораздо лучше, чем остальные, как он подмечал. Вдруг на экранчике телевизора в вагоне появился выпуск новостей вместо рекламы. Чонгук посмотрел в соседние вагоны: в них тоже самое. Диктор, улыбаясь, словно все в порядке, спокойно сообщает о выбросах на промышленном объекте. В Корее, в принципе, не привыкать к вредному воздуху. Вот наконец вагон метро остановился на нужной станции. Ура, Чонгук спешно выходит из вагона и суетливо идет к выходу: на эскалатор, к турникетам. Поднимаясь на эскалаторе, он подмечает еще несколько кашляющих человек, которые как спускаются к вагонам, так и поднимаются. Выйдя на воздух, мужчина подмечает, что пахнет гарью и металлом — странно, он морщится, ощущая его. Паника начинала только нарастать, но он прокручивал в голове слова диктора о том, что все в порядке, просто выбросы. — Просто выбросы, Чонгук, не страдай хуйней, — успокаивает себя, — хватит вести себя, как истеричка… Вдруг звук оглушил город. Он ударил по ушам, сотряс воздух, прошёлся по костям треском разрываемого металла. Кто-то упал на колени, и следом ещё кто-то. Некоторые просто хватались за голову или вытирали ярко-красные подтеки под носом. Машины вокруг начали мигать, глохнуть. Слегка дрожащие пальцы рук тянутся в карман куртки, достают сигарету из пачки и зажигалку. Пришлось остановиться ненадолго, чтобы поджечь сигарету и сделать пару первых тяг для успокоения. С первого раза зажигалка не сработала. На второй раз наконец-то он подкуривает сигарету появившимся огнем. Первая тяга помогает прокашляться. Чонгук давно не курил, бросил, но сегодня какой-то особый уровень стресса. Вторая тяга начала расслаблять: он с удовольствием делал затяжку и медленно, словно смакуя и наслаждаясь, выдыхал густой дым. На третьей затяжке он открывает глаза и… делает еще много затяжек подряд, почти без перерыва. Люди вокруг него на ровном месте падали на землю, кто-то цеплялся за своих или за обычных незнакомцев, кто-то кричал, а кто-то просто хватался за горло. Чонгук ахуевал, в ход пошла вторая сигарета. Наверное, он тоже должен был упасть, кричать, задыхаться, но он не чувствовал ничего. Только легкий холодок, в то время как снегопад вперемешку с ужасной метелью набрал свою силу. Мужчина быстро сориентировался, с какой стороны идет снег и прижался к стене, чтобы его хотя бы не замело. Сейчас его не волновало, почему стоит только он. Ледяной, замораживающий холод набрал свою силу. Снег уже не падал — он врезался в землю, как стекло. Всё, к чему он касался, застывало в секунду. Люди больше не кричали — они стали ледяными статуями. Чонгук сделал еще одну затяжку, дым рассеялся в холодном воздухе. Люди вокруг него падали, кто-то цеплялся за случайных прохожих, кто-то просто хватался за горло, но никто не кричал — не успевал. Женщина у турникетов прижала к себе ребенка, а через секунду ее движения замедлились, словно кто-то нажал на паузу. По ее коже пробежали искры инея, и она застыла, как стеклянная кукла. Чонгук смотрел на это, ощущая, как мороз пробирает кости, но не его собственные. — Что за … — он не успел договорить. Метро взорвалось эхом чужого крика. Мужчина, который пытался бежать, внезапно оступился, его колено коснулось земли — и в следующую секунду его тело начало покрываться инеем. Он дёрнулся, как будто хотел продолжить движение, но его рука, еще тянувшаяся вперед, застыла в воздухе. На асфальте разливалась паутина льда. Чонгук моргнул. Всё произошло за секунды. Он зажал во рту сигарету и рванул прочь.

***

Чонгук пришел в себя в полном безмолвии. Он не сразу понял, что открыл глаза — перед ним все еще был серый мрак, только теперь без мелькающих огней города. Густой снег медленно оседал на его ресницах, но он не чувствовал холода. Все вокруг померкло, света не было, ни одного огонька, билборды на улицах потемнели и утратили бывалую яркость от рекламных объявлений, будто ничего на них и не было, никогда не было. Он медленно вдохнул, ожидая, что грудь обожжет морозом, но внутри было ровно. Я жив. Мысль вспыхнула в сознании, как спичка, но тут же потухла, оставляя после себя вязкую пустоту. Чонгук лежал на спине, ощущая, как его тело вдавливается в толстый слой снега. Он не помнил, как оказался на земле. В последний раз он… Что? Стоял на улице? Курил? Видел, как люди превращаются в ледяные статуи? Он заставил себя пошевелиться, медленно приподнявшись на локтях. В ушах звенела гробовая тишина — давящая, глухая, неестественная. Город замер. Он не слышал привычного гула машин, голосов, даже ветра — только свой медленный, ровный вдох. — Почему мне не холодно? Он потрогал свое лицо — кожа была теплой, не обожженной морозом. Веки слипались от инея, но тело не дрожало. Чонгук заставил себя встать. Его ноги по щиколотку утопали в снегу, он глянул вниз — вокруг не было следов. Будто он появился здесь из ниоткуда. Чонгук приподнял свою голову и только тогда по-настоящему увидел, что стало с городом. Асфальт был спрятан под толстым слоем льда. Машины стояли, как застывшие декорации, их стекла покрылись морозными узорами. Ветер больше не нес обрывки разговоров, смех, шаги… Вокруг были только ледяные фигуры. Люди. Они остались в тех позах, в которых застыл их последний миг жизни. Кто-то еще держал телефон возле уха, кто-то раскинул руки, будто пытался закрыться от невидимого удара. Маленькая девочка с плюшевым мишкой в руках пряталась за спиной матери. Их волосы были сплошным инеем, одежда казалась стеклянной. Они не дышали. Никто не дышал, кроме него. Почему? Где-то внутри него что-то ёкнуло, страшно не было, это отзывалась в нем пустота, Чонгук не уверен, что способен будет хоть что-то чувствовать. Он вспомнил о телефоне, лежавшем в кармане куртки. Ему срочно надо было позвонить брату, он верил, что он выжил, он же был не на улице… Телефон не реагировал, его будто достали из морозилки, он смог добиться только появления экрана блокировки, а дальше ни одно действие совершить не удалось. Напряжение и страх вот сейчас уже нарастали. — БЛЯДСТВО! Блядство, блядство… — понимая, что телефоны не работают и, скорее всего, уже не сработают, он был отчаян Никто не услышит его ругательства и не осудит, поэтому мужчина не скупился на ругательства, наоборот, старался выговаривать все свои мысли, все переживания. Нужно было идти домой, вдруг Хосок сидит дома в не меньшем ужасе, смотря на все, что происходит на улице. Чонгук сделал шаг вперед, и его ботинок со скрипом вдавился в снег. Он остановился, посмотрел вниз. След. Город был засыпан снегом, но его поверхность оставалась почти нетронутой — ровной, гладкой, словно город не видел ни ветра, ни живых людей, которые могли бы оставить свои отпечатки. И только сейчас, когда он пошевелился, снег прогнулся под его весом, оставляя отчетливый след. — Значит, я действительно один, какая ирония, — наверное, остаться в одиночестве Чонгук боялся больше всего, но никогда себе в этом не признавался. Его шаги звучали громко в этой мертвой тишине, нарушая ее хрупкую, болезненную чистоту. Он шел медленно, оглядываясь по сторонам. Каждое здание, каждый перекресток, каждый автомобиль — все было заморожено в одном и том же моменте времени. Город не просто умер. Он застыл. Он прошел мимо автобусной остановки. Под ее крышей сидел мужчина, склонив голову на грудь, его пальцы были все еще застыли в движении, как будто он пытался застегнуть куртку. Чуть дальше у газетного киоска продавец стоял за прилавком, его стеклянные глаза смотрели перед собой, где и стоял Чонгук, но взгляд был таким пронзительно пустым, с ноткой испуга. Наверное, он видел, что происходило с прохожими… Ни у кого не было шанса спастись. Чонгук сглотнул, чувствуя, как внутри него разливается смешанная тревога с отчаянием. Он медленно повернул голову, оглядывая фасады домов. Большинство окон были разбиты. Осколки стекла вмерзли в снег, как рваные, замерзшие слезы города. Двери подъездов, магазинов, кафе — все замерзло наглухо, покрытое толстым слоем льда. Чонгук подошел к одному из зданий и провел пальцами по поверхности двери. Лед. Чистый, гладкий, твердый. — Какого черта здесь произошло? Он резко выдохнул, изо рта вырвался густой пар. С улицы в переулок вела узкая лестница. Чонгук медленно спустился по ней, оглядываясь. Где-то дальше в глубине переулка он увидел тело — мужчину, упавшего на бок. Его пальцы сжимали телефон, который давно уже стал бесполезным куском льда. Экран, покрытый тонкой корочкой инея, был все еще включен. Чонгук осторожно нагнулся, стараясь не касаться тела, потому что при прикосновении оно разлетится на мельчайшие кусочки льда, крови, волос, одежды и внутренностей. На экране было открыто сообщение: «Ты где? Почему так долго?» Ответа не было и не будет. Чонгук посмотрел на мужчину. Он не знал, кем он был, чем жил. К кому спешил в тот момент, когда мир замер. Скорее всего, он спешил к кому-то, кто был важен. Чонгук поднялся, развернулся и пошел дальше, пытаясь осознать, что теперь остался только он на улицах города. Один. Чонгук почти не думал о Хосоке с того момента, как очнулся в этом городе-призраке. Слишком много было вопросов и слишком мало ответов. Но теперь, когда адреналин схлынул и он немного адаптировался к одиночеству и ужасающему зрелищу, осталась только одна мысль: скорее домой. Если Чонгук выжил… мог ли выжить и Хосок? Он не помнил, когда последний раз разговаривал с ним. Неделю назад? Две? Они редко виделись в последнее время. Хосок всегда был занят, и сам Чонгук тоже — работа, дела, бесконечные планы. Они писали друг другу короткие сообщения, иногда созванивались на бегу. — Не забудь поесть. — Ты когда к родителям поедешь? — Ты спишь вообще? Обычные вопросы, на которые Чонгук всегда отвечал с раздражением, но теперь они казались важнее всего на всем свете. Он ускорил шаг, пробираясь сквозь снег, который сковывал улицы. Он знал дорогу наизусть — направо, еще один квартал, затем через парк. Когда-то здесь было шумно, дети катались на велосипедах, кто-то выгуливал собак, старики обсуждали последние новости. Сейчас парк стал кладбищем. Люди застыли в движении, некоторые стояли у скамеек, словно просто отдыхали, другие — лицом вниз в снегу. Чонгук заставлял себя не смотреть. Он шел быстро, а потом — побежал, пока не увидел знакомая многоэтажку. Все её окна черные, пустые, некоторые уцелели и не разбились. Мужчина замер перед подъездом. Чонгук почти ломает дверь подъезда, заползает внутрь, почти падая. Все тёмное, мёртвое, застывшее. Даже воздух не двигается. Поднявшись по лестнице, он увидел: дверь в квартиру была приоткрыта. Сердце кольнуло, в этот раз точно, пришлось даже немного отдышаться, хотя он шел уже спокойно. Чонгук медленно потянулся к металлической ручке. Дверь скрипнула. — Хён? — тихий голос сорвался с губ, но никто не ответил. В гостиной было темно, только слабый свет из окна пробивался сквозь замерзшее стекло. Хосок был там. Он сидел на полу, прислонившись к дивану, его руки лежали на коленях, голова чуть опущена, глаза закрыты. Будто он просто заснул. Чонгук не двигался. Сейчас в нем застыло вместе с этим миром. Только дыхание стало тяжелее, громче и сбивчивее. Нет. Пару шагов вглубь комнаты. — Хён… — голос Чонгука предательски дрожал. Он опустился перед ним на колени, протянул руку. Коснулся щеки и почувствовал мертвенный холод, а следом увидел его треснувшую кожу. Его потрескавшиеся губы, его ресницы, покрытые инеем. Чонгук резко убрал руку, словно обжегся. Нет, только не это, только не он. — Нет… Нет-нет-нет-нет! — он вцепился в воротник брата, боясь разбить брата… или то, что от него осталось. — Хён, блять, открой глаза! Никакого ответа, разумеется, он не услышал, и не услышит, но не хочет верить. Чонгук сжал зубы, мышцы на лице заиграли, чувствуя, как накатывает что-то тяжелое, невыносимое. Взглянув на пол, он увидел телефон, разбитый экран все еще светился. Последнее сообщение.

«Чонгук, ты где?»

Отправлено: 15:43

В момент, когда мир разлетелся на куски. Чонгук уставился на сообщение, не в силах оторвать взгляд. Хосок ждал его, писал ему. Он любил его всем сердцем и нуждался в нем до самого конца. Руки дрожат. Он вжимается в брата, зарываясь носом в его плечо, но тепло больше не отзывается. Воздуха не хватает. Он хочет вырваться из этого кошмара, но он реален, черт возьми, слишком реален. Грудь сдавило так сильно, что он не мог дышать. Хотелось разбить этот чертов телефон, вмазать кулаком в стену. Сделать хоть что-то, что могло бы уничтожить это чувство, было бы славно, если бы он замерз рядом с ним, а потом разлетелся на тысячи осколков. Где-то рядом что-то падает — кажется, он сам сбил рамку с фотографией. Да и похуй. Ему хочется кричать. Чонгук делает резкий вдох, отшатывается, вскакивает на ноги. — Почему, блять?! ПОЧЕМУ? БЛЯТЬ!!! Он врезает кулаком в стену, громко и глухо. Лед со стены разлетается, оставляя растрескавшуюся паутинку за собой. Костяшки краснеют, но ему плевать. Следом ещё удар. — ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ ЖДАТЬ! Снова удар. — ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ ЖИВ!!! Ещё. Ещё. Кровь стекает по пальцам, впитывается в рукав, но он всё бьёт. Истерично, с надрывом, с рычанием, потому что внутри всё горит. Но когда он оборачивается, Хосок всё так же сидит, замёрзший, холодный, с застывшей улыбкой на лице. Мертвый… Чонгук рухнул на колени. Руки трясутся, а кровь стекает с костяшек и капает на пол. Губы шепчут несвязно и еле разборчиво: — Прости… прости… прости… Горячие слезы тут же застывают на коже, теперь он осознал, что он совсем один. Чонгук просто сидел и смотрел на брата, которого больше нет и не будет. Больше ему никто не будет написывать, чтобы узнать, поел Чонгук или нет, больше никто не будет его донимать, а Чонгук не будет раздражаться. В принципе, он не будет чувствовать отныне ни-че-го, только горе от утраты своей семьи. Если не выжил Хосок, находясь дома, то не выжили и родители. Этого мужчина точно видеть не хотел, это бы добило его окончательно. Не помня себя, Чонгук взял Хосока за руку и держал, пока его пальцы не онемели — тогда позволил себе закрыть глаза, потеряв счет времени.