Снежинки в глазах

      — Лу Гуан? Всё в порядке?       Чэн Сяоши шепчет это в вязкую тьму, но надеется, что его всё-таки услышат.       Потому что шорох на втором этаже кровати напрягает сейчас сильнее, чем неделю до.       Лу Гуан всегда спит тихо. Он не ёрзает, пытаясь заснуть; не двигается, засыпает и просыпается в одной и той же позе; не бормочет во сне — полная противоположность Сяоши, который всегда мешает ему спать своими беспокойными движениями, но никогда не получает за это каких-то упрёков.       Лу Гуан однажды даже сказал, что так хотя бы понимает, что Сяоши рядом. Что он никуда не ушёл.       Чэн Сяоши тогда, забавляясь, назвал его параноиком. Лу Гуан ничего не ответил и пошёл заваривать им кофе.       Всё было стабильно до того, как семь дней назад Чэн Сяоши обнаружил, что Лу Гуан плохо спит. И что его что-то… тревожит.       Тот — ясное дело — отнекивался, менял тему, молчал, стоило только Чэн Сяоши попытаться поговорить с ним об этом. Попытаться указать на увеличившиеся в диаметре синяки под уставшими глазами. Попытаться понять, почему иногда взгляд Лу Гуана так часто задерживается на собственных руках.       Лу Гуан не из тех, кто умеет рассказывать о себе. Слова не его сильная сторона. Ими облеплены все его внутренности — они впаяны в них намертво. Лу Гуану редко удаётся отодрать их и выпустить наружу через рот — поэтому он говорит мелочами, аккуратно сложенной одеждой Сяоши на полках, всегда чистой комнатой и вкусным утренним кофе.       Чэн Сяоши ценит каждый его жест. Хранит под рёбрами, оберегая — и старается отплатить ему тем же. Не бесит, когда Лу Гуану хочется отдохнуть после тяжелого рабочего дня; пытается готовить, когда светлый взгляд мрачнее обычного. Улыбается за двоих, когда Лу Гуан этого сделать не может. Заражает его собой — своими глупыми разговорами, громким смехом, неуместными шутками.       Он не может иначе. Лу Гуан тоже.       Поэтому когда Лу Гуан не отвечает, а шорох не прекращается, Сяоши поднимается. Он встаёт босыми ногами на краешек кровати, заглядывает на второй этаж любопытным котом.       И громко выдыхает.       Оу.       Сердце вздрагивает. Часто дышащий Лу Гуан вместе с ним.       Тонкое одеяло под его пальцами расходится складками. Сяоши даже в такой темноте замечает, насколько сильно костяшки натянули кожу. Насколько сбился цикл вдохов и выдохов.       — Лу Гуан… — он мягким касанием обхватывает напряжённое плечо. То тут же дёргается, и Лу Гуан — резко распахнув глаза — молниеносно просыпается, перехватив ладонь Сяоши.       Лу Гуан не любит красный цвет, острую лапшу и прикосновения.       Чэн Сяоши к этому никак привыкнуть не может.       Хрупкий вздох врезается в щёку, когда ошалелые глаза вгрызаются в его лицо с каким-то ненормальным страхом.       Взгляд Лу Гуана судорожно проходится по его лицу. Он словно ищет там что-то. Или пытается убедиться, что чего-то нет.       — Эй, — Чэн Сяоши хочет положить ладонь на его щёку, чтобы повернуть голову к себе, но Лу Гуан смотрит на неё так, словно в этих пальцах зажат окровавленный нож, а не наивное желание утешить — поэтому Сяоши руку отнимает. Так и не коснувшись. — Кошмар приснился, да?       В глазах Лу Гуана наконец появляется осознанность. Радужки покрываются снежинками — прозрачными, словно только-только отлитое стекло, и безболезненно-колючими, словно коготки едва родившихся котят. Однажды осенью Сяоши нашёл таких, спрятал в своей куртке, чтобы тех не потревожил холод и проливной дождь, и понёс к Лу Гуану, чтобы тот помог позаботиться о них.       Тогда Сяоши сильно заболел, промокнув до последней нитки и замёрзнув. Поздняя осень была жестока.       Лу Гуан — пока всю неделю сидел у его кровати, впихивая в глотку горькие лекарства и параллельно следя за тёплыми комочками, начинающими обрастать шерстью — назвал его идиотом раз восемь точно.       Сяоши назвал его самым лучшим как минимум раз девять. И считал, что прав больше.       — Разбудил? — голос Лу Гуана приглушён. Он принимает вертикальное положение и проводит рукой по волосам. Пряди улавливают мелкий тремор. Сяоши тоже. — Извини.       Он начал замечать, что последние несколько дней у Лу Гуана часто трясутся руки — едва заметно, но уловимо.       Вчера Чэн Сяоши разбил любимую кружку и порезался, пытаясь убрать осколки. Зашедший вовремя Лу Гуан — увидев кровь на его ладонях — побледнел на несколько тонов. Его лицо наполнилось странной эмоцией. А сам он подорвался к нему и схватил за запястье.       Тогда Сяоши ощутил, как вместе с рукой Лу Гуана дрожит его собственная.       — Чего извиняться, — лунный свет прыгает на волосы Лу Гуана из незашторенного окна, принимается играть со снежинками. — Хочешь об этом поговорить?       Лу Гуан мимолётно смотрит на время и качает головой. Он никогда не расстаётся с часами и кидает на них взгляд чаще, чем Сяоши дышит.       Его глаза полуприкрыты — они смотрят не на Сяоши, а на накрывшие колени бледные ладони. Те уже не трясутся.       — Иди спать, — в конце концов говорит Лу Гуан, так и не посмотрев на него, и ложится обратно. Уже не тревожа сжавшееся в углу настрадавшееся одеяло. — Всё нормально.       Сяоши его напряжённой спине не верит. Но говорит другое:       — Я готов выслушать тебя в любую секунду, ты же знаешь об этом, да?       И касается левой лопатки — секундно и едва ощутимо. Чтобы не потревожить сильнее.       — Спокойной ночи.       Лу Гуан знает.       Всегда знал — поэтому пресловутое «да» и не требовалось.       Но почему-то Сяоши ожидал, что когда-нибудь услышит это подтверждение.       Сяоши не умеет общаться намёками и многие жесты понимает по-своему — по-своему неправильно. Поэтому он и говорит — заворачивает мысли в цепочки слов и вываливает на Лу Гуана праздничным конфетти. Тот ловит эти пёстрые ленты, покрытые блёстками, и хранит под сердцем, надеясь когда-нибудь отплатить тем же.       По крайней мере Сяоши хотелось, чтобы так было. То, что на самом деле крутится в голове Лу Гуана, ему неведомо — однако он желает думать, что в этих больших мозгах есть уголочек и для него.       Чэн Сяоши просто неизвестно, что в этих больших мозгах он уже занимает каждый существующий сантиметр.