Аутодафе

      

***

      Таинственная тишь нависла над городом. До рассвета осталось ждать недолго, вот только птицы не поют. Не смеются дети в домах. Тают звёзды…       Для Дазай этот рассвет прекрасен. Алыми всполохами искрится небо, отражаясь в широко распахнутых глазах — глотку царапает смех. Она бледными, израненными ступнями скользит по земной пыли, оставляя за собой едва различимые следы. Следом струится изорванное белое платье, развеваясь на слабом ветру — до того легко и невинно, что кровавые разводы на нём кажутся противоестественными.       «Пребудьте во Мне, и Я в вас», мерным гулом звучат строки. Кто знает, снаружи или в её голове — кто их читает, пузатый священник с лицом безобразным, словно у смерти, или её голос. Она безумно смеётся, острым взглядом обжигая ведущих её мужей. Они смотрят сурово — но ёжатся, робеют, и внутри у них зреет страх. Дазай слышит это в их дыхании — видит в дрожащих руках, чувствует всем нутром волны ужаса, что вызывает её вид. Хватка на запястьях усиливается, вплоть до синяков, вот только какая теперь разница? Один из стражи хочет толкнуть её — но не решается. Грубые слова плюнуть не так страшно, как коснуться связанной «ведьмы» в истерзанной робе. Ведьмы… Потеха. — Пшла, тварь безбожная! — сквозь зубы процедил один из стражи.

«Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе, так и вы, если не будете во Мне.»

— Бог тебя не упасёт, — стоит развлечься напоследок, раз уж ей предоставили возможность, — от судьбы, обетованной Дьяволом, неразумный.       И это вовсе не ложь. Она познала Дьявола в человечьем лице — её руками разбивались кровавые витражи и изорвётся нить жизни несчастных крестьян, которым никогда и не понять её мотивов или планов.       Где-то в толпе затесался безумный флейтист. Странная мысль — осквернять свою музыку кровью.       А. Конечно же.       Из толпы на неё смотрят безжизненные аметистовые глаза, едва-едва блестящие торжеством и чем-то ещё, неразличимым издали. Она улыбается краем бескровных губ, касаясь их длинным ногтем. Её волосы неземного цвета скрываются под грязным коричневым капюшоном, только чтобы совсем скоро рассыпаться фальшиво-угольной волной, удостоившись венца. Достоевская празднует победу. Совсем скоро ей случится взойти на престол, ещё неомытый от крови.

«Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нём, тот приносит много плода.»

      По сердцу плющом вьётся едкая улыбка. Ничто не избавило её от странной блажи — ни сталь клинка, ни святость церкви, в которую Дазай никогда на самом деле не верила. Возможно, когда она, с первым лучом солнца, истлеет — на груде праха останется лежать ядовитый чёрный плющ.       Она чёрными омутами всматривается в бездушные глаза Федоры. Нет сомнений в том, как быстро несчастные остаться в живых захлебнутся кровью.

«Ибо без Меня не можете делать ничего.»

      Её обвивает верёвка, лишая возможности шевелиться. Не такой гибели она страстно желала — но что поделаешь. Её ждёт Святое Пламя — огонь очищения, и, признаться, где-то в глубине души она жаждет этого очищения как ничего на свете не жаждала. Символична, до смешного символична кончина, выбранная ей Достоевской.

«Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет.»

      Она улыбается кровавым облакам, подсвеченным встающим солнцем. Совсем скоро кровавые блики запляшут и у её ног. Возможно, так будет лучше. Возможно, нет. Но уж точно ей плевать на души крестьян, что по глупости обрекли себя на мучительную смерть в плену бледных рук и сладкого слова.       К оборванному подолу приближается огонь; ступни опаляет жаром, и Дазай в последний — или нет — раз смотрит в лицо сгубившей её наконец ведьмы, и хохочет над видным только ей унынием в торжественном изломе губ.       «Это не конец», — одними губами обещает она, и аметистовые глаза вспыхивают азартом и раздражением. В следующий раз победа будет за ней. А пока…

«Такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают.»