Прошло три года. Столько же, сколько в день её смерти прошло с их последнего на двоих счастливого дня.

Следом струится изорванное белое платье, развеваясь на слабом ветру — до того легко и невинно, что капли крови на нём кажутся противоестественными. «...ибо без Меня не можете делать ничего. Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают» (Ин 15:4.6).

С Чуей в принципе весело — она вся с головы до ног (пусть это расстояние не такое уж и большое) забавная. И на нервах её — больно уж оголённых — играть приятно, и плечом к плечу встречать невзгоды, и уроки-пары-собеседования прогуливать. И даже если раздражает иногда (до не самых цензурных слов бесит, причём очень часто) — раздражение тоже, на удивление, бывает приятным, особенно для тех, кому пустота давным-давно заменила сердце. У Чуи сердце совсем не пустое. И у Дазай с недавних пор — тоже.

Что такое для человека, изолированного от общества, юность? Вечный кризалис.

Цзян Чэн не боится тяжелых тренировок, она не боится монстров или собак, как шицзе. Она совершенно бесстрашная — и слёзы сейчас на глаза наворачиваются вовсе не от страха, нет. А-Чэн не слабая. Не трусливая. Просто в дождливые дни холод не достаёт её только в кровати А-Ин.