Symphony amidst the Smoke

Запах был первым, что ударило в нос – едкая смесь пота, ржавого металла, табака и крови. Не аллегорической, а самой что ни на есть настоящей, свежей, капающей с разбитых носов и рассеченных бровей. «Академия Бойца» называлось это место, но академией тут и не пахло. Это был подпольный боксёрский клуб, замаскированный под полузаброшенный авторемонтный цех где-то на задворках промышленной зоны. Сюда не приходили за титулами. Сюда приходили выяснять отношения, срывать злость или делать ставки на тех, кому нечего терять. Чонгука притащил сюда Крэмп. Не как зрителя, как «кофе-боя», мальчика на побегушках. –Смотри, учись, moleque, – хрипел Крэмп, продираясь через толпу возбужденных мужиков в задымленном помещении. – Видишь этих otários? Они бьются за гроши. А вот те, – он кивнул на двух здоровенных парней в углу, которые, не спеша, бинтовали руки, – бьются по приказу. Решают споры. В центре импровизированного ринга, огороженного канатами и звенящими от ударов по стальным столбам, два человека устроили друг другу кровавую баню. Никаких изящных джебов, только грубая, свирепая мощь. Чонгук стоял, заложив руки в карманы, и старался не показывать, как его тошнит от этого зрелища. Но Крэмп, кажется, именно этого и ждал. –Слабак? – ухмыльнулся он, хлопнув Чонгука по спине так, что тот едва не кашлянул. – Тут не в борделе, тут по-мужски. Хочешь выжить – учись смотреть в глаза жести. Или тебя в ней же и похоронят. –Я уже видел «жесть». Когда вы с Ауэром того аптекаря убеждали. Разницы не вижу. Крэмп замер,потом медленно обернулся. –О, смотри-ка, у цыплёнка коготки прорезаются. Разница, filho da puta, в том, что аптекарь – это работа. А это… – он широко махнул рукой вокруг, – это жизнь. Грязная, вонючая, но жизнь. Здесь решают, кто круче. А кто круче – тот и прав. Самый простой закон, ещё пещерный. Валентино его уважает. Потому что он работает. Он впился в Чонгука взглядом. –Ты думаешь, он стал боссом, потому что самый умный? Харрис умнее. Самый сильный? Я сильнее. Самый хитрый? Ауэр хитрее. Он стал боссом, потому что он – самый безбашенный. Потому что когда все вокруг играют в шахматы, он может взять и опрокинуть доску. И всем наступить на яйца. И всем похуй, потому что он уже это сделал. И ему похуй на последствия. Это и есть сила. Хаос в твоих руках. Понял? Чонгук не успел ответить, потому что в этот момент толпа заревела. Один из бойцов рухнул на пол, и его противник начал методично, с тупым упорством, добивать его ногами уже по лежачему. Хозяин клуба, толстый мужик со шрамом вместо уха, не останавливал. Ставки были сделаны. И тут Чонгук увидел его. Тэхён. Он стоял на импровизированной балкончике-антресоли, прислонившись к перилам. Не в центре, в тени. Рядом с ним, как всегда, был Харрис, что-то тихо говорящий ему на ухо. Тэхён слушал, но его взгляд был устремлен не на ринг, а куда-то поверх голов, в дымную мглу под потолком. На нём была простая чёрная футболка, и в свете тусклых ламп Чонгук вновь, как тогда в гараже, заметил нестыковку – на правом плече, поверх ткани, угадывался рельеф плотной повязки. Старая травма давала о себе знать. Тэхён вдруг повернул голову, и его медный глаз, будто почувствовав взгляд, нашёл Чонгука в толпе. Задержался. Затем он что-то коротко сказал Харрису, и тот, кивнув, спустился вниз, направляясь к Крэмпу. –Босс говорит, хватит цыплёнка пугать. Есть дело. Поднимайся, – без предисловий бросил Харрис Крэмпу, затем скользнул взглядом по Чонгуку. – И ты тоже. На антресоли пахло иначе – дорогим виски и старой пылью. Отсюда было лучше видно весь этот ад. Тэхён не глядя протянул руку в сторону Крэмпа, и тот моментально сунул ему в пальцы уже приготовленный стакан со льдом и янтарной жидкостью. –Ну что, учитель? – тихо спросил Тэхён, отхлебнув. – Напугал нашего птенца? –Да он, Вал, сам лезет, – буркнул Крэмп. – Философствует. –Философствует? – Тэхён наконец перевел взгляд на Чонгука. Его лицо было усталым, но глаза горели тем самым холодным, нездоровым огнём. – О чём, например? Чонгук почувствовал,как под этим взглядом спина покрывается мурашками. Он выпрямился. –Говорил, что разницы между этим, – он кивнул на ринг, где побежденного уже волокли за ноги, – и вашей работой не вижу. –И какую же? – спросил Тэхён, и в уголке его рта заплясала опасная искорка. –Там вы бьёте за деньги. Здесь они бьются за ваши деньги. Всё равно вы сверху. Всё равно выигрываете вы. Он вдруг резко кашлянул, прижал ладонь к груди, и лицо его на миг исказила гримаса боли. Крэмп мгновенно насторожился. Харрис, стоявший чуть поодаль, сделал едва заметное движение вперёд. –Вал? – глухо спросил Крэмп. –Ничего, – отрезал Тэхён, опуская руку. Но Чонгук видел, как белеют его костяшки, сжимающие перила. – Давнишняя хуйня, из-за пыли. А ты сам на ринг бы смог? Вопрос повис в воздухе. Крэмп фыркнул. Харрис сохранял каменное лицо. –Не знаю, – честно сказал Чонгук. Сердце колотилось где-то в горле. – Вот и я не знаю, – странно мягко согласился Тэхён. – И мне это не нравится. Неопределённость. Харрис, – он повернулся к стратегу, – договорись с Эмилиу. Через неделю. Пусть наш философ попробует. Слабого соперника. Чтобы не размазали сразу. Мне нужно посмотреть. – Это глупость, Вал, – холодно, но без тени неповиновения сказал Харрис. – Он не боец. Это пустая трата ресурсов и лишнее внимание. –Решаю я, – парировал Тэхён, и в его голосе впервые за вечер прозвучала сталь. – Я хочу посмотреть. На его страх. Он снова перевёл взгляд на Чонгука. Теперь в его глазах горел чистый, неразбавленный азарт сумасшедшего экспериментатора. –Готовится будешь с Крэмпом. Он знает, как делать из говна конфетку. Или, по крайней мере, как сделать так, чтобы это говно продержалось на ногах три раунда. Согласен? Чонгук понимал,что это не вопрос. Это приговор. Но в этом приговоре, среди унижения и страха, была та самая, долбанная искра внимания. Он был не мусором, не тенью. Он стал объектом личного, болезненного интереса. –А если я откажусь? – тихо спросил он, уже зная ответ. – Отказаться? Но ты уже здесь, Чонгук. Ты уже внутри машины. Можно, конечно, попробовать выпрыгнуть на ходу. Но тогда ты останешься на обочине. Сломанным, бесполезным и неинтересным. А всё неинтересное в этом мире быстро превращается в пыль под чужими ногами. Ты же не хочешь стать пылью, правда? Ты же хочешь узнать, на что именно ты способен. Даже если это знание будет стоить тебе нескольких зубов. – Он улыбнулся, и это было самое пугающее за весь вечер. Они ушли, растворившись в тёмном проходе, оставив Чонгука наедине с Крэмпом в центре шумящей внизу арены. Крэмп долго и оценивающе смотрел на него, потом хмыкнул, проводя рукой по коротко остриженным волосам. Чонгук шёл за ним, ощущая на себе тяжёлые, оценивающие взгляды. Он уже не был невидимым. Приказ Валентино, отданный наверху, пусть и не услышанный толпой, каким-то незримым образом изменил его статус. Теперь он был отмеченным. Человеком, на которого обратил внимание сам босс, пусть и с целью бросить его под кулаки. В этом мире даже такое внимание было разновидностью валюты, опасной и липкой. Они пробились к выходу, вырвавшись из плена табачного дыма и вони немытых тел в прохладную, влажную ночь. Крэмп, не оборачиваясь, направился к припаркованному в тени старому «Форду». Его движения были резкими, выказывающими раздражение, но не на Чонгука, а на ситуацию в целом. –Садись, – бросил он, открывая дверь со стороны водителя. – Мне, блять, теперь с тобой нянчиться вместо нормальной работы. Машина тронулась с визгом шин, выезжая из грязного переулка на пустынную ночную улицу. Крэмп молчал, уставясь на дорогу, его пальцы нервно постукивали по рулю. Чонгук смотрел в окно на мелькающие огни, чувствуя, как в груди застывает тяжёлый, холодный ком. Мысль о предстоящем бою, о ринге, о кулаках, которые будут наносить удары по его лицу и телу, вызывала не страх паралича, а какую-то другую, более глубокую тошноту. Это было унизительно. Это было возвращение в самое дно, но теперь не как жертвы обстоятельств, а как добровольного, хоть и вынужденного, участника жестокого спектакля. – Он с тебя пылинки не сдувает, понимаешь? – внезапно проговорил Крэмп, не поворачивая головы. Голос его был хриплым, лишённым привычной ехидны. – У Валентино свои тараканы. Он может увидеть в каком-нибудь хромом щенке будущего волкодава. Или сломать ему хребет, просто чтобы послушать, как тот запищит. Мне похуй, в общем-то. Моя задача – сделать так, чтобы ты через неделю вышел на тот ринг и не обосрался в первом же раунде. Потому что если обосрёшься, позор падёт на меня. А я позора не люблю. – Я не просил этого, – тихо сказал Чонгук. –Да всем похуй, чего ты там просил или не просил! – рявкнул Крэмп, ударив ладонью по рулю. – Ты думаешь, я просил, чтобы мой старший брат сдох в перестрелке с полицией из-за пачки дури? Или Харрис просил, чтобы его семью выперли из дома за долги, когда он был пацаном? Ауэр… черт его знает, о чём он просил, он и не говорит никогда. Мы все здесь не по своей воле. Ты просто последний в этой очереди. Так что закрой свой рот и слушай, что я буду говорить. Потому что с завтрашнего утра твоя жизнь превратится в кромешный ад. Хуже, чем тут. Хуже, чем на улице. Потому что я буду тем, кто будет этот ад для тебя устраивать. Он резко свернул в знакомый переулок, ведущий к «Суду». Бар снаружи казался мёртвым, лишь слабый свет пробивался из-под двери. Крэмп заглушил двигатель и, наконец, повернулся к Чонгуку. В тусклом свете уличного фонаря его лицо, обычно искажённое усмешкой, выглядело усталым и серьёзным. Чонгук вышел из машины и, не оглядываясь, зашёл в бар. Внутри было пусто и тихо. Ауэр, казалось, вообще не нуждался в сне – он сидел за столиком в углу, разбирая и смазывая детали какого-то пистолета, его движения были точными и беззвучными. Он не поднял головы при входе Чонгука. На стойке, рядом с пустой бутылкой, лежала забытая кем-то зажигалка Валентино – тот самый серебряный «Zippo» с паутиной. Чонгук на мгновение задержал на ней взгляд, словно этот предмет мог объяснить природу человека, которому он принадлежал. Он прошёл в свою каморку, скинул куртку и сел на койку, уставившись в потолок, покрытый трещинами и пятнами плесени. Физическая усталость навалилась на него тяжёлым грузом, но ум отказывался отключаться. Он думал о медных глазах, наблюдавших за ним сверху. О том, как Тэхён прижал ладонь к груди, и о внезапной тени боли, промелькнувшей на его лице. Эта слабость, быстро скрытая, казалась ему сейчас более важной, чем все угрозы и демонстрации силы. Она была ключом. Опасным и запретным. Утром, за полчаса до шести, он уже был в гараже. Надел старые штаны и простую футболку, как и приказывал Крэмп. Воздух пах маслом, бензином и пылью. Он ждал, стоя посреди пустого пространства, слушая, как за стенами просыпается город. Его будущее, сжавшееся до размеров боксёрского ринга, лежало перед ним, тяжёлое и неумолимое. И где-то в городе, в своей квартире или в другом таком же логове, просыпался человек, который решил сделать это будущее реальностью. Не из злобы. Из любопытства. И в этой мысли, отвратительной и непостижимой, таился зародыш той самой, медленной, больной привязанности, которая начинает прорастать в самой неподходящей почве – в страхе, в гневе и в осознании того, что ты, наконец, кем-то замечен. Даже если это внимание похоже на прицельный луч снайперской винтовки. Крэмп ввалился, как обычно, без приветствий. Он был в растянутом спортивном костюме, на лице — выражение человека, которого разбудили ради неприятной, но необходимой работы. —Ну что, — начал он, с хрустом поворачивая шею. — Считай, тебе повезло. Босс не хочет видеть тебя полностью разобранным, ему интересен процесс. Так что я не буду ломать тебя за один день. Сегодня мы займемся основами. А основы здесь — это умение держать удар и не падать. Он подошел к ржавому стеллажу, снял две потрепанные боксерские перчатки и швырнул одну пару Чонгуку. —Надевай. И забудь все, что видел в кино. Никаких красивых уклонов и чечеток. Будешь уворачиваться — получишь по почкам, когда выдохнешься. Сначала учимся стоять. Принимать в рот. Чонгук молча натянул перчатки, чувствуя, как грубая кожа и запах чужого пота обволакивают его руки. Крэмп, не надевая своих перчаток, взял две потные лапы-подушки для отработки ударов. —Встань в стойку. Ноги шире, колени полусогнуты. Руки к лицу, локти прижаты. Да не деревянный же ты, расслабься. Ты сейчас не на параде. Он подошел и грубо поправил его положение, ударив коленом по внутренней стороне бедра, заставив шире расставить ноги. Прикосновение было резким, безжалостным, но не жестоким — скорее, функциональным. —Теперь смотри на меня. Я буду бить. Не сильно. Твоя задача — не зажмуриваться, не отворачиваться и не терять стойку. Понял? Если отпрянешь — получишь вдвое сильнее. Первый удар в перчатку, прижатую к его собственному лицу, застал Чонгука врасплох. Это был не болезненный толчок, а скорее глухой шлепок, но от него зазвенело в ушах и инстинктивно захотелось отпрянуть. Он устоял, стиснув зубы. —Неплохо, — проворчал Крэмп. — Глаза открыл. Дай угадаю, в борделе, если кто руку заносил, ты сразу голову подставлял. —Я старался не попадаться под руку, — сквозь зубы процедил Чонгук, готовясь к следующему удару. —Мудро, — Крэмп нанес еще один удар, чуть сильнее. — Но тут не убежишь. Иногда нужно просто принять, чтобы потом самому ударить. Еще. Дыши. Выдыхай, когда бьют, это смягчает. Прошло полчаса. Пот стекал по спине Чонгука, мышцы ног горели от непривычного напряжения. Лицо онемело от постоянных толчков. Но он все еще стоял. Крэмп, к его удивлению, не издевался и не торопился. Он работал, как механик над неисправным, но потенциально полезным агрегатом. —Ладно, хватит на сегодня с головой, — наконец сказал Крэмп, отбрасывая лапы. — Теперь про тело. Самый больной удар — не в челюсть, а под дых или в печень. Прикрываться надо учиться. Ложись на спину. Следующие сорок минут были адом наяву. Крэмп заставлял его качать пресс, отжиматься и приседать с такой монотонной, неумолимой настойчивостью, что мир для Чонгука сузился до боли в мышцах и хриплых команд. Когда он уже почти не мог подняться с пола,Крэмп неожиданно остановился. —Встань. Довольно. Первый день — и так сойдет. Чонгук, тяжело дыша, поднялся, опираясь на колени. Его трясло от напряжения. Иногда, без предупреждения, дверь гаража скрипела, и в проёме появлялся Тэхён. Он не входил, не давал указаний. Он просто стоял, прислонившись к косяку, медный глаз лениво скользя по потной, напряжённой фигуре Чонгука. Его взгляд был холодным и оценивающим, словно он рассматривал не человека, а деталь, проходящую обтёску. Однажды, когда Чонгук, почти падая от усталости, пытался выполнить очередной подход, Тэхён тихо произнёс, не обращаясь ни к кому конкретно: «Левое плечо опускает. Усталость делает его предсказуемым». И ушёл, оставив Крэмпа ворчать и корректировать стойку. Эти редкие визиты были хуже любой критики — они были напоминанием, что за всем этим стоит не абстрактный «тест», а личный, пристальный интерес. Ауэр и Харрис тоже вносили свою лепту. Ауэр, появившись однажды, без слов показал, как защищать солнечное сплетение, его движения были экономными и смертоносными. Харрис же принёс информацию о противнике — Жулиньо, голодном драчуне из фавел с грязной манерой боя и победным нокаутом в третьем раунде. «Его предупредили не заканчивать раньше. Но на третий раунд договорённостей нет. Будь готов ко всему». Настал день. Клуб «Академия Бойца» гудел, как раскалённый улей. Воздух был густ от дыма, пота, дешёвого табака и животного возбуждения толпы. Под рёв и свист на ринг вышел Жулиньо — коренастый, с хищными глазами и сетью шрамов на лице. Чонгук, следуя за Крэмпом, пробирался сквозь толпу, чувствуя, как каждый нерв напряжён до предела. Он не искал глазами Тэхёна в темноте за рингом. Он помнил слова Харриса. Гонг. Первый раунд пропал в тумане адреналина. Удары Жулиньо были тяжёлыми, тупыми, как удары кувалдой. Чонгук двигался, как учили, блокировал, уворачивался. Звон в ушах сливался с гулом толпы. Он не думал. Его тело, измученное тренировками, работало на автопилоте, послушно выполняя заученные движения. Он лишь искал в темноте за рингом пару холодных, медных точек. Второй раунд принёс боль. Жулиньо, уловив ритм, начал методично обрабатывать корпус. Апперкот, пробивший защиту, вогнал в солнечное сплетение ледяной штырь нехватки воздуха. Мир на миг поплыл. Чонгук отступил к канатам, почувствовав их грубую упругость за спиной. И в этот момент он почувствовал его. Не увидел — почувствовал. Холодное, пристальное внимание, будто луч лазера, упирающийся ему прямо в лицо. Из темноты. Не отступай. Он не упал. Ухватившись руками за канаты, он выпрямился, плюнув на пол сгусток крови, и встретил финальную атаку Жулиньо не защитой, а диким, отчаянным встречным хуком, вложив в него всю оставшуюся силу и всю накопленную ненависть. Удар пришёлся вскользь, но заставил противника отпрянуть. Раздался гонг. Стиснув зубы так, что заскрипела челюсть, он оттолкнулся от канатов и пошёл вперёд, нанося серию диких, неотточенных ударов. Толпа взревела, почуяв кровь. Третий раунд был адом. Все договорённости кончились. Жулиньо преобразился в убийцу. Удары сыпались градом. Кровь из разбитой губы заливала рот медным привкусом. Правый глаз распух и закрывался. В какой-то момент чудовищный хук заставил мир накрениться. Ноги подкосились. Он услышал не рев толпы, а тот самый тихий голос в памяти: «Напиши послание красиво». И он написал. Не упал. Ухватился окровавленными перчатками за канаты, с нечеловеческим усилием воли вправил себя в вертикаль. Сквозь расплывающееся зрение он увидел перед собой удивлённое, злое лицо Жулиньо. И тогда из самых глубин, из тёмных подвалов собственной души, поднялась не ярость, а нечто худшее — холодная, безразличная решимость. Он плюнул на пол сгусток крови и пошёл вперёд, наностав слепой, отчаянный встречный удар, вложив в него всё: боль, страх, унижение и ту странную, болезненную благодарность за то, что его, наконец, увидели. Гонг. Его не вынесли на носилках. Он стоял, шатаясь, слушая невнятное объявление ничьей. Кровь стучала в висках, каждый вздох отдавался огнём в боку. И тогда он позволил себе поднять голову и встретиться взглядом с темнотой. Тэхён стоял у выхода, чуть в стороне от потока людей. Рядом с ним — незнакомец в дорогом костюме, с лицом, выражавшим смесь брезгливости и неподдельного интереса. Тэхён не аплодировал. Не улыбался. Его лицо было непроницаемой маской. Но их взгляды встретились через задымленное пространство зала. И в этих медных глазах, лишённых всякой теплоты, Чонгук прочитал не одобрение, а нечто более ценное и куда более опасное — признание. Краткое, почти незаметное кивание. Сообщение было доставлено. Сосуд не разбился. Он треснул, но выдержал. Крэмп, втащив его с ринга, хрипло выдохнул ему на ухо: «Костяк показал, пацан. Молодец». Но эти слова пролетели мимо. Единственной реальностью был пронизывающий холод уходящего взгляда Тэхёна и жгучая, странная пустота внутри, которая вдруг заполнилась новым, тяжёлым знанием. Эксперимент не завершился. Он вступил в новую фазу. А он, Чонгук, из подопытного превратился в переменную, которую теперь будут учитывать в уравнении. И это было страшнее любой боли. И слаще любой победы. ——— Три дня после разговора с Харрисом прошли в странном затишье. Чонгук продолжал делать то, что делал — сводил цифры, помогал Крэмпу с обходом точек, слушал, как Ауэр объяснял разницу между фальшивыми документами «для полиции» и «для своих». Но в воздухе висело невысказанное поручение — тот самый склад. Все знали, что ему предстоит, и все делали вид, что не знают. На четвертый день Крэмп, разбирая ящик с консервами, которые кто-то прислал в качестве частичной оплаты, внезапно хмыкнул: —Смотри-ка, тунец в масле. Прямо как тот ублюдок-завхоз, жирный и в собственном соку плавает. Завтра поедем, посмотрим, не прокис ли он. Больше он ничего не сказал,но Чонгук понял — время пришло. Вечером в баре было тихо. Ауэр играл с кем-то в домино, монотонно стучал костяшками по столу. Крэмп, сидя у стойки, читал потрёпанный спортивный журнал. Харрис что-то писал. Чонгук, протирая уже чистые стаканы, просто ждал. Внезапно Крэмп отложил журнал и повернулся к Ауэру. —Слышал, у «Бенфики» новый форвард выиграл в лотерею? Ауэр,не отрываясь от своих костяшек, ответил: —Слышал. И тут же проиграл всё в казино на Копакабане. Burro com sorte ainda é burro. (Осёл с удачей всё равно осёл.) Крэмп засмеялся,невесёлым, коротким смехом. —Зато повеселился, пока мог. Не то что мы тут со своей бухгалтерией. Дверь открылась, и вошёл Тэхён. Двигался он с привычной осторожностью. Прошёл к стойке, сел рядом с Крэмпом и махнул рукой. Крэмп, не спрашивая, налил ему виски. —Тихий вечер, — произнёс Тэхён, не глядя ни на кого. —Tá sussa, Вал, — отозвался Крэмп. — Всё заебись. —А у тебя как, muleque? — неожиданно спросил Тэхён, повернув к Чонгуку свой медный глаз. — Цифры не съели? Чонгук,застигнутый врасплох, пожал плечами. —Жив пока. —И слава богу, — Тэхён сделал глоток. — А то Харрис замучает меня поисками нового калькулятора. Харрис,не поднимая головы от бумаг, проворчал: —Калькулятор не пьёт мой кофе по утрам и не путает колонки в расходниках. —Зато и не находит merda в отчётах, — парировал Тэхён, и в уголке его рта дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку. Он повернулся на стуле. —Завтра на складе у Моралеса проверка. Крэмп, ты везешь нашего бухгалтера. Пусть посмотрит, как наша… экономическая политика работает на земле. А ты, — он кивнул Ауэру, — съезди к португальцу с мясных лавок. Напомни ему, что его долг пахнет уже не перцем, а гнилью. Вежливо. Ауэр кивнул,поставив последнюю костяшку. —«Вежливо» — это как? С выключенным светом или при свидетелях? —При его. Она, говорят, женщина разумная, — ответил Тэхён, допивая виски. — А то он всё на свою язву желудка ссылается. Пусть посмотрит, как мы лечим язвы. Он встал, поставил стакан. Движение было резким, он на мгновение схватился за край стойки, костяшки пальцев побелели. Все сделали вид, что не заметили. Тэхён выпрямился. —Foda-se essa porra. Не просиживайте штаты. — Он направился к выходу, но обернулся. — И, Чонгук… не забудь завтра ручку. А то Крэмп все цифры на стенке гвоздиком вырежет. Он у нас творческий. Дверь закрылась. Крэмп фыркнул. —Творческий, блядь. Я ему один раз на салфетке схему нарисовал, теперь всю жизнь прикалывается, сучара. —Зато схема работала, — неожиданно встрял Ауэр, собирая домино. – Нахуй шёл. — проворчал Крэмп, но было видно, что он доволен. Тэхён стал появляться чаще, но словно случайно. Он мог зайти днём, в просторной белой рубашке с закатанными по локоть рукавами, обнажающими предплечья в паутине старых, серебристых шрамов и одного свежего, розового. Садился у стойки, брал у Крэмпа кофе и молча смотрел в окно, а его медный глаз, казалось, случайно находил Чонгука за работой. Он ничего не говорил ему напрямую. Но однажды, когда Чонгук долго и безуспешно искал пропущенную цифру в отчёте, Тэхён, проходя мимо, бросил на стол перед ним смятую пачку сигарет «Hollywood» с прилипшей к ней клочком газеты. На обрывке была кроссвордная головоломка, и в ней несколько клеток были обведены химическим карандашом. Ничего явного. Просто цифры: три, одиннадцать, двадцать два. Чонгук, от отчаяния, проверил третью, одиннадцатую и двадцать вторую строки в своей таблице. И нашёл. Опечатку, стоившую сотни крузейро. Когда он поднял голову, Тэхён уже исчез, но на столе осталась пачка, как негласная награда. А потом появился Густаво. Он ввалился в бар под вечер, когда в «Суде» кроме Чонгука и Крэмпа никого не было. Мужик лет сорока пяти, громадный, с животом, опёртым на ремень с пряжкой в виде бычьей головы, и лицом, напоминающим размякший воск. На нём был заляпанный мазутом комбинезон, пахло от него потом, дешёвым бренди и агрессией. Густаво отвечал за «охрану» нескольких авторемонтных мастерских в портовой зоне — грубо говоря, следил, чтобы их не жгли конкуренты, а платили вовремя. Его визиты за ежемесячным «доходом» были регулярным и неприятным событием. — Крэмп, здарова! — проревел он, шлёпая лапищей по стойке. — Я как часы, блядь! Крэмп, с отвращением поморщившись, достал из-под стойки толстый конверт. — Заебал орать. Не растряс свои яйца по дороге? Вчера было как минимум трое телок, которых ты трахнул. — Я? — Густаво фальшиво-обиженно прижал руку к жирной груди. — Я семьянин! — Он схватил конверт, быстрым, удивительно ловким движением пересчитал купюры, не вынимая, и сунул за пазуху. Его маленькие, заплывшие свиные глазки блуждали по помещению и наконец зацепились за Чонгука, сидевшего с папкой у стены. — А это что за сука? Цветочек экзотический. Чонгук не отреагировал, уткнувшись в бумаги. Но спиной почувствовал липкий, тяжёлый взгляд. — Не твоя собака, Густаво, — буркнул Крэмп, оттирая стакан. — Работает тут. — Работает? — Густаво флегматично почесал промежность и отвалился от стойки, направляясь к столу Чонгука. — В каком таком месте тут, прости господи, работать? Азиатской шлюхе пол мыть? Чонгук медленно поднял голову. Густаво стоял над ним, загораживая свет, от него несло перегаром и немытым телом. — Работаю. — ровно сказал Чонгук. – Работает! — Густаво фыркнул, брызги слюны упали на открытую папку. — Ага, вспомнил. «Казино Розá». Там, за зеркальной занавесочкой. Ты ведь та самая азиаточка, которая умела глотать… гм-м… не подавившись? Говорят, у тебя там целая техника была. Правда, куколка? Тишина в баре стала густой, как желе. Крэмп замер, его пальцы сжали тряпку. Чонгук почувствовал, как по спине пробежала знакомая, предательская дрожь — не страха, а того самого «состояния», предвестника. Но сейчас это была чистая, концентрированная ярость. Он не двинулся. —Отойди,— сказал он тихо, но так, что слова прозвучали, как щелчок предохранителя. — Ой, обидчивая, — Густаво фальшиво надулся, его толстая, волосатая рука легла на верстак рядом с рукой Чонгука. Палец, грязный и обкуренный, пополз к его запястью. — Я же с добрыми намерениями. У меня один amigo, очень важный человек, он как раз любит экзотику. И платит хорошо. Лучше, чем тут за эту возню с железяками. Давай познакомлю? Он тебя оценит по достоинству. Его палец коснулся кожи. Липкий, горячий. В этот момент Чонгук перестал думать. Его рука рванулась не в сторону, а вперёд — к тяжёлой стеклянной пепельнице, валявшейся на столе. Он не стал бить. Он с сильным, резким движением вдавил её остриём прямо в тыльную сторону ладони Густаво, вдавливая в жирную кожу и кость. Густаво взвыл не от боли, а от неожиданности и дикой ярости. Он отшвырнул пепельницу, на его руке остался красный, быстро багровеющий круг. — Сволочь! — Он рванулся вперёд, но Крэмп был уже между ними. Не быстро, но неотвратимо, как бульдозер. — Хватит, Густаво! — голос Крэмпа был низким и опасным. — Ты получил своё. Убирайся. —Эта bicha мне руку повредила! — рычал Густаво, тряся окровавленной кистью. —А ты ему мозги повредил своими merdas. Он не твоя шлюха с портовой улицы. Он здесь, Вал-сайда. Понял? И если босс узнает, что ты тут лапаешь его людей… — Крэмп не договорил, лишь показал подбородком на дверь. — Agora, пиздуй. Густаво, бормоча проклятия, бросая на Чонгука взгляд, полный обещающей жестокости, попятился к выходу. Дверь захлопнулась. В баре повисло тяжёлое молчание. Крэмп повернулся к Чонгуку. Тот сидел, выпрямив спину, его руки лежали на столе, сжатые в белые кулаки. Дрожь внутри ещё не утихла. —Живи пока, на удивление беззлобно констатировал Крэмп. — Но зря ты так. Он теперь тебя в спину иметь будет. —А что я должен был делать? — голос Чонгука сорвался. — Улыбаться? —Нет. Но можно было позвать меня. Или плюнуть ему в рожу. А не лезть на рожон.— Крэмп вздохнул. — Ладно, хрен с ним. Уберёшь тут. И смотри в оба, когда будешь один. Чонгук так и сделал. Он собрал рассыпавшиеся бумаги, протёр стол. Но внутри всё кипело. Унижение было не от домогательств — к такому он привык. Унижение было от того, что его прошлое, как труп, всплыло здесь, в этом месте, где он пытался стать кем-то другим. И страх был не перед Густаво, а перед тем, что об этом узнает Тэхён. Что он увидит в нём снова только «азиаточку» с Казино Розá. Тэхён появился через несколько часов, когда уже стемнело. Он вошёл в лёгкой чёрной куртке нараспашку, под ней — та же белая рубашка, теперь помятая. Его лицо было маской усталости. Он сразу почуял напряжение в воздухе. —Где Крэмп? — спросил он у Ауэра, который как раз спускался с антресоли. —Уехал разбираться с одним долгом, — монотонно ответил Ауэр, но его глаза на секунду скользнули к Чонгуку. Тэхён последовал за его взглядом. Подошёл к стойке, налил себе воды. Выпил. Поставил стакан. —Что случилось? Ауэр молчал.Чонгук, сидевший в своём углу, почувствовал, как под этим тихим вопросом земля уходит из-под ног. Он поднял глаза и встретился взглядом с Тэхёном. Тот ждал. —Был Густаво, — тихо начал Ауэр. — Получил деньги. Приставал к нему. Нёс хуйню. —Как «приставал»? — голос Тэхёна не изменился ни на йоту. —Говорил о его прошлой работе. Предлагал «устроить» к другу. Лапал, ебанат. Тэхён медленно повернулся к Чонгуку.Его лицо было невозмутимо. —И что ты сделал? —Ткнул его пепельницей в руку, — хрипло ответил Чонгук, снова чувствуя на своей коже тот липкий палец. Тэхён замер.Потом его губы дрогнули в странной, беззвучной усмешке. Он прыснул. —Пепельницей. Оригинально. — Он сделал шаг вперёд, остановился в метре от стола. —Хорошо. — Он повернулся к Ауэру. — Где сейчас Густаво? —Должен быть в своей конторе у порта. Пьяный, скорее всего. —Отлично. — Тэхён достал из кармана куртки телефон, старую модель «Nokia», и набрал номер. Говорил он тихо, всего несколько фраз. «Да. Тот, который с авторемонтками. Контора у третьего причала. Бывай.» Он положил трубку. —Завтра Густаво придёт сюда извиняться. За моих людей он должен поплатиться головой, но он мне должен кое-что, пусть живёт, piroca. — Тэхён сделал паузу. — Ты — моя вещь. И никто не имеет права трогать мои вещи без моего разрешения. Даже взглядом. Понял? Он не ждал ответа. Развернулся и ушёл наверх, в свой кабинет, оставив после себя ледяной, чистый воздух звенел в ушах словами: «Ты — моя вещь». Боль приходила волнами, как прилив из тёмного моря. Каждый вдох отдавался тупым гулом в рёбрах, каждый поворот головы напоминал, что его лицо — теперь топографическая карта побоев. Распухшая губа, сведённый судорогой синяк под глазом, ноющая боль в костяшках правой руки. Чонгук лежал на узкой койке в своей каморке при баре «Суд» и смотрел в потолок, усеянный жёлтыми пятнами плесени. Не спал. Адреналин давно отступил, оставив после себя только ломоту и тяжёлую, липкую думу. Цену, которую Валентино — Тэхён — заплатил, отправив Густаво «извиняться». Об этом Крэмп рассказал утром, ворча себе под нос, пока заваривал кофе. — Приполз, сволочь жирная, — цедил Крэмп, с силой утрамбовывая гущу в турке. — Бледный, как смерть, и рука у него в гипсе. Не говорит даже, мычит. Подошёл к тебе, пока ты в гараже барахло перебирал, и в ноги бух. Просто так, на ровном месте. Я чуть не охренел. Чонгук помнил этот момент. Своё оцепенение. Своего рода ужас, холодный и чистый. Он не почувствовал торжества. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног ещё сильнее. Потому что если твой хозяин может так сломать одного быка, то что он может сделать с тобой? — А Вал? — спросил тогда Чонгук, не глядя на Крэмпа. —А Вал сидел на крыше своего «Мустанга», курил и смотрел. Как в кино. Потом просто кивнул Густаво, мол, свободен. И всё. — Крэмп налил в стакан густого чёрного кофе и сунул его Чонгуку. — Пей. С сахаром, а то бледный, как привидение. Знаешь, что это значит? — Что я теперь «неприкосновенный»? — с горькой усмешкой предположил Чонгук. — Нет, мудак. Это значит, что ты теперь «проблемный актив». За тебя вступились. Теперь любой пиздюк, которого ты хоть пальцем тронешь, будет бежать жаловаться не кому-нибудь, а прямо к нему. Ты думаешь, он этого хочет? Он ненавидит, когда его дергают по ерунде. Так что теперь твоя задача — быть тише воды, ниже травы. И не создавать ему лишних хлопот. Потому что следующая пепельница может быть разбита о твою же башку. Эта мысль висела над ним весь день, пока он выполнял простую работу — разбирал и чистил оружие, принесённое Ауэром. Ауэр, как всегда, был немногословен. Он лишь однажды, когда их пальцы случайно коснулись у разобранного «Глока», тихо сказал, не глядя: — Не бойся Густаво. Он теперь боится тебя больше. И это хуже. — Почему хуже? — Потому что страх — это всегда месть. Только отложенная. — Ауэр щёлкнул затвором, проверяя ход. На следующий день Чонгука вызвали в кабинет на антресоли. Не через Крэмпа, а через самого Харриса. Харрис появился в гараже бесшумно, как тень. Его бесстрастное лицо ничего не выражало. — Босс хочет тебя видеть. Сейчас. — Он окинул Чонгука оценивающим взглядом. — И смой кровь с подбородка. Неприлично. Кабинет Тэхёна был таким же, как и весь «Суд» — функциональным и лишённым роскоши. Металлический стол, пара стульев, сейф в углу, карта города на стене, испещрённая пометками. И запах — дорогого табака, старой бумаги и чего-то медицинского, едва уловимого. Тэхён стоял у небольшого бокового окна, курил, глядя на грязный переулок. На нём была простая серая футболка, и Чонгук снова, уже машинально, отметил неестественную скованность в его правом плече, тот самый намёк на скрытую травму. — Закрой дверь, — сказал Тэхён, не оборачиваясь. Чонгук закрыл. В комнате стало тихо, только слышно было, как за окном проезжает грузовик. — Подойди сюда. Чонгук подошёл, остановившись в паре шагов от стола. Тэхён наконец повернулся. Его медные глаза, холодные и аналитические, медленно проползли по фигуре Чонгука, задержавшись на синяке, на ссадинах на костяшках. — Больно? — спросил он безразлично. — Терпимо. – Пиздишь, но хуй с тобой. — Тэхён сделал последнюю затяжку и раздавил окурок в переполненной пепельнице. Туда же полетела и новая, хрустальная, видимо, от Густаво. — Ты знаешь, сколько мне стоило это представление с извинениями? — Нет. — Ничего. Ни-че-го. — Тэхён растянул слово. — Потому что Густаво и так был мне должен. Деньгами и кровью. Я просто… напомнил ему об этом. Сдвинул сроки. Теперь он отработает с двойным усердием. Видишь, как всё просто? Я использовал твою истерику с пепельницей, чтобы закрутить гайки ещё туже. — Зачем вы мне это говорите? — Чтобы ты не возомнил о себе ничего лишнего. — Тэхён сел на край стола, взяв в руки тяжёлый зажигалок Zippo с паутиной, начал щёлкать крышкой. Клик-клак. Клик-клак. – Ты проявил характер. Но характер — это роскошь, которую здесь не все могут позволить. Иногда полезнее быть гибким. Как та пепельница. Стекло — оно кажется хрупким. Но если ткнуть им правильно, оно оставит след. А если разобьётся — осколками можно порезаться насмерть. Он замолчал, глядя на пламя, которое то появлялось, то гасло в такт щелчкам. —Я дам тебе задание. Не от Крэмпа. От меня лично. Чонгук насторожился. «Задания» от Тэхёна имели дурную славу. Они редко бывали простыми и почти всегда несли в себе подвох. — Харрис отследил одного мелкого хама. Дилера, который работает на нашей территории, но отчисляет проценты не нам, а ребятам с севера. Наглость. Но он осторожен, встречается только со своими. Однако у него есть слабость. Он фанатеет от петушиных боёв. Каждое воскресенье он на подпольной арене в старых доках. — Тэхён поднял глаза на Чонгука. — Твоя задача — пойти туда. Просто быть там. Запомнить его лицо, его манеры, с кем он общается. Никаких контактов. Никаких действий, понял? — А если меня заметят? Спросят? — Скажешь, что ты от Эмилиу. Что присматриваешь за ставками. Эмилиу владеет той ареной, он в курсе. — Тэхён отложил зажигалку. — Крэмп даст тебе денег на вход и пару ставок, чтобы не выделяться. Всё. Он явно собирался закончить разговор. Но когда Чонгук уже повернулся к двери, Тэхён произнёс тихо, словно про себя: —И, Чонгук… Не теряй бдительность там. На петушиных боях народ бывает нервный. Случайные толчки, вспышки ярости… У людей с нестабильной нервной системой такое может спровоцировать приступ. Будь осторожен. Слова повисли в воздухе, ледяные и многозначительные. Чонгук замер, не оборачиваясь. С нестабильной нервной системой. Это была не забота. Это было напоминание. Намёк на то, что Тэхён что-то знает или подозревает о тех странных, пугающих моментах полной потери контроля, которые иногда накатывали на него в самые неподходящие моменты. Приступы, которые он сам не мог объяснить и которые тщательно скрывал. Он вышел, не сказав ни слова. Клик-клак зажигалки остался позади, как звуковое эхо угрозы. Воскресенье встретило его мелким, противным дождём. Крэмп, бурча, вручил ему пачку поношенных купюр и старую, немаркую куртку. —Арена в старом ангаре, док номер семь. Спросишь Эмилиу — тебя пропустят. Запомни одно: не пей ничего, что тебе предложат. Не спускай глаз со своего стакана. И если начнётся давка или потасовка — вали сразу, в хер не дуй. Задание хуёвое, но приказ есть приказ. Ангар оказался гигантской, пропахшей птичьим помётом, сыростью и дешёвым пивом вселенной. Гул сотен голосов, пронзительные крики петухов, звон монет. Воздух дрожал от животного азарта. Чонгук, как и велели, нашёл Эмилиу — сухопарый, с лицом бультерьера тип с золотым зубом. Тот, получив от него часть денег «за посредничество», кивнул вглубь зала. —Стой где хочешь, но не подходи к самому рингу. Места для своих. Чонгук растворился в толпе, прислонившись к холодной металлической колонне. Он быстро нашёл свою цель — того самого дилера, низкорослого, вертлявого мужичка с вечно бегающими глазками. Его звали, как выяснилось из выкриков, Зека. Он яростно жестикулировал, делал ставки, кричал на своего петуха, и его лицо, искажённое жадностью, было как на ладони. И тут Чонгук почувствовал это. Сначала — лёгкое головокружение. Потом — мерцание в краю зрения, будто кто-то быстро щёлкает выключенным светом. Знакомое, ужасное чувство потери почвы под ногами. Нет. Только не здесь. Не сейчас. Он судорожно сглотнул, пытаясь сфокусироваться на чём-то одном — на ржавой шестерёнке у своих ног, на трещине в бетоне. Не сейчас. Но мир начал плыть. Звуки стали набегать волнами, то оглушительными, то уходящими куда-то вдаль. Яркий свет ламп над рингом начал пульсировать, сливаясь в одно болезненное пятно. Он почувствовал, как по телу пробегает предательская дрожь, и схватился за колонну, чтобы не упасть. Где-то в последнем уголке ясного сознания прозвучал голос Тэхёна: «…может спровоцировать приступ». Это был не просто намёк. Это было предупреждение. Или… приглашение к краху? Внезапно рядом раздался грубый смех, и кто-то сильно толкнул его в плечо. Пьяная рожа с мутными глазами оказалась в сантиметрах от его лица. —Чего уставился, а? Ты чё, блядь, больной что ли? Белеющий весь! Чонгук попыталось отстраниться, но его тело не слушалось. Ноги стали ватными. Он видел, как искажается лицо незнакомца, слышал, как его собственное сердце колотится с бешеной частотой, заглушая всё вокруг. Ещё секунда — и тьма накроет с головой. Прямо здесь, на виду у всех. У Зеки. У Эмилиу. И тогда всё кончено. Его выбросят, как ненужный хлам, или, что хуже, снова сделают бесплатной диковинкой. И в этот миг предельного отчаяния он увидел его. Сквозь рябь в глазах, сквозь толпу. У дальнего выхода, в тени арочного проёма, стоял Тэхён. Он не смотрел на ринг. Его медный, неумолимый взгляд был прикован к Чонгуку. Он наблюдал. Ждал. Как хищник у водопоя, ждёт, когда антилопа оступится. Этот взгляд, полный холодного, клинического интереса, стал якорем. В нём не было помощи. В нём был вызов. Покажи, на что ты способен. Выберись сам. Чонгук, стиснув зубы до хруста, с нечеловеческим усилием воли оттолкнул от себя пьяного дебошира, так что тот отлетел в толпу с удивлённым воплем. Сам Чонгук, не разжимая челюстей, шаг за шагом, через зыбкую, искажённую реальность, попёрся к выходу. Не к тому, где стоял Тэхён, а к противоположному, чёрному проёму, ведущему в подсобку. Он врезался в темноту, в запах старого сена и масла, споткнулся о ящик и рухнул на колени, уже не в силах сдерживать тремор, охвативший всё тело. Приступ отступил так же внезапно, как и накатил, оставив после себя леденящую слабость, тошноту и ощущение полной опустошённости. Он сидел на грязном полу, прислонившись головой к холодной стенке, и тяжело дышал. Он провалил задание? Сбежал? Или… прошёл проверку? Когда он достаточно пришёл в себя, чтобы выйти, арена была почти пуста. Бои закончились. Он побрёл к выходу, не ожидая никого увидеть. Но у ворот, под дождём, прислонившись к чёрному «Мустангу», его ждал Тэхён. Он курил, и дым смешивался с туманом и дождевой моросью. Чонгук остановился в паре метров от него, не в силах говорить. Тэхён отбросил окурок,раздавил его каблуком и открыл пассажирскую дверь. —Садись. Выглядишь, как дерьмо после урагана. Машина тронулась, увозя их от доков в ночной город. В салоне пахло кожей, дорогим табаком и тем самым медицинским запахом, что был в кабинете. Молчание было тягучим, невыносимым. — Я… я не смог… — наконец выдавил из себя Чонгук. —Смог, — спокойно перебил Тэхён, не сводя глаз с дороги. — Ты вышел. — Вы знали. Что это может случиться. —Подозревал. У тебя глаза иногда бегают, как у загнанного зверя. И пальцы дёргаются. — Тэхён сказал это так же просто, как констатировал бы погоду. — Эпилепсия? — Не знаю. Врачи не… я не ходил. —И не надо. — Тэхён резко свернул в тёмный переулок и заглушил двигатель. Они оказались в глухом, безлюдном месте. — Болезнь — это слабость. А слабость здесь используют. Ты должен научиться её прятать. Или… превратить в оружие. Падаешь в припадке перед нужным человеком в нужный момент — можешь вызвать панику, отвлечь внимание. Понимаешь? Это была извращённая, чудовищная логика. Превратить собственный недуг в инструмент. — Зачем вы мне всё это говорите? — снова спросил Чонгук, и в голосе его прозвучала усталая беспомощность. Тэхён повернулся к нему в полумраке салона, но ничего не сказал. Его лицо, освещённое мерцанием уличного фонаря, казалось высеченным из мрамора. Чонгук смотрел в тёмное окно, чувствуя, как внутри него, рядом со страхом и болью, зарождается что-то новое. Не благодарность. Не привязанность. А мрачное, фатальное напоминание, где он находится. Тэхен снова завёл машину, и они поехали к «Суду». Больше ни слова не было сказано.