Миф/Myth

      Наш путь домой пролегал по пустынному Тихоокеанскому шоссе, окутанному морским туманом и дождём, который теперь падал лёгкой пеленой. Он был чуть плотнее, чем то, что можно было бы назвать простой дымкой. Этим вечером на шоссе не было водителей, которые днём гнали что есть мочи, стремясь успеть на работу. Её правая рука всё ещё крепко сжимала мою, пока она легко управляла машиной левой. Мы с Уэнсдей молчали, направляясь к дому отца. Сидели в уютной тишине, окутавшей нас, пока по радио приглушённо играла музыка. Этот день должен был стать днём отдыха, но обернулся для нас сущим кошмаром.       Этот заряд воспоминаний разрушил наш блаженный четверговый полдень до основания, уничтожив сладкие улыбки и страстные поцелуи, которыми мы обменивались. У меня осталось только тихое осознание того, что мне нужно увидеться с отцом, потому что эти видения становились всё хуже, и я чувствовал, что-то на этом пути, что-то между этим местом и порогом его дома свяжет всё воедино. Я был уверен в этом, и Уэнсдей тоже.       Я и раньше просыпался от того, что кричу во сне. Я открывал глаза, тяжело дыша после разговоров во сне, переворачивался и видел, как она молча смотрит на меня в тени, с явной печалью в её тёмных глазах. Уэнсдей знала больше, чем показывала. Я был в этом уверен, потому что нашёл дневник, который она вела, записывая всё, что я говорил во сне, а также мои триггеры, перечисленные в списке под названием «Не делать». Я задавался вопросом, почему после нашего первого официального свидания — поездки в Музей искусств округа Лос-Анджелес и ужина на набережной Санта-Моники она перестала пользоваться красной помадой. Она записала, что звук льющейся воды успокаивает меня, и что с его помощью я быстрее всего прихожу в себя.       Следом за этой заметкой была наспех нацарапанная запись о покупке одеяла побольше, под которым мы могли бы уместиться вдвоём. Уэнсдей обратила внимание на мою реакцию, когда она оставляла отметины от ногтей и зубов у меня на шее близко к затылку. Она отметила, что я реагировал негативно, когда она слишком сильно увлекалась. Я старался не подавать виду, что мне это неприятно, но, видимо, не мог это скрыть, потому что это тоже было в тетради.       Там было всё записано.       Привычки, которые казались такими естественными, что, вероятно, укоренились в моём поведении ещё до того случая. Вербальные тики. Способы справляться со стрессом. И деструктивные привычки, от которых она пыталась мягко меня отучить, например, от моей нервной привычки теребить завитки волос или отдельные пряди возле ушей. Словно написанная для меня, обо мне, библия, её любовь и преданность привели Уэнсдэй к тому, что она изучила меня досконально. Наблюдая, как её лицо подсвечивали фары встречной машины, я вспомнил про чётки на моей тумбочке. Те, с изумрудно-зелёными бусинами, и я не мог и, вероятно, не хотел вспомнить, как они ко мне попали.       Чётки со Святым Иудой, покровителем потерянных дел и безнадёжных случаев.       Именно Уэнсдей была моей дамой и покровительницей. Спасительной благодатью для этого безнадёжного дела.       Оглянувшись на дорогу, я подтянул её руку к себе на колени. Сжал её в ответ, когда она сделала это первой. Поцеловал тыльную сторону, каждый сустав, потому что моё сердце не выдерживало этого. Эта любовь давила, разламывала меня изнутри, была всепоглощающей и божественной в своей боли.       "Пожалуйста, позвольте мне сохранить её, когда всё это закончится," – слова эхом прозвучали в моей голове, пока я прижимал губы к её костяшкам и не отводил их. – "Не забирайте это у меня. Не забирайте её у меня. Только не её."       Сжимая её пальцы, когда мы приблизились к последнему повороту перед прямой дорогой, ведущей к дому отца, я почувствовал, как мой желудок сдавило. Я ощутил вкус желчи на задней части языка, когда фары на мгновение осветили искорёженное и сломанное дорожное ограждение — изогнутое, скрученное и разорванное посередине. Пока мы проезжали мимо места происшествия, моё сердце сжалось, когда воспоминание о той ночи наложилось на настоящее, создавая вид от третьего лица на обломки аварии, в которой я был тогда заперт.       Следы заноса даже сейчас всё ещё были видны на дороге.       Деревья, мимо которых я пролетел по пути к ручью, в который я упал, стояли молча и непоколебимо. У оснований их стволов виднелись обломанные ветки.       И я готов поспорить, если бы я вышел из машины и проверил, то увидел бы отметины и следы от синей краски на обоих деревьях.       За набережной, сразу за Фернвудом и узким рядом домов, которые были построены ещё до того, как несколько лет назад ввели новые законы о зонировании, запрещающие дальнейшую застройку, находился государственный парк Топанга. Этот природный заповедник и парк был обозначен как зона, где застройка была запрещена. А в прошлом году в парке было замечено значительное количество диких оленей.       Я не помнил, как зашёл так далеко. В голове был такой хаос, словно её окутал липкий туман. Будто его заставили опуститься. Как я мог проехать так далеко и не помнить этого? Я был теперь точно уверен, что остановка автобуса на углу Тихоокеанского шоссе и каньона Темескал – это последнее, что я помнил перед заносом. Это была остановка автобуса, ближайшая к утёсам у Палисейдс.       Ещё один огонёк мигнул, когда мы подъехали по короткой дорожке к дому отца, обогнув очередной поворот и переехав небольшой мост, окружённый маленькими гирляндами из лампочек, которые висели зигзагом над ним. На другой стороне стоял двухэтажный дом с тремя спальнями, с тёмно-коричневой черепицей и насыщенно синими деревянными панелями. Отец построил этот дом после того, как они с мамой купили здесь участок несколько месяцев спустя после свадьбы. Оба они работали в медицине, несмотря на то, что были детьми хиппи. Папа занимался бухгалтерией, а мама была детским хирургом. Поэтому я и хотел пойти в медицину. Чтобы быть как они. Я хотел быть как она, потому что скучал по ней.       Чётки принадлежали маме. Она привыкла теребить их, когда думала о чём-то, с чем не знала, как справиться.       Святой Иуда, покровитель потерянных дел, безнадёжных случаев, отчаянных ситуаций и больниц.       Папа подарил мне эти чётки два года назад, когда я стал интерном-хирургом.       Она бы так гордилась тобой, малыш.       Моё сердце бешено колотилось, когда всё нахлынуло обратно. Когда я всё вспомнил, вернулся звон в ушах.       Я не убивал своего пациента.       – Это был безнадёжный случай с самого начала...       – Что?       Забыв, что я не один, я посмотрел налево и уставился на Уэнсдей, которая наблюдала за мной. Я не хотел ей лгать, но не мог рассказать ей всё прямо сейчас. Только не после всего, что произошло.       – Я потом всё тебе расскажу.       – Обещаешь?       – Обещаю, – наклонившись через панель управления, я поцеловал её. – Я люблю тебя.       Не отпуская меня, потому что она сейчас нуждалась в утешении, Уэнсдей потерлась носом о мой.       – Я тоже тебя люблю.       Расплетая наши пальцы, которые были переплетены во время поездки, мы снова взялись за руку, когда вышли из машины. Дождь прекратился, но гравийная дорожка, ведущая к входной двери, была насквозь мокрой, а через толстый слой гальки и мелких камней проступала грязь. Собачья будка Элвиса всё ещё стояла во дворе, хотя он умер в прошлом году. А розовый сад, который мы с папой посадили в память о маме, был в полном цвету. Мало что изменилось. Дом по-прежнему оставался домом, несмотря на то, что сейчас я чувствовал себя чужим, стоя на его пороге. Некогда яркая лимонно-жёлтая дверь слегка поблекла, и теперь, когда мои воспоминания почти полностью вернулись, мне казалось, что я смотрю на неё впервые.       Дверь распахнулась ещё до того, как я успел постучать. Она открылась с восторженной энергией, и отец всего на мгновение замер в проёме, прежде чем крепко обнять меня. Его плечи дрожали, а голос был хриплым, когда он воскликнул сквозь слёзы:       – Не смей больше уходить под дождь вот так! Ты что, хочешь себя угробить?!       Обняв его в ответ, я извинился и сказал, что больше так не поступлю. И я не врал. Он сжал в медвежьих объятиях Уэнсдэй, одновременно благодаря её за то, что нашла меня, а затем пригласил нас внутрь.       – Я уже начал готовить ужин, потому что как чувствовал, что сегодня вас увижу, – бодро сказал он, пытаясь звучать позитивнее, чем было на самом деле.       Он всегда беспокоился обо мне больше, чем мама. Он был всегда самой что ни на есть заботливой из всех наседок. И даже как-то отслеживал мой телефон в старшей школе, если я слишком надолго задерживался у своей бывшей. Мама всегда смеялась над его суетой. Тогда я считал подобное, скорее, обузой, но теперь я в каком-то смысле скучал по этому. По тому чувству безопасности, когда знал, что помощь всегда рядом, что "подкрепление" всего в одном звонке. Помощь всё ещё была рядом, но теперь были вещи, от которых он не мог меня спасти, как бы сильно ему этого ни хотелось.       – Надеюсь, ты любишь грибы, Уэнсдей, потому что я приготовил грибной крем-суп, – гордо сказал ей папа, проверяя кастрюлю, которая тихо булькала на старой плите, доставшейся маме от её бабушки. – Это было фирменное блюдо матери Тая. Она готовила его, когда он болел или был не в духе. Всегда ставила его на ноги. Тай когда-нибудь готовил его для тебя?       – Нет, но я бы с удовольствием это попробовала.       На мгновение прислонив голову к её плечу, я поцеловал Уэнсдей в щёку, а затем сказал, что хочу переодеться в сухую одежду, а также предложил переодеться ей. Поцеловав её снова, потому что одного раза никогда не хватало, я сказал папе, что мы вернёмся через минуту.       Я провёл для неё небольшую экскурсию по дому. В голове всплывали воспоминания детства — призрачные образы моего юного «Я» носились по гостиной, пока отец искал, где спрятаться, а мама на кухне отсчитывала до тридцати. Я увидел себя подростком, спускающимся по лестнице в отцовском смокинге в выпускной вечер, с аккуратно зачёсанными назад волосами. На губах мелькнула слабая улыбка, когда я вспомнил, как Кент, подъехав с ребятами, сразу сказал, что с зачёсанными назад волосами я выгляжу слишком чопорно, а затем взъерошил их, и мои кудри снова растрепались.       Я глядел на семейные портреты, неудачно снятые в Диснейленде. Вот папа, держит меня, младенца, высовывая голову из недостроенной душевой. Вот я дремлю в тачке на тыквенном поле, пока мама катит её вперёд. Наша первая поездка в Диснейленд. Последняя поездка перед тем, как она заболела. Мама и я лижем леденцы, её голова завёрнута в рождественский шарф. Она так устала, но продолжала бороться. Она продолжала улыбаться, даже когда хотелось плакать, потому что не хотела, чтобы плакали мы с отцом. На наш последний Новый год она была такой бледной. Такой непохожей на себя. А после этого на стене появились пустые места. Это были лишь контуры фотографий, должно быть, их сняли за последние несколько месяцев, потому что я частично помнил, что там висело. Я помню только мою выпускную фотографию и снимок с церемонии поступления в интернатуру в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса, когда я получил свой докторский халат.       Она бы так гордилась тобой, малыш.       Снова эти слова, сказанные моим отцом, зазвучали в моей голове. Но я так хотел услышать их от мамы.       Какой была твоя мама?       Я услышал её голос, пока смотрел на пустое место на стене рядом с фотографией с церемонии вручения белого халата.       – Она, должно быть, была славной женщиной, раз воспитала такого сына, как ты.       – Н-ну, наверное. Мне нужно вернуться к заполнению карт.       – Не беспокойся об этом. Тебе нужно отдохнуть. Просто приляг на минутку и соберись с мыслями.       – Этот случай будут обсуждать на конференции по разбору случаев заболеваемости и смертности в медицине.       – Я тоже буду там и расскажу, что это не твоя вина, – я снова почувствовал, как её ногти царапают мне затылок. Ощутил её дыхание на своей щеке, пока моя голова снова наполнялась шумом, как в ту ночь. – Допей чай, который я тебе принесла, а потом приляг, Тайлер.        Нет. Не надо, я не хочу опять это вспоминать.       – Мне нехорошо.       Вставай. Чёрт возьми, вставай!       – Это, наверное, шок. Приляг, тебе станет лучше.       – Лорел...?       – Всё в порядке, Тайлер. Я обо всём позабочусь.       – Тайлер...       Очнувшись, я опустил взгляд на руку Уэнсдей, скользнувшую в мою. Я намеренно сосредоточил своё внимание только на текстуре её пальцев и ладони, пытаясь заставить своё сердце перестать колотиться. Но это не сработало. Теперь ничего не работало. Плотины были разрушены штормовым приливом. Потоки воды хлынули внутрь, заполняя эту комнату, в которую меня загнали, вытесняя свет и воздух. Красный. Всё, что я видел, было красным. Красные волосы. Красные ногти. Красная помада.       Красная кровь на моих руках, когда я поднял взгляд от них к Кенту, который застал меня в середине панической атаки в больничном коридоре. Я сказал ему, что это не моя вина. Что я не хотел этого делать. Что я не хотел ей навредить. Но дверь дежурной комнаты распахнулась за моей спиной, и я побежал, прежде чем меня могли поймать. Прежде чем она могла добраться до меня.       – Тайлер.       Не трогай меня.       – Тайлер, поговори со мной. Посмотри на меня, пожалуйста.       – Не трогай меня! – закричал я во весь голос, звон в ушах был громче, чем когда-либо, пока мы стояли в темноте коридора второго этажа.       В её печальных глазах стояли слёзы, когда она смотрела на меня, держа свою руку, которую я оттолкнул, и я видел, как Уэнсдей дрожит. Она разваливалась на части, и это была моя вина. Во всем этом была моя вина.       – Прости.       Мне нужно было уйти отсюда. Нужно было всё собрать воедино, иначе я сойду с ума.       – Мне так жаль, – когда она шагнула вперёд, я отступил назад, выставив руку. – Я не могу. Прости.       …Затем я ушёл.

*** Уэнсдей***

      Я не могу.       Это было словно удар в грудь ножом. Не в спину, потому что я предвидела, что так и будет. Знала, что если позволю себе влюбиться в него, то именно Тайлер меня погубит. Просто я думала, что это случится гораздо позже, когда я буду рыдать над его могилой, проклиная его, как предателя за то, что он покинул этот мир первым и оставил меня в его хаосе. Глупая мечта глупой девчонки.        Прости.       Не извиняйся. Почему он должен просить прощения? В конце концов, это я воспользовалась ситуацией. Я знала, что он не в том состоянии, чтобы начинать отношения. Что это, скорее всего, обречено на провал. Почему он должен извиняться? Если уж на то пошло, это моя вина. Моя очередь извиняться. И всё же я не могла. Не могла говорить. Не могла дышать. Не могла двигаться, думать или чувствовать. Всё, что я могла, — это смотреть, как парень, которого я любила, отвернулся от меня с невыразимой болью в глазах и не сказав ни слова, исчез в конце коридора, по которому мы только что прошли.       Звон в ушах.       Ощущение, как под кожей сжимается моя душа.       Я не могу.       Прости. Мне так жаль. Я пыталась помочь, но так ужасно провалилась.        Я не могу.       Знаю. И это нормально.       Мне жаль.        Мне тоже. Но, пожалуйста, позволь мне попрощаться как следует.       Только один последний поцелуй и одно последнее объятие, а потом я уйду.       – Уэнсдей?       Смахивая слёзы, я увидела Донована, стоящего в конце коридора, окружённого тёплым золотым светом. Спросив, всё ли со мной в порядке, он преодолел разделяющее нас расстояние, пока я кивала, шмыгала носом и всхлипывала, вытирая глаза, словно эти жесты могли скрыть моё разбитое сердце. Я даже не подняла голову, чтобы посмотреть вверх, когда почувствовала, как сильные руки обняли меня. Крепко обнимая меня так же, как это делал Тайлер, Донован извинился. Сначала я не поняла, за что. Не знала, почему от этого навернулись слёзы на мои покрасневшие глаза, которые жгло от соли и от того, что я тёрла их до красноты после того, как я проплакала весь день.       – Это не твоя вина, – заверил он меня. Он держал меня, словно я была его собственным ребёнком, пока слёзы Донована падали мне на макушку. – Это не твоя вина.       – Я просто хотела ему помочь, – рыдала я. Плакала так, будто оплакивала его. Скорбела о потере его и нашего короткого мгновенного счастья. – Я хотела быть полезной, но только всё усугубила. Я не знаю, что я сделала, но я сделала хуже.       – Ты не сделала хуже, Уэнсдей.       – Я причинила ему боль. Я слишком давила, и теперь его нет, и…       – Его воспоминания уже возвращались, милая.       Мои прерывистые рыдания стихли. Успокоились, пока мои красные стеклянные глаза смотрели на стену под углом.       – Память Тая почти полностью восстановилась. Это должно было случиться, так что не вини себя.       – О-он всё помнит…?       Донован кивнул, удерживая меня на месте там, где мы стояли, мои колени подгибались, а дождь яростно барабанил по крыше, словно вернувшись, чтобы закончить начатое. Он словно пришёл забрать росток той любви, что зародилась в ночь, когда я остановилась перед автобусной остановкой и заговорила с одиноким на вид парнем, сидевшим там в ожидании автобуса, который так и не пришёл.       – Донован… – мой рот приоткрылся, пока вопрос задержался на языке ещё мгновение. Вопрос, который я избегала, потому что не хотела знать ответа. Не хотела знать правду, но теперь мне это было нужно. Нужно было наконец понять, что он пережил. – Что с ним произошло?

***

      Я едва могла видеть сквозь дождь. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы обрести контроль над своими ногами, заставляя их бежать как можно быстрее к месту аварии. К оврагу, где эта история утраты, горя и предательства достигла своей кульминации. Где она должна была завершиться.       – Когда они впервые встретились, она была ординатором. Заканчивала последний год стажировки, пока Тай завершал свою программу, – на лице Донована была боль, когда он говорил, смотря на фотографию в рамке, где его сын улыбался, впервые надев врачебный халат. Взгляд его был полон сожаления, скорби и провала. – Мне следовало заметить признаки. Они были настолько очевидны, если теперь оглянуться назад. Но я был так счастлив за него. Я так гордился, потому что он поступил в программу своей мечты и попал на интернатуру, как и его мама. Она была такой хитрой, как она манипулировала моим мальчиком. Так же, как и мной.       Цвет красный. Красные ногти и красные губы. Красные волосы.       – Её звали Лорел Гейтс.       Я помню эту историю.       – Она возглавляла онкологическое отделение, когда Тай начал свою хирургическую интернатуру.       Я вспомнила заголовок в газете, которую я подняла с порога моего дома в апреле в прошлом году.       – Он рассказывал тебе о своей матери?       Где он был? Как он мог так далеко уйти за такое короткое время?       – Именно из-за неё он пошёл в онкологию. До её смерти он хотел быть педиатром.       Пожалуйста, пусть с тобой будет всё в порядке. Пожалуйста, ради всего светлого, живого и вызывающе прекрасного в этом жестоком мире, не делай ничего, пока я не доберусь до тебя.       – В его крови нашли кетамин, когда делали анализ, также у него были синяки на шее и царапины на руках, – я никогда не видела, чтобы кто-то так сильно переживал, как Донован, когда он вернулся мыслями в тот период, в ту ужасную ночь, что навсегда изменила жизни этих двух мужчин. – Мне даже не нужны были рассказы о её поступках. Как она причинила боль моему мальчику. Как она с самого начала манипулировала им, словно он был её марионеткой. Как мы оба были марионетками. Меня тошнит от того, как она злоупотребила своей властью. Как можно было так поступить? Он был всего лишь ребёнком!       – Тайлер?! – закричала я, чувствуя, как жжёт лёгкие, и горят ноги, когда добралась до сломанного ограждения.       Того самого, мимо которого мы проезжали по пути к дому его отца. Тогда я не придала этому значения, но теперь оно стало напоминанием о том, что было потеряно той жестокой, штормовой ночью в феврале. Тайлер сражался со своим нападавшим. Бледные шрамы на его предплечьях и шее были тому доказательством. И каким-то чудом, несмотря на наркотик, который она подсыпала в его напиток, он выбрался из больницы. Он позвонил Доновану и разговаривал с ним, чтобы не потерять сознание и дотянуть до дома.       – Последний раз, когда он говорил связно, он был на Тихоокеанском шоссе. Я спросил Тая, где он, и он ответил, что он у Каньона Темескал. После этого его речь стала невнятной. Я сказал ему, чтобы он остановился, и пообещал, что найду его. Но я не знаю, услышал ли он меня.       Тайлер не ждал автобус, как я сначала подумала. Его разум пытался собрать разрозненные куски воедино.       Пытался осмыслить этот хаос, который ещё не раскрылся ему полностью.       Спотыкаясь на спуске, обрамлённом сломанными ветками и ободранными стволами деревьев, которые уже начинали заживать, я будто услышала сам момент столкновения. Я представила у себя в голове, как его внедорожник занесло на мокрой дороге, он врезался в ограждение, пробил его и, кувыркаясь, полетел вниз, вниз, вниз, пока не остановился с оглушительным грохотом, врезавшись носом в старый дуб у кромки ручья. И именно на берегу этого разлившегося водоёма я нашла Тайлера.       Теперь он вспомнил всё. Я видела это в его глазах, когда он повернулся ко мне. Страдание. Шок и слёзы принятия.       Вот он, тот момент, которого я так боялась, и который мы оба предвидели. И как бы больно мне ни было, я готова была отпустить Тайлера, чтобы он мог исцелиться и пережить своё горе в одиночку. Я сделала бы всё, что ему нужно, потому что любила его. Я просто хотела, чтобы у него всё было хорошо, даже если ему будет хорошо без меня. Я хотела, чтобы Тайлер освободился от этого призрака. Чтобы залечил свои раны и увидел, как из них прорастают цветы. Я хотела снова увидеть его улыбку.       Опозоренный хирург Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, Лорел Гейтс, скончалась в возрасте 33 лет. Предположительно она покончила с собой на фоне расследования обвинений в подсыпании наркотиков и изнасиловании студента.       Этот заголовок заставил меня замереть на месте. Я помню, как ослепительно ярко светило солнце. Как невыносимо жарко было в тот день, когда я читала эту новость. Имя жертвы не называлось. Семья захотела остаться анонимной.       Кто бы мог подумать, что наши миры столкнутся вновь, и эта история завершится там, где началась.       На краю этого мира...       Я открыла рот, чтобы заговорить. Я была готова наконец отпустить его – позволить ему уйти и навсегда порвать с этой частью мечты, которая рушилась вокруг нас. Но Тайлер пересёк пространство между нами. Подошёл ко мне и заключил в объятия. Заплакал, прошептав:       — Я помню. Теперь я помню.       Моё сердце разбилось вместе с его. Рассыпалось на осколки в пустой потемневшей груди, словно алмазы, разбросанные по бархатно-чёрному ночному небу. Я не знала, кто начал дрожать первым. Как не знала и того, кто кого первым коснулся губами щеки. Здесь слова нас предали. Время застыло, а капли дождя зависли в воздухе.       Отпустит ли он меня? Останется ли?       Нужна ли я ему ещё?       Есть ли во мне ещё смысл?       – Уэнсдей...? – его голос дрогнул, распадаясь на последнем слоге.       – Да?       – Поехали домой.       Поехали…       – Я хочу домой. Давай пойдём домой.       Я улыбнулась и обняла его, глядя вверх на дождь.       — Да. Давай поедем домой. Поехали домой. Давай вернёмся к началу…. ____________ 9 лет спустя ____________       Давай поедем домой, Уэнсдэй.       Мои глаза резко распахнулись, кожа покрылась холодом от того, что сон вернул меня в то место без предупреждения. Ливень. Тревога. Даже спустя столько лет моё сердце всё ещё бешено колотилось от одних лишь воспоминаний.       Но теперь было тепло.       Было начало лета, и июнь одаривал нас розами в полном цвету, деревьями, плодоносящими в саду за домом, прохладными утрами и долгими тёплыми вечерами, а солнце не желало садиться за горизонт раньше половины девятого. Тепло, умиротворённость и покой.       – Уэнс...       Я моргнула, прогоняя воспоминание о его лице в ту ночь девятилетней давности, и посмотрела на Тайлера сейчас. Красивого, уверенного в себе, спокойного, с несколькими седыми волосками, спрятанными в его кудрях, как следствие долгих ночных смен в больнице. Волна обожания заполнила меня целиком, вытеснив всё остальное, когда он поднял руку с кольцом на пальце и бережно, с любовью, провёл ладонью по моей щеке.       – Давно не спишь? – слова казались чужими, механическими, словно я ещё не до конца вернулась в реальность.       – Недолго, – пробормотал он тихим голосом. – Я думаю, что где-то, наверное, час, так как маленький росточек забрался в постель где-то в шесть.       Я опустила взгляд и улыбнулась, увидев, как наша дочь Далия мирно спит, облокотив голову на мой округлившийся живот. Ей только исполнилось три, и она с нетерпением ждала встречи со своей сестрой Ленор. Проведя пальцами по мягким детским волоскам, которые тёмными кудряшками завивались у её уха, я окончательно вернулась в реальность. Ощутила её, когда ребёнок, которого мы ещё не встретили, но ждали со дня на день, мягко толкнул меня изнутри.       – Поспи ещё немного, – прошептал Тайлер, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в лоб. – Ты поздно легла из-за редактуры главы, поэтому я сам приготовлю завтрак.       Я ничего не ответила. Только улыбнулась.       Мы вернулись домой.       Наконец-то.       Мы были дома.