Stressed Øut

Сейчас Тайлер нервничает, хотя это всего лишь сообщение. Горстка пикселей. Несколько слов. Сообщение отправлено от контакта: Джош Дан. Сначала он значился у Тайлера как «Дан», потом как «Джош», целых десять минут, пока Тайлер не решил, что это уж слишком. Джош Дан. Вроде как официально — не особенно лично, не достаточно близко — так, чтобы не подкопаться. О том, кто должен докапываться до того, как Джош будет значиться у Тайлера в контактах, Тайлер не думал. Сейчас он думает только о содержании сообщения. Буквально несколько слов. Три предложения, короткие и чёткие. «Ты дома? Я сейчас заеду. Надо поговорить». Джош спрашивает так, как будто Тайлер бывает где-то вечерами вне дома — за исключением тех нескольких, которые он провёл вместе с самим Джошем, когда они следили за Морисом. Прошла неделя — Мориса так и не нашли, как и его велик. Тайлер думает, что Блурри что-то сделал с ним. В смысле, с великом. И с Морисом — понятное дело. Тайлер думает, что найти кого-то в бетонном фундаменте — та ещё задачка. Тайлер думает, что Джош передумал — насчёт всего этого. Так случается: совесть мучает, хотя ты и ни при чём. Мама Мориса с красными глазами и в расстёгнутом пальто приходила в школу. Вообще-то — к директору, вообще-то — поговорить с учителями, вообще-то — сказать своё слово в актовом зале сразу после занятий. Если хоть кто-то из вас что-нибудь видел, если кто-то что-то знает, пожалуйста, расскажите. Если не полиции, то хотя бы ей — маме Мориса. Она обещает сохранить анонимность. Тайлер видел её выражение лица в коридоре, когда она — потерянная и опустошённая — бродила, заглядывая в глаза каждому идущему навстречу ученику. Как оживший плакат: вы видели Мориса? Как луч рентгена. Немой допрос. Она сдаст кого угодно, если будет хоть малейший шанс найти Мориса — однако это не та причина, по которой Тайлер, хоть и не отвёл взгляда, но не рассказал ничего. Маму Мориса Тайлеру жаль, а вот самого Мориса — не очень. Может, он и не заслужил именно такой смерти — но если бы не Тайлер, то был бы кто-то другой. Будет кто-то другой. Джош прав. А теперь Джош собирается заехать — и желудок Тайлера сводит вовсе не от голода. Решил соскочить. Решил сдать их обоих. Решил сказать, что знает, где находится тело Мориса. Решил показать. Решил раскрыть всему миру правду — смотрите, мол, какое чудовище учится с ними в одной школе. Это он во всём виноват. Тайлер сглатывает, судорожно вдыхает воздух, Тайлер дёргается всем телом. — Мам, — неловко зовёт он, и ему кажется, что у него дрожит даже голос. — Джош сейчас заедет. Нет, хотел бы сдать — сдал бы ещё вчера. Тайлер понятия не имеет о его планах. После той ночи дома у Джоша они почти не виделись. Пересекались в школе, но и только. Не то чтобы Джош Дан избегал его — скорее, сам Тайлер уходил из дома раньше или отсиживался в каморке Мастера Роя после уроков, пока Джошу не надоедало ждать его на парковке. Чай с ромашкой и печенье с миндалём; привкус горечи на языке. Тайлеру было стыдно. Тайлеру было страшно до ужаса. Тайлер и сейчас — в одном шаге от паники. — О, — говорит мама. — Конечно. Да. Хорошо. Он останется? — Конечно, он останется, — Зак передразнивает маму — его голос доносится из гостиной, отчего у Тайлера начинают гореть уши. Мама посылает в сторону гостиной гневный взгляд — тот, который Зак точно не может увидеть, сквозь стену-то, но тот, который, очевидно, ощущает затылком. Потому что он затыкается — никаких дальнейших комментариев. — Я не... не знаю, — выдавливает из себя Тайлер. — Это насчёт учёбы. Я не знаю, быстро ли мы разберёмся. Мама кивает, так, будто это единственный ответ, который она ждала — и каким бы он ни был, она всё равно всё для себя уже решила. — Я поставлю ещё одну тарелку. И позвоню Лоре, если он задержится. Лоре. Так зовут миссис Дан. Теперь мама зовёт её — Лора, и это значит, что они сдружились. Тайлер понятия не имеет, хорошо это или плохо; просто понимать это — странно до чёртиков. Хорошо ещё хоть Мэдди не спрашивает, целовались ли они уже. С неё бы сталось. Выйдет из своей комнаты и придёт в восторг, и будет опять говорить нарочито высоким голосом: «Привет, Джош!» Интересно, Тайлер выглядит так же? Он не пытается понравиться Джошу. Он вообще пытался держаться от него подальше изо всех сил. Почти получилось... Тайлер идёт к входной двери через гостиную, походя поворачивает голову, чтобы взглянуть на своё отражение в зеркале. Волосы взъерошены, пятно на домашней майке у ворота — не отстирывается уже год как, но Тайлер любит эту футболку. Видок всё равно — так себе. Значит — то, что надо. Ровно то, что необходимо, чтобы Джош не думал, что Тайлер его ждал. Тайлер ответил почти сразу — две секунды спустя, даже не успев переварить сообщение. Короткое, простое, лаконичное «Да»; ответ на всё — разом. Отражение в зеркале расплывается, и Тайлер широко распахнутыми глазами смотрит, как проявляются черты Блурри. Красная шапка и шея, измазанная чёрным, кривая ухмылка, чёрная одежда, руки в карманах. У Тайлера сводит живот, снова; там, за его спиной, мама гремит посудой. Ещё одна тарелка. Сегодня на ужин — утка с яблоками. — А я думал, вы уже поссорились, — хмыкает Зак. — Перестали общаться. Думал, что он, наконец, перестанет тут появляться. Тайлер дёргает плечами, будто это и есть ответ. Блурри в отражении в зеркале тоже дёргается. — Что между вами вообще? — Зак спрашивает, понижая голос, так, чтобы мама из кухни не услышала. — Сначала вы ведёте себя, как грёбаная парочка или лучшие друзья, потом ты гасишься, а теперь он опять здесь? Блурри смеётся, запрокидывая голову, демонстрируя чёрную шею и белые зубы. По крайней мере, так не видно его глаз — взгляд у него какой-то безумный. Будешь тут нормальным, прикончив столько народу... — Не знаю, — отрывисто бросает Тайлер. — Он хочет поговорить. Не знаю. Ничего не происходит. Не твоё дело, Зак. Диван скрипит, когда Зак поднимается на ноги. Звуки старого дома: можно сказать, что происходит вокруг, даже в полной темноте или с зажмуренными глазами. — А чего хочешь ты? Вопрос Зака не должен выбивать из колеи, но он почему-то выбивает. У Тайлера сводит живот; такими темпами он не сможет заставить себя проглотить ни кусочка. Тайлер завороженно пялится, как шевелятся губы Блурри в отражении в зеркале. Зак ничего не видит — а вот Джош видел Блурри. «Я знаю, чего ты хочешь», — вот что произносит из зеркала Блурри — беззвучно, одними губами. Тайлер отступает на шаг. — А Джош любит банановый пудинг? — спрашивает мама из кухни. Тайлер сбегает от всех трех разговоров сразу — открывать дверь, потому что слышит, как к дому подъезжает машина. По крайней мере, у Тайлера есть ответ на последний вопрос: Джош, как и он сам, ненавидит бананы и всё с ними связанное. Речь шла о какой-то банановой жвачке, которую Джош предложил в один из вечеров в его машине, и Тайлер сказал, что ненавидит вкус бананов, и Джош рассмеялся и сказал, что он тоже. Джош смеялся так, что невозможно было не улыбнуться в ответ — Тайлер улыбнулся и почему-то сказал, что они поладят. Тайлер распахивает дверь и ждёт, пока Джош выйдет из машины. Джош со своим рюкзаком на одном плече и бейсболкой козырьком назад. Джош со своими тоннелями в ушах и аурой человека, у которого всё в порядке. Джош, который видел смерть Мориса и теперь приехал поговорить. Джош выглядит так, словно кто-то только что прошёлся по его будущей могиле. Тайлер вычитал это выражение в одной из библиотечных книг и долго представлял себе, как это должно выглядеть. Страх? Мороз по коже? Отстранённость? Принятие неизбежности? Жуть. Джош выглядит так, словно встретился со всем сразу. — Мы можем пойти к тебе? — Джош не разменивается на приветствия — только кладет ладонь на предплечье Тайлера, забывая, что собирался предупреждать, перед тем как его коснуться. В этот раз Тайлер даже не вздрагивает — нервы натянуты до предела. Тайлер ведёт его наверх — мимо Зака, который бурчит что-то на торопливое приветствие Джоша, мимо матери, которая выглядывает из кухни, мимо работающего телевизора и зеркала, из которого Блурри машет чёрной ладонью. Слава Богу, Джош не смотрит в сторону зеркала. — Сюда, — говорит Тайлер так, будто Джош успел забыть, где именно находится его комната. Тайлер не спрашивает, что случилось. Тайлер просто ждёт: Джош расскажет всё сам. Это неизбежно — как смерть, просто к кому-то она приходит раньше. Тайлер скрещивает руки на груди сразу после того, как закрывает за ними дверь — и думает, через сколько минут Мэдди усядется перед дверью подслушивать, чем они будут заниматься. Джош занимается тем, что снимает с плеча свой рюкзак, расстёгивает молнию и достаёт оттуда несколько листов бумаги — помятая распечатка. Газетная статья с фотографиями — здание в четыре этажа, похожее на школу, огороженный стадион. Подростки в школьной форме и иероглифы в заголовке. Тайлер подходит ближе. Распечатка с какого-то сайта — вверху страницы даже указан адрес. — У меня вообще-то есть интернет, — тихо говорит Тайлер. — И принтер. И я не говорю по-корейски. Это же корейский? Это — простая логика. Джош жил там, в Корее, до того, как переехать в Колумбус. Так себе смена места жительства — по мнению Тайлера. Джош поднимает на него взгляд и несколько секунд просто смотрит. — Это статья о пожаре, — едва слышно выдавливает из себя Джош. — Случился три дня назад в моей бывшей школе. У Тайлера сводит живот; он вспоминает — забаррикадированные двери, языки пламени лижут стены, от дыма ни черта не видно. Кашель и крики, мольбы о помощи, доносящиеся сквозь хихиканье Блурри. — Выжили только младшие классы, они выбрались из окон на первом этаже, — Джош качает головой. — Столько смертей... Джош сидит прямо на полу в своих драных джинсах. Джош — он выглядит так, что его хочется обнять со спины. Тайлер просто усаживается рядом — напротив, скрещивая ноги; так, что их колени почти соприкасаются. — Что произошло? — Тайлер спрашивает, интересуется, скорее, официальной версией, потому что он уже знает, что произошло. Он уже это видел — сгоревшее дотла здание. Он уже это слышал — задыхающихся в дыму людей. Он уже это пережил — просто думал, что это про другую школу, и произойдёт только на выпускном. — То, о чём я тебе даже не рассказывал, — Джош горько хмыкает. — А он все равно сделал это. У меня нет доказательств, что это он, но это всё равно случилось. Тайлер тянет руку — касается ладонью коленки Джоша в прорези джинсов. Несколько секунд Джош медлит, тупо уставившись на руку Тайлера, а потом накрывает его руку своей. — Расскажешь? — спрашивает Тайлер. Не просит — просто интересуется. И Джош рассказывает: тихо, вполголоса, так, чтобы Мэдди, даже если и подслушивает под дверью, не услышала ничего. Тогда Середина дня, когда солнце пригревает сильнее обычного. Припекает голову, пот градом струится по спине; только вот последнее — вовсе не из-за жары. Кажется, футболка на нём промокла насквозь. Это волнение. Мама повторяла всё утро, что нервничать не имеет смысла — но он всё равно нервничает. Каждый шаг даётся с трудом. Ноги кажутся наполненными свинцом. Кажется, будто трава проросла сквозь подошву кроссовок. Кажется, будто неуверенность сковала всё его тело. Кажется, что он облажается, что у него ничего не выйдет. Кажется, на него все смотрят — обычно, когда ему так кажется, ему не кажется. Он почти привык к этому — выделяться. Он почти привык быть другим. Он почти смирился с тем, что на него всегда будут смотреть иначе. Немного другой цвет кожи, другой разрез глаз, другой цвет волос. Он такой же человек, как и они — это то, что он пытался объяснить всё детство своим сверстникам. Просто другой — говорили они, тыкая в него пальцем, будто проверить, настоящий ли он. «Почувствует ли он боль, если ткнуть посильнее?» У него даже имя другое, непривычное для их ушей. Иностранное. Глупое. Что оно значит? Джо-шу-а. Жо-шу. Жо-ши. Джош давно махнул рукой на то, чтобы поправлять их. Джош привык к взглядам себе в спину. Джош привык быть узнаваемым — он единственный Джош в своей школе. Тот самый иностранец. Джош привык к шепоткам за спиной, Джош знает, что о нём говорят, когда думают, что он не слышит. «Что он здесь делает?» «Пусть проваливает вместе со своим отцом». «Он, конечно, милый, улыбается и всё такое, но я бы не стала с ним спать — слишком экзотично, чтобы не сказать — уродливо». Мама никак не могла понять, почему Джош так нервничает всё утро; это всего лишь оркестр. Всего лишь выступление, которое они репетировали добрую тысячу раз, с самого начала учебного года. Он даже не один на стадионе — там целая толпа, в этом оркестре. Она уверена, что Джош сливается с остальными. Ага, такая же часть коллектива, как хвост у человека — атавизм, который лучше бы отрезать у ближайшего хирурга как можно раньше, чтобы об этом позоре не стало известно всему городу. Они должны дойти до середины поля и сыграть — в этом нет ничего сложного, так уверяла мама. Она где-то там сейчас, на трибунах, вместе с отцом и младшими сёстрами, и Джордан тоже наверняка с ними. Пятно среди остальных зрителей. Джош не стыдится своих родителей, Джош стыдится самого себя. Джош не вписывается. Джош не ощущает себя своим, даже будучи частью коллектива, шагая вместе со всеми — он спотыкается, он сжимает потными пальцами свою трубу, он улыбается слишком нервно. Трибуны заполнены, а Джош понятия не имеет, в какой стороне сидит его семья. Определённо, они смотрят — выступление оркестра перед соревнованиями. Бежать марафон в десятки километров было бы проще, чем стоять под пристальными взглядами. Они все направлены на него, они ждут, пока он оступится. Они только и ждут, что он облажается, потому что это то, что всегда происходит с ним. Джош путается в словах, Джош всё ещё недостаточно хорошо знает корейский язык. Джош делает глупые ошибки, Джош неловкий в социальных связях. Снисходительное отношение учителей и низкие баллы — мама говорит, это ничего, не обязательно продолжать учиться именно здесь. Мама говорит, это полезный опыт. Мама думает, что у Джоша всё куда лучше, чем он рассказывает. Джош не рассказывает и десятой части. Они до сих пор думают, что он не поймёт по нескольким фразам, что чужеродная мразь — это о нём. Они говорят это даже сейчас — Джош знает корейский недостаточно, но даже нескольких слов хватает для понимания контекста. «Только посмотрите на него, ещё немного, и он упадёт в обморок!» Как сквозь плотный слой ваты в ушах Джош слышит их смешки, их весёлые голоса. Кто-то из них переходит на английский, когда они почти доходят до нужного места. — Эй, Жо-ши, ты в порядке? Преувеличенно заботливые интонации. Запрятанные насмешки. Джош не видит лиц — они все сливаются в одно. Джош не видит перед собой ничего, он старается дышать ртом. Один глубокий вдох, досчитать до пяти, чтобы выдохнуть, снова задержка на пять секунд. Простая техника, которая должна снизить тревогу. Простая техника, позволяющая взять контроль над физическими реакциями тела. «Какой же он слабак!» «Ему не место здесь». «Как его могли взять в оркестр?» «Его игра на трубе оставляет желать лучшего». «Он просто занимает чьё-то место». «Пусть проваливает отсюда». Джош пытается перевести дух, когда они останавливаются. Джош пытается удержать лицо, Джош пытается растянуть губы в улыбке. У него соло на трубе ближе к концу. Учитель назначил именно его — чтобы показать, как хорошо Джош влился, чтобы доказать, что его здесь принимают. Это оказало лишь обратную реакцию — на него стали пялиться ещё сильнее. Улыбки в лицо, оскорбления за спиной. Джош привык улыбаться, делая вид, что и правда не понимает, не слышит, не разбирает. Сейчас он в центре стадиона, в центре внимания, в середине дня, и все смотрят только на него. Джошу кажется, что все на трибунах показывают на него пальцем. Смеются заранее, не дожидаясь, пока он облажается — перепутает ноты или запутается в собственных ногах. «Только посмотрите на него, у него выражение лица такое, будто его сейчас стошнит!» «Он будет ещё милее, когда будет улыбаться на другом конце света». «Почему соло досталось ему? Он даже играть не умеет». Они думают, что он не слышит. Они думают, что он не понимает. Куда удобнее делать вид, что это и правда так, улыбаться, пропуская всё мимо ушей и делая вид, что это тебя не касается. Не касается — бьёт наотмашь. Директор произносит приветственную речь; весь этот торжественный бред о том, какая у них замечательная школа, и какие исключительные дети учатся здесь. Его голос, усиленный динамиками, звучит неестественно бодро — почти нормально для Кореи, но для Джоша это всё ещё ощущается насквозь фальшивым. Доброта и милосердие, трудолюбие и упорство, толерантность и принятие. «О боже, он что, действительно...» Зря мама настояла на том, чтобы он плотно позавтракал — потому что горло перехватывает рвотный позыв. Желудок выворачивает приступом тошноты. Джоша тошнит от волнения — и Джош блюёт в собственную трубу на глазах у всего стадиона под аккомпанемент торжественной речи директора. Лучшая школа в округе, говорили они. Сейчас Услышанное с трудом укладывается в голове Тайлера. Его пальцы сжимаются на колене Джоша, будто в попытке убедиться, что он реален — так же, как и рассказанная им история. Джош — золотой мальчик, Джош — король школы, Джош — с которым мечтают переспать все девчонки из старших классов и некоторые парни после какого-то количества выпивки тоже — нервничал так, что наблевал в трубу на выступлении школьного оркестра. Губы Джоша растягиваются в слабой улыбке. — Всё ещё чувствуешь себя неудачником в сравнении со мной? — спрашивает Джош. Тайлер шутливо пихает его в плечо; жест слишком дружеский, жест слишком естественный, так ведут себя с близкими — и они в ответ на такое смеются и пихают в ответ. Джош в ответ сгребает Тайлера в объятия. Тепло — даже жарко. Близко. — Они травили тебя? — Тайлер спрашивает почему-то шёпотом. Джош пожимает плечами, будто не зная, как именно это описать. — Не как тебя, — Джош коротко качает головой в итоге. — Не было того, что они портили мои вещи или нападали физически. Просто слова. И звуки, как будто тебя тошнит, каждый раз, когда я входил в класс, после того случая. Каждый раз, когда я отсвечивал на уроке. Каждый раз, когда они вспоминали о моём существовании. Я думал, что их не хватит надолго. Это продолжалось около двух недель, прежде чем моя мама выпытала у меня, что происходит. Подбородок Джоша на плече Тайлера, так близко, как и весь Джош, целиком. Тайлер не вздрагивает и в этот раз — он обхватывает Джоша обеими руками. Жар его тела ощущается даже сквозь одежду. Не то, о чём стоит думать после того, как узнал, что твоя буйная фантазия спалила школу в Корее. — И вы переехали? — так же шёпотом спрашивает Тайлер. Хорошо, что единственное зеркало в комнате Тайлера — на внутренней дверце шкафа, который сейчас закрыт. Главное — не смотреть в чёрный экран монитора компьютера, главное — не смотреть в окна, чтобы не увидеть там размытое красное пятно. Джош кивает — Тайлер не видит этого, но ощущает физически; щека Джоша коротко трётся о его щёку. — Мама сказала, что или отец меняет работу, или она разводится и уезжает с детьми одна. Это я потом узнал, что она выдвинула ультиматум. Как львица, защищающая своих детёнышей, — Джош снова смеётся. — Но отец не думал долго. И да, мы переехали. Папа записал меня на бокс, и я... Не знаю. Притворялся другим человеком. Сюда я явно вписывался лучше — и всё равно не вписался до конца. — Лучше, чем ты думаешь, — Тайлер выпаливает это быстрее, чем осознаёт, что выпаливает. Комплимент или обвинение — Тайлер и сам не знает. Джош, кажется, тоже не знает, как реагировать на такое, но Тайлер всё ещё чувствует его руки на себе. Объятие затянулось. Что принесёт больше неловкости — отстраниться сейчас или продолжать цепляться за спину Джоша? За его бейсбольную куртку с надписью на спине: Дан. — У них было видео, знаешь, — Джош произносит после затянувшейся паузы, пока они всё ещё держат друг друга. — Крупным планом, короткий ролик, как я блюю в трубу. Я больше никогда не прикасался к инструменту с тех пор. Я больше всего боялся, что это видео увидят в новой школе. Как будто с другим цветом волос, тоннелями в ушах и линзами вместо очков я стал другим человеком, и невозможно узнать в Джоше-Заблёвыше нового меня. А теперь все, кто пересылал друг другу эту запись по кругу — мертвы. Осталась ли запись? Не знаю, почему это волнует меня сильнее, чем то, что они все сдохли. Джош употребляет именно это слово: сдохли. Джош смеётся — нервно, горько, отчаянно. Тайлер отстраняется — но лишь для того, чтобы посмотреть ему в глаза. — Блурри избавился от велосипеда Мориса, — тихо произносит Тайлер. — Думаю, что-то сделал и с записью тоже. Так, чтобы её больше никто не видел. Так, чтобы тебе тоже больше никто не делал больно. «Я знаю, чего ты хочешь на самом деле», — вот что сказал Блурри из зеркала в гостиной. — «По-настоящему». Джош поднимает взгляд на Тайлера; пялится так, словно видит его впервые. Так, словно они никогда не встречались раньше, и уж тем более — не говорили по-настоящему. Что-то большее, чем: «Что ты ответил во втором вопросе теста по истории?» История показала, что люди ничему не учатся. Смятые распечатки с новостного корейского сайта валяются у их ног. На фотографиях школы нет последствий пожара, но Тайлеру кажется, что от бумаги пахнет палёной шерстью. Подгоревшее мясо. Обуглившаяся плоть. Массовое убийство. Почти акт терроризма. Джош молчит, разглядывая лицо Тайлера, и от этого сводит живот, но у Тайлера нет никакой трубы, чтобы в неё наблевать. — Считаешь меня монстром? — едва слышно спрашивает Тайлер; он думает, что знает ответ заранее, для себя Тайлер уже всё решил. — Они умерли из-за меня. Считай, я всех убил. Даже если не знал. Блурри — моё порождение. Даже если я его больше не контролирую. Он делает то, что я хотел бы сделать, будь у меня такая возможность. Лицо Джоша так близко, кажется, даже ближе, чем когда они лежали в его комнате, в одной постели, под одним одеялом, почти прижавшись друг к другу, почти без почти. Тайлер видит, как глаза Джоша распахиваются шире, а брови на секунду вздёргиваются вверх. Конечно, монстр. Конечно, куда хуже, чем монстр. Монстра хотя бы можно оправдать. — Считаю себя по-настоящему в безопасности впервые за пару лет, — Джош говорит это так же тихо, не отводя взгляда. — Может, это тоже делает меня монстром, но тогда нас таких двое. Ладони Тайлера подрагивают на плечах Джоша. Желудок сводит, во рту пересохло, в носу свербит. Слова Джоша жгут Тайлеру глаза и бьют в самое сердце — мощнее, чем разрывные пули. «Я знаю, чего ты хочешь». «Чего ты хочешь?» Тайлер боится задавать себе этот вопрос — чтобы не пришлось на него отвечать. — Мне страшно, — одними губами произносит Тайлер. Дверь шкафа не открывается и Блурри не выходит из зеркала. Блурри вообще не появляется — а может, Тайлер просто не замечает, потому что не наблюдает ни за одной отражающей поверхностью. Тайлер смотрит только на Джоша. — Чего ты боишься? Это кажется невозможным, но Джош придвигается ещё ближе. Расстояние между ними сокращается — в физическом смысле. Не только физическом. Тайлер закрывает глаза — но распахивает их снова, чтобы точно знать реакцию Джоша на то, что он скажет. Будто моргание в замедленной съёмке. Мама должна скоро позвать их к ужину. — Если я тебя поцелую, ответишь ли ты только потому, что побоишься, что Блурри закопает и тебя, если ты отстранишься? — Тайлер пытается сказать это в шутку, Тайлер пытается улыбнуться; Тайлеру кажется, что его лицо превращается в маску. Фальшивую, гротескную, уродливую. Пальцы Джоша проникают сквозь воображаемый пластик, когда он кладёт ладонь на его щёку. — На твоём месте я бы не поверил, если бы услышал «нет», — Джош смотрит — внимательно и серьёзно. — Поэтому я ничего не скажу. Просто поцелую тебя первым. Тайлер не успевает отреагировать. Тайлер не успевает осознать. Джошу надо ещё поработать над тем, чтобы предупреждать заранее, потому что это происходит слишком быстро. Контраст между замедленной съёмкой и ускоренной перемоткой. Губы Джоша врезаются в его губы. Горячие, мягкие, настойчивые, Тайлер судорожно прихватывает их своими. Дурацкая мысль о том, что он даже не умеет целоваться, покидает его голову вместе с тем, как ладонь Джоша переползает на его затылок. Будто Джош сцеловывает все лишние мысли с его губ. Дурацкая мысль — теперь Тайлер может ответить «Да» на вопрос Мэдди, целовались ли они. Зак будет в ярости. Мама будет в ужасе. Блурри продолжит убивать. А они — возможно, просто два монстра, нашедшие друг друга — позволят ему и дальше это делать. Джош целует его в уголок губ, прежде чем оторваться, но не убирает руку, продолжая гладить кончиками пальцев его затылок. — Не бойся, — тихо говорит Джош, и Тайлеру кажется, что он повторяется, хотя Джош точно не говорил этого за последние несколько минут. Просто это сквозит в каждом его жесте, в самой интонации голоса. Это читается во взгляде, это передаётся вместе с теплом тела. Не бойся. Никогда больше ничего не бойся. Разве что способа, которым мама готовит утку. С яблоками. И банановый пудинг, от которого им придётся избавиться самим — вряд ли Блурри в этом поможет. Тайлер облизывает пересохшие губы. — А что мы будем делать... с ним? Блурри — в каждой отражающейся поверхности. Видишь ли ты яркое красное пятно на дне зрачков блестящих глаз Джоша? Притворись, что нет, прикуси язык до крови. Во рту Тайлера сухо, как в пустыне, а на губах всё ещё привкус губ Джоша. «Мы» — звучит, как признание в отсутствие страха. Или как преступный сговор. Или как негласный договор — мы теперь вместе. Мама вряд ли рассчитывала, что это будет такой ужин. — Получается, что он просто мстит за тех, кто не может сделать этого сам. Почти как в «Вороне», только ты не мёртв, и мстишь не сам, — Джош объясняет немного запутано, но Тайлер всё равно кивает — он смотрел фильм с Брэндоном Ли. — Ему даже не нужно, чтобы тебе рассказывали, что происходит. Что произошло. Возможно, нужно, чтобы ты просто их знал — тех, кому нужна помощь. Или они тебя знали. Джош рассуждает, продолжая обнимать Тайлера, продолжая держать его; Джош увлекается, говоря всё быстрее и возбуждённее, но удерживает зрительный контакт, чтобы убедиться, что Тайлер его слушает. Тайлер слушает — просто не до конца понимает. Не до конца осознаёт — всё ещё. Джош поцеловал его. И теперь они... — Нам надо просто сделать так, чтобы о тебе узнало как можно больше народу, — Джош улыбается. — Ты поёшь в школьном хоре. Я играю на барабанах. Блурри будет за кулисами — отличная группа, я думаю. Ты будешь известен по всему миру. Будем давать концерты по вечерам, а ночами спасать тех, кому нужна помощь. Всех, кто страдает от травли. План Джоша звучит почти так же абсурдно, как мечта Тайлера — уничтожить банановые плантации по всему миру. План Джоша звучит так, как будто они действительно оба — монстры, вкусившие вседозволенность. Самосуд. Глупые дети, возомнившие себя богами. Пальцы Тайлера касаются пальцев Джоша — Джош тут же сплетает их со своими. Молитвы Богу не помогли Тайлеру. Иногда приходится брать всё в свои руки — как руку Джоша сейчас — или делегировать своему альтер эго. Тайлеру помог Блурри и помог Джош. — Надо придумать по-настоящему крутое название, — предлагает Тайлер. — Займёмся этом после ужина. У нас утка. Утка и яблоки. Джош, который всё ещё значится так официально в списке контактов на телефоне Тайлера — Джош Дан — кивает, будто всё идёт наконец-то именно так, как должно. Блурри тоже идёт; нужно просто немного подождать, пока он доберётся до всех задир.