Мальчик по имени Эй

Однажды из его города исчезли все взрослые мужчины. Сели в большой красивый поезд увешанный красно-бело-красными знамёнами и уехали куда глаза глядят — наверное догонять сентябрьское солнце, которое тоже куда-то спешило из этих богатых яблоневым цветом земель, где ему так и не было суждено пойти в нормальную школу. Он почему-то не расстроился этому, даже не задумался, наверное потому что знал что среди этих мужчин нет его отца, а ещё что к нему собственно эта процессия из вагонов, знамён и мужчин совершенно не относится. Ведь на поезд пускают только с документами, то есть тех у кого есть имя, а у него не было имени. Вернее было, но… — Эй! Быстро взбей пену! — так обычно обращалась хозяйка парикмахерской и за ней повторяли все её сыновья-цирюльники, которые почему-то тоже не попали на поезд. Наверное так же потому что человеческих имён у них не было. «Котик», «Жмотик» и «Кротик», так их кликала мать, а стало быть и помощники, но только за глаза. Втроём они составляли грозную стригущую силу, которой хотелось восхищаться и равняться, но, увы, совсем неласковую, словно сбривающую вместе с волосами людей что-то важное… буквы… имена… — Господин, как вам? — миндальничал Котик, на которого из зеркало строго смотрел сидящий перед ним в кресле лысый мужчина в красивой коричневой форме с белой вязью на чёрном воротничке. Глаза у него были безжизненные, но довольные. Ему явно понравилось как подравняли его шикарные усищи. Высокие блестящие сапоги до колена сверкали шпорами, сабля в ножнах смотрелась угрожающе, на бёдрах широких брюк красовалась музыка снежных узлов. — Не дурно, пан-цирюльник, не дурно! — приговаривал клиент, подмигивая серому мальчишке с подносом, тоже отражавшемся в зеркале, тоже безымянном под крышей этого заведения по укорачиванию всего. — Эй, быстро рюмку контушовки! — хрипнул Котик, и Эй тут же выполнил приказание. Он собственно для того и стоял подле с подносом, на котором переливался гранями штоф с рюмочками; чтобы угодить важному гостю в военной форме. Не только Эй, конечно. — Подай! Быстро головной убор! — визгливо потребовал пан Кот, продолжая расплываться в подхалимской улыбочке, пытаясь заглянуть в лицо клиенту уже не через зеркало, но напрямую. Не получилось — усач отвлёкся на ещё одного мальчишку. Котик скрипнул зубами, но стерпел, мать-хозяйка учила его не бить помощников перед клиентами. Офицер, осушив рюмку, потешно шевелил усами и проверял кончиками пальцев их прочность и закрученность. Справа от Эя возник Подай с конфедераткой в руках. Четырёхугольный верх фуражки с орлом, сидящем на грозовом облаке, был украшен шикарным гусарским султаном, похожим на хорошо отмытую щётку трубочиста. Пан Кот удовлетворительно кивнул и убрал покрывало с шеи клиента. На пол осыпались чёрные волосы, а наодеколоненный воздух парикмахерской озарило ещё одно имя: — Примети, быстро! Эй, помоги ему! В зеркале возник ещё один серый обритый мальчик в белой рубашке и жилете, в таком же как у «братьев» фартуке, вооружённый веником и совком. Пану не пришлось повторять дважды. Пока Эй с Примети прибирались, офицер, звеня шпорами, вышел из «салона» кресла с зеркалом и уже спешил к вращающейся стеклянной двери — ведущей наружу в бушующий город. У вешалки его с паном Котом уже поджидал Принеси, застывший в покорном полупоклоне, держа на вытянутых руках гусарский ментик. Клиент, польщённый таким почётом, положил на поднос в руках Подая пару серебряных монет и, накинув на плечо ментик, оглядел парикмахерскую, где кружились ещё два цирюльника, вокруг менее уважаемых клиентов. Его безжизненные мёртвые глаза, кажется, на секунду ожили. — Мы победим! — такими были последние слова усача, прежде чем захлопнулась стеклянная дверь. Пана Кота как подменили — быстро сгребя монеты с подноса, он отвесил Подаю подзатыльник и поспешил к братьям, попутно тихонько ругаясь и раздавая новые указания бесшумным помощникам: — Примети и Эй! Быстро к третьему креслу! Подай за мной! Принеси, к пани-госпоже! Три сердца упали в пятки, а четвёртое просто покинуло хлипкое тонкое тело. С оной стороны Эй был рад, что послали не его, с другой — а чем провинился Принеси? Неужто недостаточно покорно кланялся офицеру? Или не так держал гусарскую куртку? Что с ним сделает хозяйка не вызывало вопросов. Мальчики провожали брата по несчастью затылками. Чтобы смотреть и сожалеть не было времени и возможности. У третьего кресла кружился пан Жмот, подстригающий земельного депутата. Последний крутился как волчок, так что ещё чуть-чуть и без ушей, а ещё нервно курил. Пепел был и на покрывале вокруг его шеи, и на полу, и на кресле, и кажется даже на языке услужливого цирюльника, который болтал без умолку. — Пан Патоцки, всё будет хорошо! Сейм ведь и не такое видел? Наша великая древняя держава… (и прочее и так далее) — Будет! А кто работать будет? Всех призвали! Почему всегда зарятся на мои интересы? Кто вообще выбирал этого гетмана? — визжал и похрюкивал депутат, продолжая смолить и вертеться. Пан Жмот терпеливо укорачивал его волосы, попутно попинывая мальчишек, вовсю занявшихся полом вокруг кресла. — Может контушовки? — поставил вопрос ребром цирюльник, в очередной раз чуть не отрезав нос клиенту. Депутат, задумавшись, успокоился на минуту и кивнул прямо под лезвием ножниц. Рюмки не хватило. Эй с удивлением смотрел, как в мужчину уходят одна за другой, а он даже не морщится. Закусывать отказался. «Да что с ними со всеми?» — только и подумал мальчик, глядя с какой истовостью пан Жмот — такой же тонкий и жилистый, как Кот, стрижёт депутата, убирая не лишнее, но целые пряди и элементы былой шикарной причёски. — Говорят в моде квадратные усы, как у пехотинцев! — хрюкнул депутат и, расплывшись в кресле, наконец-то замолк и перестал вонять табаком. Пепельница на подносе сожрала здоровый окурок. Эй, сглотнув, глянул на пана и, поняв, что тот ничего не видит, кроме своей болтовни, быстро спрятал смердящее сокровище в карман. Как же Примети выпучил глаза! Ну ничего! Не только пепел и волосы собирать же, а пан Жмот всё не затыкался и не затыкался, сдабривая руки одеколоном. Речи его из оптимистичных становились всё унылей и мрачней. Он будто пытался разбудить в задремавшем пане клиенте, что-то уснувшее и опьянённое, но тот, увы, не слышал или делал вид. — А куда же мы? Мы куда? На нас толпа оглоедов! И это не считая родных детей! Что нам прикажите? Утопиться? Повеситься? — взывал шёпотом Жмот, даже не осознавая, как последние слова резонируют в сердцах серых мальчиков, ползающих на карачках вокруг кресел. Эю совсем не было стыдно за это. У него слишком зудел бритый голубой затылок, чтобы стыдиться. Мать тоже била его и остальных друзей, их матери, наверное тоже, но всё равно не такого ожидаешь, когда тебя отдают на «честный труд». — Эй! Полотенце! — требовательно обронил пан Жмот и, взяв из рук мальчика тёплое, снятое с паровой бани полотеничко, нежно накрыл им лицо народного избранника, чья стрижка уже была закончена лучше некуда — на голове не осталось ни волоска. Подмети собрал их в совок и так и стоял, раскрыв рот — будто ожидая, что проснувшийся пан потребует наклеить волосы обратно, но нет… — Вот! Теперь я вместе с народом! Благодарю, пан цирюльник! Надо всю нашу фракцию к вам сводить! — улыбнулся депутат и, проведя пухлой ладошкой по опустевшей голове, крякнул от удовольствия. — Очень практично! Умываться дольше, зато мыться меньше! — откомментировал пан Жмот и уступил проводы брату. Пан Кот как старший повторил всю ту же процедуру что с офицером, только в этот раз поднос для чаевых держал не Подай, а Эй. Вид златых монеток с республиканскими красными орлами будоражил сознание, но они быстро исчезли в кармане Кота. Плюнув вслед важному клиенту в котелке и дорогом пальто, он грязно выругался на счёт политики и вернулся к делу, забыв наградить помощников ускорительными прикосновениями. В зале было ещё слишком много работы. Отчего-то именно в этот осенний денёк принёс в парикмахерскую пани Левандовски очень много клиентов, даже больше мужчин чем обычно. Только это были мужчины не простые, а безымянные. Тех что в местечках и глуши принято звать бареми, в провинции — господами и только в столице — панами. Все они отчего-то прониклись любовью к одеколону и ножницам, пене для бритья, бритвам и коротким стрижкам. С шумной улицы, с бантами и флажками, праздничные и такие же шумные, даже громкие. Молодцеватые румяные пухлые щёки алели возбуждением, с языка слетало столько непонятного, что лучше и не слушать, руки и ноги ходили не переставая. Все они курили без меры и вертелись как ужи на сковородке. Но ни одна капля крови не упала на белоснежные покрывала, зато сколько было выпито контушовки! — Что за Вжешень? Что за Серпень? Обещали тёткино лето, а получилось… тьфу! — повторял каждый второй и почему-то скверно ругался на каких-то неведомых немых мясников, папу без мамы и что-то про Бога и землю. Хотя зачем всё это понимать серым безымянным мальчикам в фартучках и жилетах, едва научившихся понимать язык жестов, не то что язык взрослых? — Беллум! Беллум! Реванш! — вторили посетители друг другу, словно разучившись говорить по нормальному. А что цирюльники? Стригли и улыбались, принимали чаевые и раздавали ускорения помощникам так усиленно, что к концу рабочего дня все трое вымотались даже больше, чем когда приводили бриться батальон рекрутов. — Спать, пся крев! — гаркнул пан Крот, закрывая дверь их каморки. После тщательной уборки парикмахерской, через которую за день прошло до сотни человек ничего другого и не оставалось. Но мальчишкам не спалось. Оставшись в одном исподнем, они расселись на соломенном тюфяке вокруг спрятанной от хозяев свечки и любовались сокровищем которое для них добыл Эй. — Пшеништь, возьми первым! — предложил Эй, протягивая окурок другу. Тот, растирая ссадину на виске, чуть не расплакался, но всё же сдержался и, приняв остаток сигары, просипел: — Дзянкую Хей, пшиятель! Дюже друже… — Ну-ну… кури! — как старший распорядился Подай и, приобняв Принеси, заворожённо уставился на слияние свечи и окурка. Получившийся дым и запах дурманил сознание и отгонял усталость. Да они по сути весь день кружились в его парах, смешанных на две трети с одеколоном, мылом и пылью, но как рабы. Сейчас же они могли вдохнуть отравы как господа собственной жизни. Да без одёжи и взаперти, ну и что? Забыться на секунду и вспомнить простор поля, речку, холмы и липы, а не каменные стены, узкие улочки и вонючие рынки. Принеси закашлялся и, одурело выпучившись, откинулся назад. — Добре-добре! Халс, твой черёд! Это перебьёт голод… — усмехнулся Подай и передал Примети. Тот не долго думая, уже как опытный взрослый затянулся и, выпустив не бесформенное облако, но пару колец, передал дальше. — Хеюш, давай! — по-братски с благодарностью в голосе хрипнул Подай, поднимаясь с места и приоткрывая слуховое окно. Через плотную дверь запах курева не мог проникнуть в парикмахерскую, тем более на верхние этажи — в хозяйскую, но и чтобы он оставался в каморке было никак нельзя. Оправдание про запах от одежды уже были исчерпаны. Всей толпой идти до пани Левандовски никто не хотел. Рука у неё была тяжёлая. Свежий ночной воздух с улицы смешался во рту с мерзостью дорогого курева. Явно дорогого, потому что от дешёвого на опыте Эя его бы вырвало сразу, а здесь наоборот — захотелось ещё. Горький мерзкий вкус, уставшее, воспалённое покрытое язвами и синяками сознание приняло за сладость и никак не хотело остановится. Словно волосатый жёлтый сахар во рту катаешь. Одна затяжка. Две. Три. Синие круги… — А мне! Брат, негоже… — Прости, Дайми, держи… — выкарабкавшись из разноцветного колодца дурмана, извинился Эй и, передав старшему окурок, тут же рассмеялся удачной шутке. — Такого брата у нас ние! Хей, ты опять с ума сошёл? — усмехнулся Подай и, сделав короткую затяжку, пустил окурок на второй круг. Принеси в забытьи истребил с половину оставшегося и чуть не задохнулся, Примети умело выпустил пару колец и дал дальше. Эй чуя приближающийся обморок, давя отвращение к себе, передал старшему. Тот тоже отказался и смяв в ладони сигарку, потушив свечу, обронил: — Это Вешто! Спите хлопаки, а я его подожду… Курившие вторым кругом Принеси и Примети быстро уснули в коконах из одеял, а вот Эй не решился пропускать такой шанс. Ему тоже очень хотелось встретить Забирая с вечерних работ, посмотреть, как курит, и вообще какой он стал, после того как семья Левандовски решила уступить крупного здорового парня соседям в пивную? Это была какая-то дикая история, по крайней мере, так казалось Эю. Сколько он себя помнил, но Забирай всегда был у Левандовских с его сдачи на честную работу и даже имел право прикасаться к ножницам и кисточке с пеной для бритья. Он тоже был сер, худ и брит, но крепок и росл. И имя получил неспроста, потому что за старательность хозяева разрешили ему не только подавать, но и забирать! Не на время, а себе! У него было жалованье и право выходить наружу без сопровождения! Какой он был ловкий и хитрый малый… Наверное поэтому пан Яблонский и положил глаз на такого работника, и то ли выиграл в карты, то ли поспорил на Забирая с пани Левандовской. Факт оставался фактом — Забирая прибрали Яблонские и увидеться с ним стало трудновато. Уходил на работы он рано, возвращался Подай знает когда. И вот в кого он превратился за эти месяцы на чужбине за три сажени от парикмахерской через дорогу? — Доброночи, братья! — этот знакомый, родной чудесный голос выдрал Эя из дремоты, и он, широко открыв глаза, увидел в дверном проёме крупную фигуру Забирая, который улыбаясь в темноте, сверкал белыми зубами и голубыми глазами. От него пахло сладкой пивной пеной и мокрым грязным полом подвала с бочками. На голове его уже отрос хохолок непокорных волос, и сам он выглядел старше и свободнее находившихся в комнате. — Вешто! Вешто! — тут же бросился к нему Подай и опустил в карман старшому, оставшийся после братского ужина окурок. У Забирая не отбирали одежду, так что он давно свободно проносил в каморку всякие приятные мелочи, соответственно, и выносил тоже. Какое это было приключение! Эй чуть не захлебнулся от удовольствия, представляя себе, как сейчас расскажет Забираю, что это именно он стырил это вонючее гадкое сокровище. — Курили? — после объятий приветствий и подтыкания одеял младшим поинтересовался Забирай у Подая с Эем. Первый виновато кивнул и, указав на мелкое слуховое окно, многозначительно кашлянул. — Осторожней… — строго выговорил Забирай и, тут же заметив ссадины на лице Пшеништя, прохрипел: — Курва-лярва, ууу ведьма! Леший её на четыре конца света! — Ага… — только и смогли ответить Подай с Эем. — Чего не спите? — вернулся к улыбке и свободному тону Забирай. — Тебя ждём, Вешто! Что там снаружи? — быстро спросил Подай. Услышав вопрос, Забирай помрачнел и, опустившись на тюфяк, принялся гонять желваки во рту. Будто жевал горькое. Редко ему приходилось подбирать слова для младших, но в этот раз похоже был другой случай. Через стеклянную витрину его братья сегодня видели достаточно. Ладно под сто клиентов. Но машины, повозки, флаги, банты, орды и полчища военных… Тут кажется и не нужны были слова, только подтверждения слабых мыслей. — А чёрт его знает! Рассатанились все! Орут, болтают, пьют в три глотки, девок тискают как в последний раз, мне за Геню пришлось заступаться весь день… — наконец обронил Забирай и добавил: — Но нам-то что? Эта хрень только людей касается, собакам думать не о чём, с безымянных спроса нет… Хотелось, так хотелось расспросить Забирая про всё остальное, но не получилось, потому что он накрылся одеялом, повернулся на другой бок и картинно захрапел. Ну что же. Подай ушёл спать следом, а Эй так и остался сидеть, раздумывая, чтобы всё это значило. Геню он видел только однажды, но сразу понял, что она очень красивая, пускай и с родимым пятном на пол-лица, рябая, с рытвинами от оспы, и что? Эю было достаточно, как на неё смотрит Забирай. Он видел это лишь раз, когда его послали в пивную за контушовкой, и вот он, выполнив полдела, увидел как Забирай, катящий бочку с пивом из подвала в зал, разговаривает с Геней, которая спешила рядом, помогая ему только одной рукой. Вторая была на перевязи. Забирай после объяснил, что Геню бьёт хозяйка пивной, и вообще житьё её незавидное. Но только по тому как он тогда смотрел на неё. Как потом рассказывал, с какой яростью и злобой ругал и клял хозяйку, да похотливого хозяина… Нет. Геня явно была самой красивой из женщин. Куда красивей дочерей Левандовский в платьях с глупыми розочками и других девушек, которые заглядывали в парикмахерскую лично к пани-госпоже, которая умела делать такие причёски — что богатенькие паны с ума сходили. Но Эй лишь смеялся над ними. Ведь если уж сплетённые косы Гени под грязной косынкой делали Забирая таким, то что какие-то кандибоберы?! «И теперь Вешто защищает Геню! От кого? Неужто от солдат? А чего все рассатанились? Какая муха их укусила? Или все поснимали-посбивали кресты и приколов красно-белые банты ушли пить и стричься под нуль?» — про себя спрашивал Эй и не мог найти ответа. Так и уснул. Сидя. И без ответов. В воздухе, кроме запаха табака, крыльев чужих чёрно-белых самолётов с красными когтистыми крестами и спирта теперь витало новое непонятное взрослое слово «эвакуация», но Эю оно очень нравилось. Когда его произносили хозяева или клиенты лица их становились испуганно-озадаченными, такими как у мальчика перед ударом кочергой ни за что… Эю даже казалось, что это слово содержит его имя. Друзья так и стали говорить меж собой — «Эйвакуация! Есть всё-таки Боженька, кончилась порка, дела пошли в горку!» Когда пани Левандовская с невестками и племянницами грузились в крытую бричку под аккомпанемент этой самой новой воющей песни «Эвакуация», смешанной с паникой и воздушной тревогой, друзья чуть не плясали. Правда Принеси во всю старался делать скорбный вид, передавая кучеру чемодан, внутри которого брякала хозяйская кочерга. Всё - кончилась её колдовская сила! Теперь из города пропадут не только мужчины, но и женщины! Останутся только пустые улочки да безымянные собаки! — Мама, пишите из Крагова, как доберётесь! Тоня слушай маму! Таня бабушку! — истерично выводил, заглушая гвалт, пан Кот. В этот самый момент над пыльной, грязной, узкой, каменной улицей разорвался снаряд, заставивший всех вскрикнуть и пригнуться. Эй, завалившись на спину, вдруг осознал, что идёт снег не из железа, но из белоснежных, чистых, широких листков. Правда как оказалось не таких уж чистых — на них было что-то написано! «Уметь бы ещё читать!» — про себя рассмеялся Эй и, поднявшись на локтях, чуть не расхохотался от увиденного: Пани-госпожа Левандовская упала в бричке, утянув под покров невесток и внучек, так что вся эта пёстрая яблоная разодетая клумба навернулась, обнажив кружева подъюбников и кружевного пышного исподнего. Пан Кот, Жмот и Крот застыли в шоке и даже решили не подниматься с брусчатки. Кучер пытался успокоить лошадей, вставших на дыбы. Морды несчастным животным закрыли небесные листы. Летун-сеятель исчез из видимости. Вся улица, пережившая страшный момент, теперь с облегчением хохотала над смешной сценкой, хотя смешного было мало. Ржали как кони вроде как бравые солдаты, явно испугавшиеся простой хлопушки из-под крыла чёрного летуна. И от того мальчишкам было только смешнее, но если Подай, Принеси и Примети, прикусив губы, пытались спрятаться под козырьком крыльца парикмахерской, то Эю вдруг отчего-то стало жалко всю эту яблоневую-лавандовую династию. — Эй, помоги! — вдруг выкрикнула дочь пана Кота — Таня, которой отец наказал слушаться бабушку. Но бабушка теперь лежала на дне брички и страшно ругалась, ища кочергу рукой, а на напудренном личике паночки был жуткий румянец и стыд. Стыд, но не страх! Эй отчего-то очень явно вспомнил, как она как-то летом заходила на работу к отцу после гимназии, как смотрела презрительно на них с ребятами и как потом… как потом почему-то заговорила с ним, когда он провожал её до хозяйской по коридору. Она так его и назвала «Провожай». Никто там никогда его не называл, а уж тем более не смотрел. Не трогал… Пани Таня была храброй и наверное доброй. Потому что тогда она приказала ему ждать у лестницы, а потом вернулась, налепила на распухшее запястье пластырь. Как было трудно спрятать его от хозяев и друзей! Но он сохранил его! Благо на гайтанчике рядом с крестиком он был незаметен, да и не дошли Левандовские до того, чтобы отбирать последнее. Как хорошо что он не разбух и не смылся после походов в бани. Да пропитался потом и кровью ну и что? Ведь теперь он почему-то загорелся вместе с лицом Эя. И Эй сам не заметил, как вскочил и, скоро подскочив к бричке, резко потянул на себя за задравшийся подол паночки, чем спас положение и выравнял конструкцию из оконфуженных паней Левандовских… — Не поднимать вражеские листовки! Не читать! У кого найду — расстреляю! — орал жандарм с лошади, провожая взглядом бричку и движущуюся в обратную сторону колонну солдат, которые очень охотно собирали листы и совали в свои коричневые, у кого-то даже намокшие широкие штаны с белоснежной вязью узлов на бёдрах. — А ведь это всего лишь пустышка была… — выдохнул зло пан Кот и, глянув на сгрудившихся у стеклянной двери его парикмахерской, его подручных мальчишек, добрее добавил: — Но нам-то теперь что? Проводили хозяйку… Эх, жизнь холостяцкая… — А может и хорошо, что у нас нет сыновей? — тихо спросил пан Крот и, сплюнув, зашёл внутрь, нечего было больше смотреть на улице. За ним пан Жмот, Подай, Принеси, Примети и… — Эй, подожди… — окликнул его пан Кот почти ласково, и мальчику не осталось ничего, кроме как застыть в проходе в испуганном полу обороте. — Узнаю что у вас что-то было — ты мертвец, пся крев! — выдавил новый хозяин парикмахерской пан Кот Левандовский и затолкнул Эя внутрь. Он как будто знал, что всё это время за ними с той стороны улицы внимательно наблюдают. Над бегством паней Левандовских громче всех смеялись Яблонские. Их пивная никуда эвакуироваться не собиралась и очень неплохо наживалась на колоннах солдат. И вот рядом с хозяйкой и жирным хозяином стояли Забирай и Геня, и вот им было совсем не смешно! — Ты псих… — ночью выдохнул Забирай, прижимая к себе Эя, пытаясь руками хотя бы частично снять боль. А Эй только тихонько сопел и всхлипывал. Кочерга уехала, но остались кулаки пана Кота, и лучше бы на них были острые когти! Царапины можно было бы заклеить пластырем, а чтобы залечить синяки нужны холодные монеты. Благо Забирай принёс и их. — Я хотел быть как ты. Защищать… — Нет такого имени — Защищай. И человека такого нет. Нападай, Отбирай, Выдирай, Отрывай есть. А Защищай — нет. И я не Защищай. Я так — Заступай и то плохой… — виновато выдохнул Забирай, и чуя как намокает на его груди рубаха мягче добавил: — Я вас всех вытащу! Сейчас будет новое время! В листовках пишут что всех хлопов освободят! — Правда? — Эя как будто тёплой речной волной обдало. — Да! Орлам верить нельзя, но если красный достал, то чем хуже чёрный? — рассмеялся Забирай и стал показывать ребятам листовку, объясняя, что значит каждая буковка, каждое слово, фраза. Хотя что буквы? Прилагающаяся картинка была куда красноречивей — красивый солдат в шлеме с пикой на шишаке с красным крестом на повязке, прикладом выгонял уродца в квадратной конфедератке и таких знакомых коричневых штанах с вязью. Попутно красавец прижимал к груди толстую книгу с крестиком и снимал оковы с детей в цветастых костюмах и венках. Подай уверял, что видел такие костюмы на одной деревенской свадьбе, а Принеси даже объяснил, как плетут такие венки. Примети плача твердил, что именно в таком ходила его сестра на праздниках, а Эй просто молчал, потому что их семья была слишком бедной, чтобы даже видеть подобные штуки, но почему-то в них чувствовалось что-то родное. Роднее запаха табака и мыла. Даже роднее полей, рек и деревушек. — Их кайзера зовут Ойген! Как мою Геню! Он поможет! — перед тем как все уснули вдруг прохрипел Забирай и уже в полубреду дрёмы рыкнул: — Мою! Мою! По улице неслись распряженные лошади с дикими глазами. Было такое ощущение, что наступил конец света, и небо свалилось на землю — в этом была доля правды, ведь в небе шёл бой. Чёрные коршуны с красными крестами дробили красных орлов в их белых молниеносных гнёздах. Это наверное было бы очень красивым, если бы летуны, дымясь, не падали на землю, зажигая дома и целые улицы, где боя не было. Было бегство. — Пся крев! Пся крев! А ещё защитники! — матерился пан Кот, закрывая собой разбитую дверь и витрину парикмахерской. По улице бежали вчерашние солдаты в коричневых штанах с белой вязью, только теперь они были мокрыми не от страха, а от крови. Пехота с рассечёнными лицами и черепами улепётывала куда подальше. Вслед за ней неслась своя же краснознамённая кавалерия с испуганными лицами. Они давили всех на своём пути. У многих вместо головных уборов была одна кровавая каша. Кто-то свисал с седла. Новое незнакомое слово рвало всех на части. — Шрапнель! Картечь! — орали рядовые. Командиры же орали матом, пытаясь их остановить. Но и их сносил этот поток испуганного, живого тёплого мяса, потерявшего всякое героическое или хотя бы человеческое обличье. Только открытые рты и глаза, вчерашних взрослых, не безымянных, достойных сесть на поезд… …И среди всего этого хаоса, звуков выстрела находились среди солдат ещё те, кто умудрялся забегать в пока целые дома и выносить оттуда хоть что-то на память об этом городе, который они вчера прошли за пару часов, а сейчас — отступая похоже стремились преодолеть за пять минут. Их-то и пытался остановить пан Кот, в руках которого откуда-то возник обрез. Рядом притаился пан Крот с такой же «игрушкой» и намерением остановить любого, кто покусится хотя бы на кусок мыла или ещё что. Заваленный стеклом пан Жмот уже не дышал и был простым свидетельством факта — не все видели, как уезжали пани Левандовские, какие-то особливо охочие солдатики думали, что они всё ещё здесь, иначе зачем было бы вгонять штык тощему бедняге Жмоту по самую рукоять? — Несите доски и мебель! Эй, Принеси, Подай! Примети — убери стекло! — пытался перекричать канонаду пан Кот, но у него не получилось. Как и не получилось побыть Защищаем. То с какой скоростью его голова отделилась от тела было страшным, но ещё страшнее было то, что дальше. — Не оставляйте ничего врагу! — выкрикнул чёрный гусар с черепом на конфедератке и закинул в нутро парикмахерской бутыль с зажигательной смесью, и пускай пан Крот и поймал её и выкинул стало очевидно — больше внутри оставаться нельзя. Бояться было больше некого. Да и то что снаружи было не так страшно, как пан Кот в гневе. Солдаты же не будут убивать бритых одинаковых мальчиков с худыми вытянутыми лицами? Плевать! Надо бежать, раз все бегут! Собаки — за людьми. Быстро-быстро-быстро! Раз падает небо и горит земля… — Надо идти к Забираю, там подвал! Там можно спрятаться! — скомандовал Подай, постелив свой фартук на бровку былой рамы витрины. Без вопросов остальные бросились за ним, и только Эй застыл в проёме, с ужасом наблюдая, как пан Крот приставляет обрез от ружья себе к подбородку. Выстрел потерялся на фоне других выстрелов и совсем исчез на фоне громкого девичьего визга. Это был знакомый голос! Эй быстро обернулся и с ужасом увидел, как на другой стороне улицы группа солдат пытается вытащить из пивной Геню, попутно мордуя Забирая прикладами. Трое на одного! Эй никогда не видел Забирая таким беспомощным. — Помогите! Спасите! — кричала Геня, но её никто не слышал, будто она и не по-человечьи кричала. Будто корчилась на плече грабителя, катившего перед собой бочку с пивом просто так. Как кричала лошадь, упавшая поперёк улицы — затоптанная и уже догорающая в агонии. Эта-то лошадь и преградила мальчикам дорогу. — Ничего врагу! Мы её эвакуируем дурень! — хохотал один из солдат, месивших Забирая твёрдым прикладом, но тот не сдавался — вгрызался в ворот с белой вязью у их вожака, лягался, бодался, дрался и лишь одного хотел — не потерять взгляда любимой. А мимо всё проносились лошади и люди, аккуратно покрывавшую мостовую кровавым ковром из капель и пятен, словно руку — раскалённая кочерга… — Отпустите, курвы! Леший вас на четыре конца света! — ревел Забирай, задыхаясь от рыданий. Он не сделал и шага за порог заведения, куда его продали. Два крепких грабителя беглеца оказались сильнее. И Геня больше не кричала — потеряла сознание, ударившись головой о вывеску с большой кружкой пива. «Это ад! Когда же нас спасут?» — только и успел подумать Эй, как вдруг понял, что стоит у парикмахерской один — а друзья давно спрятались обратно, будто не желая досматривать этот страшный спектакль — и смерть лошади и смерть их старшого… — Кончай его, Кшиштоф, это уже не смешно… — бросил главарь, и Забирай вдруг осел на пороге пивной. Патронов пожалели, хотя были ли они? Эти патроны? У троицы не было винтовок. Штык полоснул по шее, как бывает лезвие во время бритья, только Забираю обрили не бороду или усы, а всю его тяжёлую, едва перевалившую за третью пятерню лет, жизнь… «Нет!» — так хотелось закричать, но крик застыл в горле, как и Забирай в проходе. Его глаза больше не светились голубизной рек и глубиной озёр, а непокорный хохолок светлых волос опал и покрылся кровью. — Удобно, есть об что вытереть, хороший пёс! — гыкнул беглый грабитель в форме, вытирая штык о волосы убитого и вдруг тоже падая. За ним второй — державший Забирая у дверей и потом главарь. Все упали одномоментно без крика… Эй не успел подумать, как вдруг понял — они все мертвы. Он просто не услышал среди неразберихи тех самых выстрелов, которые прекратили этот кошмар. «Неужели есть справедливость?» — эта мысль смыло слезами и воплем отчаяния. По улице в направлении к Забираю шагали солдаты в шлемах с пиками на шишаках и с красными крестами на повязках… — Хей, ком цу мир, Юнге! — крикнул голубоглазый крестоносец, явно обращаясь к Эю. Тот услышав своё имя видоизменённое акцентом другого наречия не испугался и как заколдованный пошёл по улице залитой кровью — прямо по телам затоптанных солдат беглецов в коричневых мундирах и штанах с чёрными воротниками с белой вязью, с музыкой снежных узоров на бёдрах. Прямо по отмучившейся лошади. Прямо по стальным осколкам и обломкам. Прямо к месту смерти своего лучшего друга. — Дайн Брудер? — спросил солдат в серой форме с белой отторочкой, с красным крестом на повязке, да без книги, но он так был похож на того — с листовки. — Да… — только хрипнул Эй, опускаясь на колени перед телом Забирая. Он не видел, как за его спиной проходит колонна крестоносцев, как через неё — к нему пробиваются Подай, Принеси и Примети, как вдруг поднимается Геня. Как она не понимает, что происходит, как вдруг видит, понимает, как кричит, как плачет. Нет ничего это он уже не видел. Ведь на глазах были слёзы, а ушах звенело новое непонятное чужое слово: — Мёрдер… — Убийцы! — словно проснувшийся толмач выла Геня, а товарищи пытались вырвать у Эя из рук поднятый им штык на котором ещё была кровь Забирая… — Куда их, герр Трабер? — коротко поинтересовался ефрейтор Кригер, застывший у стола гауптмана, который только-только въехал в бывший школьный кабинет ныне комендатуры небольшого полонского городка Ново. Лежавшие на столе бумаги пестрели целым списком имён снабжённым так же фотографиями с которых смотрели худые вытянувшиеся лица бритых бедных детей. — Ничего нового, который час? — в ответ поинтересовался офицер и, заметив смущение ефрейтора, добавил: — Я откуда знаю? Не в расход же… — Миклош Костич! Миклош Костич! — этот крик вытянул Эя из забытья, он как будто проснулся от кошмара и понял, что находится на одном из рыночных складов, где судя по всему разбили времянку для потерявших жильё Новичан, среди которых было столько знакомых безымянных лиц — ведь все мужчины и женщины давно уехали, оставив город на собак, собак и немых мясников, которые оказывается умели разговаривать… — Тебя же зовут! — толкнула его Геня и, подняв руку, крикнула: — Пан, ой, то есть херр официр он тута! Эй, выпучив глаза, посмотрел на неё. «Откуда?» и «Это не моё имя! Нет!» — он сейчас так и скажет этому подошедшему офицеру с списком. «Спасители! Ага! Опоздали на пару минут, твари!» — про себя думал он, вдруг вспоминая, как бросился на того голубоглазого крестоносца с штыком. Интересно он сильно обиделся? Жив ли? А вот же он! Жив! — Ист эр Даст? — спросил серый офицер с острым лицом у того самого солдата. Тот коротко кивнул, виновато глядя прямо в глаза Эю, который не понимал, что происходит от слова совсем. Его как будто приложили раскалённой кочергой, а потом окунули в ледяную воду. — Он-он! Эй, миленький, ну кивни же! — взмолилась Геня, обнимая его, но он только моргал, будто ему остригли язык. Будто не осталось больше в мире слов, ни взрослых, ни детских. Рядом такие же немые и тихие сидели его друзья — тоже целые и тоже отмороженные. Наверное им было стыдно за трусость, особенно старшему — Подаю… Как они теперь без Забирая? Рядом с офицером мелькнула ещё одна знакомая бритая фигура с повязкой на которой было написано чёрте-что, но точно не на взрослом непонятном языке, нет, на чужом, на языке этих крестоносцев. — Дас Переводчик! — расшаркался непонимающий, что мешает наречия бывший депутат сейма. Офицер, освободив руку от перчатки, быстро что-то спросил. — Вы работали в парикмахерской у Константина Левандовского? — быстро перевёл депутат, уже не вертясь и не куря, как прежде. Он как будто похудел и стал собранней, трезвее, рядом с этими коршунами с красными крестами на повязках. Эй вспомнил, где их видел — в книжках про Тамплиеров, которые ему украдкой показывала Таня… «Кто такой Константин Левандовский?» — не успел задуматься Эй, как Геня вновь заревела: — Да! Я видела! У братьев Левандовских — Константина, Жулиана и Криса! Они-они! Эй, ну ответь же! Как тут ответить? «Кто такие Константин, Жулиан и Крис?» — Успокойся, дура! Эта немчура поганая хочет помочь! Эти колбасники хотят написать о вашей собачьей жизни, чтобы оправдать своё вторжение! — протараторил переводчик, сверкая покрасневшими глазами предателя. «Ага как же… помогли… Нет оправдания такому промедлению, если бы на минуту раньше…» — сжался Эй и, обняв Геню, всё-таки начал что-то односложно отвечать, не зная, не понимая к чему это, зачем, и как так получилось, что среди этого моря плачущего, стонущего обескровленного народу только к ним приставили офицера с опросником. — Слав Йович, Вилк Дубич, Карп Шишель… — перечислял имена солдат, а Эй с ужасом осознавал, что не только он голый перед ними всеми — и Подай, и Принеси, и Примети! Откуда они всё это знали? Нет! Забирай не мог сказать Гене, а Геня им! Или мог? Нет! Откуда они всё знают? Неужели они всё-таки были записаны в домовой книге Левандовских? Были членами их семьи? «Это не наши имена. У нас нет имён. Мы собачья кровь. Нас нет. Мы не существуем. Не надо нас в поезд…» — про себя умолял небеса Эй, вспоминая, как мать бродила по избе в день отъезда и собирала ему поесть в дорогу. Она виновато горбилась и только хрипло приговаривала: — Чесный труд! Чесный труд… — Лука Трудич! — закончил список крестоносец и отвёл взгляд, потому что Геня заплакала ещё громче, а все мальчишки застыли в ужасе, будто кто-то мог здесь откликнуться на это имя и встать. Нет. Этого человека больше не было в живых. — Забирай… — лишь шепнул Слав и стал трясти перед носом офицера спрятанной от хозяев листовкой которую подарил погибший друг. Почему-то этот жест показался Эю особенно бесполезным. Не было в глазах этих чужаков, немых мясников ничего хорошего и спасительного. Геня всё плакала и ребята тоже. А он отвечал, не как Прикрывай, нет, как настоящий Защищай! — Прозаично… — выдохнул гауптманн Годрик Трабер, дописывая рапорт в штаб армии. Застывшие перед его столом бритые хорошо одетые граждане с новенькими повязками бургмистрии переминались с ноги на ногу. — Я думал у вас цивилизованная нация и как везде гнобят юденов, бродяжников и арамитов, ан нет! Оказывается много ещё в чреве словитских народов не ассимилированных мелких племён! — начал офицер, но тут же поняв бессмысленность диалога с этим молчаливым ненавидящим стадом, спокойно продолжил свою мысль, уже стоя спиной к перебежчикам: — Моя халлийская фамилия происходит от Помиранского древнего рода, который корнями уходит глубоко до древних ещё не онемеченных словитских князей поморов, от которых ничего не осталось, всё стёрла империя. Поэтому мне было интересно побывать на родине белых сребров и поглядеть что же с ними сделала шляхта, чего не сделала моя империя. И я польщён! Где мы — халлийцы просто не пускали этих потешных селян в города, изолируя от цивилизации, вы придумали нечто более интересное — забривать в безымянные холопы, это сильно! Это так по республикански! И ведь ладно бы чужих, чёрных, жёлтых, коричневых, я бы тогда понял. Но нет! Одна кровь, одна вера… До такого даже Верлинцам далеко с их языческим угаром, но мы и с ними разберёмся и на земле не останется безымянных, будут одни имена — наши и будет на земле одна империя — наш Первый Рейх! — Герр Трабер! Поезд отправляется через час… — поставил точку в монологе гауптмана, возникший на пороге вестовой. — Как хорошо! — хмыкнул офицер и, испепелив посетителей взглядом, добавил: — Холопы отправятся на историческую родину для ассимиляции, а вот с вами добры паны мы ещё поговорим за отобранные Польцинию и Помиранию! И не называйте нас реваншистами — мы просто за мировую справедливость! За порядок… — Эй! Мик, постой! — выкрикнула Геня, отставшая от отряда, сгибающая под тяжестью сошки. Эй, тащивший на себе сразу два пулемёта, только рассмеялся своей боевой подруге, но всё-таки остановился, чтобы полюбоваться прекрасным пейзажем — там внизу, в долинах лежала его маленькая родная Белая Сребрия, которую он никому не отдаст, и братьев своих тоже. Слав, Вилк и Карп втроём катили лёгкое полевое орудие по горной тропинке, напевая старинную песенку про сбор урожая. — Ты уж определись, я Эй, Мик, или Забирай! — усмехнулся Эй, подоспевшей Гене. Она покраснела и, боднув его лбом в локоть, выпалила: — Защищай ты! Миклош Костич — мой муж и защитник! — Какие мы сентиментальные! — хохотнул Эй и поцеловал её, чтобы не смотреть на своё отражение в её открытых карих полынских глазах. Какая у него была теперь отвратительная борода. А этот хохолок как у Забирая? А эта перешитая форма республики, где теперь вместо белой вязи были вышиты лебеди? А ссохшийся пластырь на гайтанчике у крестика? Нет уж, для безымянного пса он слишком заигрался в Защищая, но это как ни странно и питало — прошло уже больше десяти лет с того кошмарного дня когда они обменяли одни оковы на другие. Когда стали свободными и снова рабами. Незнакомое взрослое слово «Ассимиляция» и детский яростный бунт против него… — Не верь орлам, они обманут Иди за дедовой звездой Двухглавый может нас и сманит Но думать надо головой! — распевали Слав, Вилк и Карп. Можно ли было сейчас этих крепких ополченцев-горцев назвать Подай, Принеси и Примети? Разве только в шутку, а то драка! — А зря ты меня отговорила — был бы сейчас Клаусом Костманом! — начал старую глупую шутку Эй и, уворачиваясь от лба любимой, продолжил: — А ты была бы Ойгиной Арбайтен! Ну здорово же! Красный орёл — чёрный орёл, республика — империя, какая разница? — Большая! Я Евгения Костич и других имён мне не надо! — заспорила Геня. — Ты Геня Эйнич, или Воштнич, а я бы теперь на пороге новой войны ещё подумал! — продолжил хохотать Эй, отлично понимая, что она с сошкой на спине — его с двумя пулемётами не догонит и не забодает. А на привале они помирятся и будут петь песни. Вспоминать Забирая, пить контушовку и хохотать над очередными листовками имперской комендатуры. Мол — сдавайтесь: вы окружены! Что им эти враки? Это Первый Рейх окружён. На севере Рутения — на юге Верлина, империи с двухглавыми орлами на флагах, давно облизывающиеся на «справедливые завоевания» Первого Рейха. Ну ничего — надо будет и их встретят. Ведь что могут люди с именами против безымянных собак с такими кличками как «Эй»?