Вечная мерзлота

Чонгук очнулся, когда улицы города окутала ночь и темнота. Он поднялся на ноги и со слегка подгибающимися коленями подошел к окну, чтобы посмотреть на город. За окном кромешная тьма, которую очень слабо высветляет снег и лед, поблескивая в некоторых местах. Мужчина оперся руками о подоконник и опустил голову, шумно выдыхая. Пальцы нервно стучали по пластику, словно помогали настроить мысли на то, что теперь делать. Позади него всё так же сидел его брат, точнее, его фигура, замерзшая навечно. И этот факт убивал Чонгука еще больше. Правда, он же совсем один. С ума сводящую тишину прервал громкий смех Чонгука, похожий больше на истерику. — Какой же я лох, даже умереть не смог, — нервы подводили его. Он закрыл рот рукой и провел пальцами по губам: сухие, обветренные. Найдя кусочек отслоившейся кожи на губе, Чонгук медленно, задумчиво глядя на ночной мертвый город, отрывал его. Потом подцепил ногтем еще кусочек — снова содрал. Губы стали влажными, словно что-то разлилось. Облизав губы, Чонгук почувствовал металлический и горький привкус — кровь. Глупо улыбаясь, он нашел в себе силы отойти от опоры. После пробуждения Чонгук сильно ослаб, сначала он не понял, с чем это связано, но немного подумав, осознал, что не ел со вчерашнего дня, как минимум, только вот его желудок не издавал никаких признаков голода… Мужчина бросил взгляд на фигуру своего брата. В груди что-то сжалось. Он подошел ближе. Присел, протянул руку и дотронулся до его щеки. — Хён… Тишина. Такая оглушительная, что уши закладывало. Чонгук глубоко вдохнул, резко провел пальцами по лицу брата, словно пытаясь стереть налет холода, как снег с перчаток. — Хён, ну давай… Давай, хватит, просыпайся, — он слегка сжал его плечо. Бесполезно, только треск льда, покрывающего его футболку. Пальцы снова легли на кожу брата, но теперь уже дрожащие. Ледяные. Жесткие. Как мрамор. И вдруг осознание стало полноценным. Чонгук громко выдохнул, отшатнулся, уронил голову на колени, закрыл лицо руками. Он чувствовал, как воздух сжимает грудную клетку, как бешено стучит сердце. Потом — хриплый вдох, прерывистый, и в следующий момент он уже бил кулаками в пол, в стены, в себя. Задыхался, хватал воздух, но его было мало. Всего было мало. — Сука… — прошептал он. Глаза горели от злости, от боли, от холода. Он вскочил, резко оттолкнулся от пола и с силой ударил кулаком в стену. Раз. Еще. Еще. Глухие удары разрывали тишину, пока наконец он не отступил назад, вытирая лицо. «Почему не я? Почему, блять, не я?!» Он упал на колени рядом с телом брата, прижался лбом к руке на полу. Запоздалые слезы обожгли кожу, текли по щекам. — Ты же всегда злился, что я не ем вовремя, — усмехнулся Чонгук. — Всегда ругался, говорил, что я засранец. А теперь ты просто сидишь тут. Чёрт. Перед глазами встали вспышки воспоминаний. Хосок, заставляющий его надевать шарф зимой, когда он вечно убегал в одном свитере. Хосок, смеющийся над его неудачной массой, напоминающей еду, которая расползлась в кастрюле. Хосок, тянущий его за руку на каток, а потом орущий, когда Чонгук чуть не снес его с ног. Тот самый Хосок, который теперь молчал. — Блять, — голос сорвался. Он сжал зубы, тряхнул головой и резким движением разжал пальцы, отпуская руку брата. Заставил себя подняться и дышать. Откинул мокрые волосы с лица и сделал шаг назад. Еще один. Не надо на него смотреть, если он посмотрит снова — всё, он тут и останется, чтобы замерзнуть рядом. Мужчина бросил последний взгляд на Хосока, глубоко вздохнул и пошел вглубь квартиры по другим комнатам. Натыкаясь на вещи, раскиданные по квартире, он искал хоть какой-то источник света. Перебирая у себя в памяти вид квартиры при свете, Чонгук пытался вспомнить, где мог бы лежать фонарик на батарейках у его брата или хотя бы предположить примерно. В темноте было тяжело передвигаться — абсолютный факт, а ориентироваться намного сложнее. Открывая все ящики и полки на своем пути, Чонгук наконец-то нашел что-то напоминающее фонарь по тактильным ощущениям и габаритам: всё-таки его служба в армии не прошла даром. Повертев предмет в руках, он нашел тумблер, предположительно, чтобы включить предмет. Нажал. Резкий поток искусственного света ударил прямо в глаза, буквально ослепил его: яркий и холодный. Чон зажмурился и, пошатнувшись, развернул источник света на пол. Очень часто моргая, он пытался разлепить глаза, но этот свет отпечатался и куда бы он ни посмотрел, даже в самом темном углу появлялась эта белая вспышка. Ну, хотя бы фонарик нашел! Освещая себе путь, Чонгук побрел к гардеробной, где у его брата было огромное количество рюкзаков и сумок. Понимая, что сейчас придется выживать, большой рюкзак ему точно необходим. Он взял первый попавшийся плотный и вместительный походный рюкзак и кинул на пол: дальше вещи. С болью в сердце он просматривал гардероб, каждая вещь брата неосознанно вызывала картинки в голове и ассоциации. К сожалению, эти вещи он больше не сможет надеть, а вот Чонгуку они необходимы… — Что еще… — Чонгук не привык к одиночеству настолько, поэтому часто он разговаривал, но сам с собой, снова его разум помутнел и колени задрожали, — Еда. Чонгука осенило, наверное, он был просто голоден, поэтому и темнело в глазах, поэтому была слабость. Он закинул рюкзак на плечо и поплелся в сторону кухни. Готовой еды у Хосока не бывало почти никогда, только пачка лапши и две какие-то банки, по типу консерв. Всё, что он увидел, он сметал в рюкзак. Собрав все, что нашел, закрыл последний шкафчик на кухне, его еще раз накрыло. Тишина давила, холод пробирал не только тело, но и душу. Он выдохнул, посмотрел в сторону гостиной, где всё ещё сидел брат и замер на пороге квартиры, вдыхая застоявшийся воздух. Запах дома, запах детства, укутанного в старые пледы и разбросанные учебники. Здесь было тихо, но слишком тихо. На полу — осколки. Разбитая рамка с фотографией. Старший брат улыбается ему с пожелтевшей бумаги. Чонгук поднял рамку, провёл пальцем по стеклу, оставляя разводы пыли. — Прости… — выдохнул он. Словно это могло что-то изменить. Он осмотрел комнату: вещи брата, сложенные в углу. Всё замерло в моменте, как будто мир отказался двигаться дальше. Он опустился на колени, прижимая рамку к себе. Тепло воспоминаний, хрупкое и невыносимо далёкое, накрывало с головой. Нельзя здесь оставаться. Чонгук встал, накинул куртку и рюкзак. Каждое движение отдавалось в ломоте мышц, в гулкой пустоте внутри. Он подошел к Хосоку в последний раз, опустился на колени перед ним, провел рукой по его плечу и прижался губами к заледеневшей щеке, оставляя след от своих губ и теплого дыхания. Он мог бы сказать снова «прости», мог бы пообещать что-то, но больше не мог, потому поднялся и направился ко входной двери. Рука легла на дверную ручку, однако он не повернул её, Чонгук запер дверь изнутри, чтобы в случае, если он не единственный выживший, никто не посмел прийти сюда, в квартиру его брата, забрать его вещи или сделать что-то с Хосоком, и подошел к окну. Лёгкий снежный вихрь закружился снаружи, воздух дрожал от ледяного холода. Он открыл окно, посмотрел вниз, и, перехватив рюкзак, стал выбираться наружу. Всего второй этаж, ничего, да и физическая подготовка Чонгуку позволяла спускаться вниз до первого этажа, а там — спокойно спрыгнуть. Ночной город встретил его глухой пустотой. Ни звука, ни движения. Только он и безмолвие мёртвого мира. Он шёл медленно, ступая по хрустящему под ногами снегу, фонарик выхватывал из мрака уродливые очертания знакомых зданий. Мир застыл, будто превратился в огромную декорацию, покинутую актёрами. Дороги покрыты коркой льда, витрины разбиты, застывшие машины, словно чьи-то скелеты, торчали на перекрёстках. Света нет, только редкие отблески в окнах от отражения снега. Чонгук брел вперед, пока не наткнулся взглядом на здание продуктового магазина с замерзшими дверями. Он толкнул их плечом, и они с гулким скрипом поддались. Внутри пахло затхлостью, и воздух был неподвижным. Он пробрался внутрь, направив свет фонарика на ряды стеллажей. Большинство товаров исчезло — кто-то уже побывал здесь до него. Однако на нижних полках он нашёл несколько упаковок лапши быстрого приготовления, пару бутылок воды, банку консервированного тунца. Всё это отправилось в рюкзак. Нашел пару свечей, зажигалку, даже старый шерстяной плед, который кто-то бросил в углу. За спиной что-то хрустнуло. Чонгук замер, пальцы сжались на ремне рюкзака. Обернулся и увидел разбитое стекло под ногами, отражающее его же напряжённое лицо. Сердце стучало в висках. Фух, никогда еще он так не радовался своему одиночеству. Пальцы едва слушались, кожа на руках потрескалась от холода. Каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Когда он в последний раз нормально ел? Спал? Тело истощалось, но он не мог позволить себе слабость. Ноги подкашивались от усталости, тело ныло, веки наливались тяжестью. Он вышел из магазина и свернул в сторону полуразрушенного здания. В одном из подъездов нашёл относительно сухой угол. Завернувшись в найденное в магазине одеяло, он сел, привалившись спиной к холодному бетону. Достал найденную в магазине бутылку воды, сделал пару глотков, но желудок сжался от тошноты. Пара кусочков шоколада. Глаза начали слипаться. Он свернулся калачиком, прислушиваясь к тишине, и вскоре провалился в тяжёлый, тревожный сон. Впереди неизвестность, позади — всё, что он потерял. Завтра он пойдёт дальше.

***

Утром, снова бродя по городу, он натыкается на здание, скрытое под плотной коркой льда. Чонгук осторожно заходит внутрь, где ледяные узоры покрывают стены, пол, даже мебель. Среди этого застывшего хаоса он замечает лабораторный стол с разбросанными документами. Бумаги покрыты инеем, некоторые страницы прилипли друг к другу, но Чонгук замечает в них странные схемы, диаграммы, записи, которые не может разобрать. В углу он видит замёрзшее тело человека в лабораторном халате. Лёд покрывает его лицо, делая его безликим. Рука трупа сжата в кулак, будто пытается удержать что-то даже после смерти. Чонгук медлит, но затем, скрипя зубами, осторожно пытается разжать пальцы, твёрдые, как камень. Сначала не поддаются. Он прикладывает больше сил — суставы трещат, пальцы начинают разламываться. Чонгук сжимает челюсти, выдыхает и, наконец, вытаскивает зажатый в руке предмет. Ключ-карта. И тут, с глухим хрустом, кисть отделяется от руки и падает на пол: глухо, тяжело, словно кусок льда, а в следующее мгновение разлетается на несколько осколков. Чонгук замирает. Смотрит на то, что осталось от руки. На идеально ровный срез кости, на полное отсутствие крови, как будто её никогда и не было. Внутри всё сжимается, поднимается тошнота. — Это просто пиздец… — заключает он, вставая и делая шаг назад. Всё в этом месте неправильное. Даже смерть здесь выглядит неестественно. Выходя из здания, он видит следы. Прямо перед ним, на заснеженной дороге. Чёткие и свежие. Чонгук опустился на одно колено, провёл пальцами по отпечаткам. Кто-то был здесь. Он поднял голову, вглядываясь в серый горизонт. Ветер трепал края капюшона, пробирался под одежду. Он не был один в этом мёртвом городе. Дальше – шаг за шагом. Каждое движение давалось с усилием, суставы ныли, пальцы онемели. Он двигался вперёд, следуя за призраком надежды, оставленным в снегу. — Кто-то жив… Он встаёт и бросает взгляд в пустую улицу. Где-то впереди, на заснеженной дороге, мелькает силуэт, который движется быстро и скрывается за углом. Чонгук напрягается, он не зовёт и не бежит за ним. Просто идёт следом, даже не осознавая, почему. Чонгук резко свернул за угол, но силуэт исчез. Лишь тёмные переулки, покрытые снежной пеленой, и ни единого звука. Он замер, прислушиваясь. Только собственное дыхание, сбивчивое и тяжёлое, да слабый свист ветра. Чувство, что кто-то здесь, не исчезало. — Чёрт, — выдохнул он, потирая лицо. Снег под ногами был примят, следы вели дальше, но через несколько метров резко обрывались. Будто человек просто исчез. Чонгук сделал пару шагов вперёд, осматриваясь, ни движения, ни звука. Только пустота. — Блять… Он один стоял посреди улицы, окружённый тенью разрушенных зданий. Дыхание замедлялось, пальцы дрожали от холода. Он вытер губы, которые снова трескались от мороза, и развернулся обратно. Бессмысленно. Если этот человек не хочет, чтобы его нашли, значит, так и будет. Чонгук двинулся дальше, постепенно осознавая, насколько он вымотан. Ноги тянулись по снегу, тело ломило от усталости, а желудок всё ещё молчал. Он не чувствовал голода, и это пугало. Голод — это нормальная реакция. А то, что его нет… Пальцы снова нащупали в кармане ключ-карту. Что, чёрт возьми, здесь произошло? Кто был этот человек? Почему он бежал? Почему он прятался? Он набрёл на здание, похожее на аптеку. Выбитые окна, сдутая вывеска. Внутри — пыль, разбросанные упаковки таблеток, пустые полки. Он прошёл внутрь, светя фонариком по стенам. Что-то царапнуло его слух и он замер. Тихий шорох. Сердце стукнуло громче, чем он дышал. Чонгук медленно повернул голову. В отражении разбитого зеркала на стене стоял человек. Нет, не человек. Это был… — Хосок?.. — выдохнул он, сделав шаг назад. Фигура в зеркале не двигалась. Живой, сияющий, как всегда брат. Глаза смеются, уголки губ дрожат от еле сдерживаемой улыбки. Чонгук резко обернулся, но за его спиной — пустота. Он сжал зубы, выдыхая сквозь них, затем с размаху ударил по стеклу. Оно рассыпалось, а вместе с ним исчез и Хосок. — Держись… Просто держись… — пробормотал он себе под нос, сжимая голову руками. Он собрал несколько упаковок с антибиотиками, нашёл бинты, пару ампул с обезболивающим и снова вышел в ночь. Мороз стал сильнее. Снегопад сгущался. Его пальцы начали неметь, и, проклиная себя за медлительность, он двинулся дальше, в поисках укрытия. Спустя какое-то время он наткнулся на новое здание. Небольшое, скрытое в тени других строений. Внутри — тёплый, почти застоявшийся воздух. Пыльный, пропитанный сыростью. Чонгук устало прислонился к стене и соскользнул вниз, наконец позволяя себе хотя бы пару часов сна.

***

Мужчина остановился, тяжело дыша. Снежная пелена скрывала всё, что было впереди, а следы, которые он видел мгновение назад, уже заметало. Он резко обернулся, но никого не увидел — только серые очертания разрушенного города, уличные фонари, занесённые снегом, и пустоту. Где-то там, в этой самой пустоте, он был не один. Он точно знал. Галлюцинация опять резанула сознание: впереди, прямо на перекрестке дорог, стоял Хосок. Его губы шевелились, но Чонгук не слышал ни слова. Он шагнул ближе, и брат исчез. Только снег продолжал падать. — Твою мать… — выдохнул Чонгук, сжимая виски. Он чувствовал себя так, будто что-то раскалывалось внутри него, слой за слоем. Сколько он уже здесь? Дни? Недели? Казалось, время застыло вместе с этим миром. Он двинулся дальше, промокшая одежда липла к телу, мороз сковывал мышцы. Город разверзался перед ним в полной своей гибели: машины, вмерзшие в лёд, открытые двери магазинов, разбитые окна. Всё выглядело так, будто жизнь выжгли подчистую, оставив только застывшие руины. Снова галлюцинация. Хосок сидел прямо на капоте чёрного автомобиля, рассеянно постукивая пальцами по замёрзшему металлу. Чонгук резко отвернулся, загоняя ногти в ладони, чтобы не дать себе сорваться. Это ненастоящее. Это не может быть настоящим. Но что, если?.. Он ускорил шаг, вгрызаясь в холодный воздух. Должно же быть хоть что-то, что объяснит этот кошмар. Какой-то знак, который укажет ему путь, поможет понять, что произошло. Что-то, что даст ему цель идти дальше. И тут впереди, прямо на стене здания, красовались выцарапанные слова: «Будь осторожен». Чонгук нахмурился, проведя пальцами по буквам. Свежие, совсем свежие! За спиной скрипнул снег. Он резко развернулся, но там не было никого, только заснеженные улицы и вновь тишина. Он почувствовал, как под ногами что-то хрустнуло. Опустил взгляд. Это был клочок бумаги, наполовину занесённый снегом. Чонгук поднял его, расправил. Неровные, дрожащие буквы: «Не верь глазам». Мороз пробежал по спине, но не от холода. Чонгук стоял перед запиской, тупо уставившись на неё. Снег хрустел под ногами, дыхание рвано вырывалось из пересохшего горла, но он просто не мог отвести взгляд. Строки плясали перед глазами, и чем дольше он смотрел, тем сильнее его трясло. — Что за херня? — прошептал он, но затем сжал кулаки и взорвался. — Блять! Какого хуя вообще?! Кто ты, сука?! Резким движением он сорвал записку, смял её и с силой швырнул в снег. Голова пульсировала от ярости, от бессилия, от проклятой неопределённости. Он не понимал, что это значит. Намёк? Предупреждение? Чья-то больная шутка? Он ударил кулаком по ближайшей металлической двери, почти не чувствуя боли от холода. Его трясло, в глазах плыло. Он вдруг осознал, как хреново себя чувствует. Сил почти не осталось, ноги подкашивались, внутри всё горело от истощения. — Нет… — выдохнул он, провёл рукой по лицу и облизал обветренные губы. — Только не сейчас. Чонгук огляделся. Ему срочно нужно было найти хоть какой-то укромный угол, иначе он просто свалится в сугроб и не поднимется. Он пошёл дальше, чувствуя, как тело с каждым шагом становится ватным, движения замедляются, словно кто-то невидимый сжимает его в своих ледяных пальцах. Пройдя ещё несколько улиц, он наткнулся на тёмное здание. Оно выглядело относительно целым. Чонгук добрался до дверей, толкнул их — заперто. В отчаянии он рванул ручку, но ничего. Он уже собирался уйти, когда заметил выбитое окно сбоку. Пробравшись через него, он оказался внутри. В помещении было холодно, но хотя бы не дул ветер. В темноте угадывались очертания сломанной мебели, старых полок, покрытых слоем пыли и инея. Чонгук шарил в поисках чего-то полезного, пока его взгляд не зацепился за предмет, валявшийся у стены. Он поднял его — потрёпанный блокнот, испачканный, с оборванными страницами. Открыв, он прищурился, пытаясь разобрать почерк. Некоторые строки были неровными, местами смазанными, как будто писавший дрожал от холода, но он всё равно смог разобрать: «Я не знаю, кто я.» «Мне кажется, я должен что-то помнить.» «Я нашёл укрытие. Надеюсь, смогу продержаться ещё день.» Чонгук судорожно переворачивал страницы. Чем дальше, тем тревожнее становились записи. Где-то почерк был рваным, будто автор едва мог держать ручку. Где-то слова обрывались на полуслове. Последняя запись: «Если кто-то это читает… Я всё ещё жив.» На следующей странице виднелись следы от вырванного листа. Края были неровными, будто страницу сорвали в спешке. Чонгук провёл пальцем по тонким вдавленным бороздам на бумаге — остаткам от уже исчезнувших чернил. Он не мог разобрать, что здесь было написано. Чонгук зажал дневник в ладони, ощущая, как в груди сжимается что-то холодное. Он не знал, кто оставил эти записи. Но впервые за долгое время он не чувствовал себя таким одиноким.