Миф/Myth

***Тайлер***

      Сегодня утром я почувствовал, как Уэнсдей встаёт с постели, преодолевая разделяющий нас океан сна, когда её утешающие прикосновения и ласки не смогли вырвать меня из моих кошмаров. Почувствовал, как её душа сама по себе покинула мою, и на меня сразу нахлынуло чувство опустошённости, когда я лишился единственного убежища в этом шторме.       Этот ведьмин нож, который вонзился в меня.       Эти ногти, которые, словно когти, впились мне в затылок.       Были поцелуи, похожие на ядовитые укусы, оставляющие следы на коже моей ключицы. Меня звал голос, который не принадлежал Уэнсдей. Он манил меня приторной сладостью, но его интонация ему не соответствовала. Это был приказ. Это было утверждение своего превосходства, когда меня заставляли подчиняться.       Совсем недавно, примерно в начале марта, забытые воспоминания вернулись ко мне из глубин моего сознания. Эти ужасные видения сами по себе не имели смысла, всплывая, словно куски раздутого трупа, которые почти невозможно было опознать, пока не соберёшь всё это воедино. Перед моими глазами мелькали рыжие волосы. Тепло смутно знакомых, но совершенно нежеланных рук на моём лице, груди и в паху. Укус в шею возле левого уха.       Визг шин.       Освещённые фарами деревья.       Олень, смотрящий на меня издалека.       Дождь. Проливной дождь.       Я не стал рассказывать Уэнсдей об этом. Я знал, что это причинит ей лишние беспокойства, она и так уже не высыпалась из-за меня. Я часто крепко спал ночью, обнимая Динь-Динь, которая всегда клала голову под мой подбородок. Наши тела всегда переплетались – либо обнажённые после занятий любовью, либо она была в моей футболке с Joy Division, а я оставался в боксерах. Она всегда была моим утешением. Только благодаря ей я держался на плаву в бесконечном колодце забытых воспоминаний, к которым я слишком боялся возвращаться. Но я не мог долго от них скрываться. Врачи даже говорили мне, что эти туманные воспоминания вернутся.       – Они вернутся, – говорили они мне. – Ты уже на пути к полному выздоровлению.       Я не мог не заметить плохо скрываемого сочувствия в их глазах, когда они это говорили.       И я очень хотел, чтобы они ошибались. Я хотел оставаться в блаженном неведении и не обращать внимания на то, что гналось за мной со всех ног. Но невозможно надолго спрятать скелеты, когда их в спешке закапывают как попало.       Когда грань между настоящим и "инцидентом", как называли это мои врачи, стиралась, я впадал во что-то, похожее на транс, когда меня застигали врасплох обстоятельства, звуки или запахи, напоминающие о тех днях. Когда самая безобидная фраза, произнесённая в продуктовом магазине, могла вызвать у меня ответную реакцию.       – У вас очень красивые глаза, – сказала пожилая женщина с добрым, мягким лицом и вьющимися кудряшками. Это было словно удар под дых. Я почувствовал, как мой желудок сжался, а обед просился наружу. Меня прошиб холодный пот, когда я извинился и выбежал на улицу, чтобы проблеваться в кустах возле ближайшего супермаркета.       У тебя такие красивые глаза. Нож вонзился ещё глубже. По моим губам побежала желчь. Красивые глаза под стать красивому и умному молодому человеку.        Уэнсдей оставила продукты в нашей тележке, когда подошла ко мне. Она обнимала меня добрых полчаса на той закоптелой парковке, освещённой яркими уличными фонарями, когда вечерний туман превратился в мелкий дождь. Я помню, как в тот момент вцепился в неё так, словно боролся за свою жизнь. Я безудержно дрожал в её объятиях, умолял её о прощении, одновременно извиняясь за то, что не знал, что со мной не так. Я помню, как её друг или, по крайней мере, я думаю, что он был её другом, Ксавье, который работал в бакалейной лавке, вышел проведать нас. Он даже захватил с собой бутылку воды, нисколько не беспокоясь ни о холоде, ни о дожде.       Это был невероятный опыт. Я был настолько слаб, что даже мои слова не могли передать того, что происходило в моём раздробленном сознании. От меня не ускользала жестокость моей реальности, потому что за каждым достижением следовала новая острая ступенька лестницы, по которой я был вынужден карабкаться, если хотел выбраться из этой ямы.       Но у меня была она. У меня была Уэнсдей.       У меня был кто-то настоящий, не представляющий угрозы, кого можно было обнимать, любить и плакать, без осуждения и не прося о помощи, когда она баюкала меня в объятиях так нежно, что мои рыдания сначала усиливались, а затем утихали. Мы общались на языке нежных прикосновений и нежного танца пальцев и губ, исцеляющего давно затянувшиеся раны, когда слова были излишни. Когда становилось слишком тяжело, и я не знал, что сказать, а Уэнсдей не хотела строить предположения. Когда смола, обвивавшая мои ноги, распространялась слишком далеко и держала мой язык в заложниках, Динь-Динь спасала меня поцелуем, тихими вздохами и очарованным взглядом, произнося моё имя.       Держать её в объятиях было всё равно, что держать лунный свет. Это можно было бы назвать благоговением, если бы оно существовало.       Но даже ангелы могут пасть, когда их сердца слишком сильно кровоточили из-за страждущих.       Когда тревоги отступили, я лежал в постели и открыл глаза, повернув голову набок. Я взглянул на правую пустующую сторону кровати, которую обычно занимала Уэнсдей, обводя взглядом призрачные очертания её фигуры. Пылинки плясали в бледном безмятежном солнечном свете, просачивающимся через занавески. Птицы, что свили свои гнёзда на вьющейся глицинии, изогнувшейся над верхней частью окна, сладко пели своим птенцам. Позже должен был пойти дождь, но не сейчас, и только его холодное дыхание нависало надо мной. Оно скользило по моей коже, когда я лежал в кровати, которая казалась слишком большой, а в комнате стало слишком тихо.       Я придвинулся к её стороне кровати, пересекая пространство, которое казалось огромным, когда Уэнсдей там не было. Я схватил её подушку, прижав к себе, когда ногти, похожие на кинжалы, прошлись по моей шее и плечам. Я вдохнул, затем выдохнул. Крепко сжал мешочек из пуха, перьев и хлопка, стиснув зубы так сильно, что они могли разлететься вдребезги.       Ты знаешь, что родинки или "родимые пятна" считаются признаком божественной любви? Что тебя ждёт успех?       Мои лёгкие словно наполнило водой. Мою грудь сдавило, словно под тяжестью свинцового груза.       Если у тебя их очень много, значит, тебе здорово повезло.       Остановите это. Пожалуйста, кто-нибудь, просто остановите это.       Я не хочу этого. Я ничего этого не хотел. Это не входило в мои намерения.       Когда я крепко зажмуривал глаза, передо мной мелькали красные вспышки в мраморном свете. Я слышал, как в моей голове эхом отдаётся какой-то отдалённый шум, который с течением времени становился всё более отчётливым. Я почувствовал густое, липкое тепло на своих руках и страх, когда посмотрел на них. Парализующий страх. Я хотел, чтобы это прекратилось. Мне это было необходимо, потому что мой разум не мог выдержать этих американских горок — взлетов и падений. Я не мог справиться с паранойей, думая о том, что, если я сделал кому-то что-то ужасное, я оказался не тем человеком, каким себя считал.       Я просто хотел, нуждался, в том, чтобы это прекратилось.       Просто сделать так, чтобы это прекратилось.       Но этого так и не произошло.       И по мере того, как моё тело продолжало восстанавливать силы, чтобы исцелить мой разум и собрать всё воедино, меня всё больше мучила эта фигура — этот призрак, что преследовал моё сознание, не показываясь. Спасти меня было невозможно, потому что каждый шаг вперёд приближал меня на шаг к моему мучителю. Как бы сильно я ни кричал или ни упирался пятками, как бы сильно я ни цеплялся за землю, пока меня тащили в этом шествии, результат был бы тот же. Наступит день, и меня бросят у алтаря этой адской пропасти.       Я не хотел вспоминать, но мне придётся это сделать, и это само по себе было равносильно смертному приговору.       Поэтому я держал всё в себе. Погружался в эту спираль, которая была меньше похожа на изящный нырок лебедя и больше на последствия столкновения в воздухе. Я то и дело подкидывал Уэнсдей фрагменты, чтобы она оставалась в спокойных водах, потому что она не должна путешествовать со мной по этой пустыне. Я знаю, что это нечестно с моей стороны, особенно учитывая, что мы договорились всегда сообщать друг другу, когда что-то пойдёт не так. Но именно здесь я подвёл черту. Если произошедшее действительно случилось со мной, то я никак не мог рассказать ей. Не полностью. И даже если полностью, то не сейчас. Только не тогда, когда в её и без того полной корзине накопилось миллион других дел.       Вглядевшись в стену ещё мгновение, я почти смог различить очертания другого человека. Очертания моего мучителя. Моего обвинителя. Моего дьявола в белом. Я отчётливо помню этот цвет и то, каким-то образом он выделял рыжие волосы. Рыжие волосы и красные ногти. Медленно, словно жнец, это существо выползало из тени стропил, а я лежал в ожидании, будто тотчас готовился к смерти. Но в его планы не входило тащить меня за горло в могилу. Это шоу только начиналось.       Ещё одна минута превратилась в две, а потом и в тридцать, пока я не заставил себя встать.       В животе урчало, а кожа и кости казались особенно уязвимыми перед этим разрушительным ощущением человечности, поэтому я первым делом умылся. Неохотно встав под горячую воду, я смыл с себя идеальное сочетание пота Уэнсдей и едва заметных следов её розового масла для тела. Мой психотерапевт во время вчерашнего сеанса поспешно предупредила меня о том, в какую сторону могут развиться наши отношения. Она сказала, что пока они выглядят здоровыми и благоприятными, но, если мы будем неосторожны, это может перерасти в созависимость. И я понял, к чему клонит доктор Кинботт. Я мог определить, когда с лёгким беспокойством и пристальным взглядом ожидаешь первые тревожные признаки. Но мы с Уэнсдей тоже это осознавали. Мы даже составили устное соглашение никогда не быть друг для друга костылём или пособником, и мы в наших отношениях следовали этому соглашению.       Но были вызывающие беспокойство вещи, которые я делал и о которых думал в глубине души.       Мы теперь практически жили вместе, потому что, какими бы ужасными ни были мои ночные кошмары, они не были такими невыносимыми, когда рядом была Уэнсдей. Эта девушка, воплощая в себе признаки обречённости, мрака и красоты, была подобна какому-то ослепляющему свету, пробивающемуся сквозь крики, скрежет, треск и ледяной дождь, который преследовал меня в моих снах. Я пытался вернуться домой. Честно, я сделал всё, что мог. Но в ту ночь я кричал, задыхаясь и охрипнув. Папа от страха позвонил ей, потому что не знал, что делать. На следующей неделе я перевёз бо́льшую часть своих вещей в её загородный коттедж, скрывающийся за цветущими декоративными грушевыми деревьями, пышными садами и вьющейся глицинией.       Никто из нас не говорил о той ночи.       Когда ко мне вернулась любовь к рисованию, я запечатлел Уэнсдей в её многочисленных состояниях хаоса, застенчивости и причудливости. Я помню, как она, одетая в толстое чёрное платье-свитер с юбкой и тяжелые ботинки, с распущенными волнами волос, сидела на корточках на парковке у больницы под дождём и уговаривала робкого полосатого котёнка выйти из укрытия. У нас даже не стоял вопрос о том, чтобы забрать его домой. Что он станет частью той странной разношёрстной группы неудачников, которую мы создали. Блоссом, так я назвал котёнка, была одним из главных персонажей на моих рисунках. Она никогда не сходила с рук Уэнсдей, когда та сидела за рабочим столом, за обеденным столом, на диване... Везде, кроме кровати, потому что она не могла поместиться между мной и Уэнс.       Я нарисовал её во время готовки. Она грызла красный колпачок своей "ручки для составления планов", которой отмечала важные сюжетные моменты в своих черновиках. Запечатлел веснушки на её носу и щеках, которые слегка краснели во сне. Увековечил то, какой невозможно красивой она была однажды ночью, когда я проснулся рядом с ней – бледная кожа Уэнсдей сияла от лунного света, а чёрные, как смоль, волосы, словно чернила, рассыпались по её стройной фигуре.       На рисунках были наброски её рук, губ и глаз с различными выражениями, мелькающими в них. Зарисовки ног Уэнсдей, одетых в её любимые носки в чёрно-белую полоску, на которых она зашила дырку на большом пальце левой ноги. Я полагаю, что это переросло в обычную навязчивую идею, граничащую с одержимостью. Но Уэнсдей, похоже, не возражала. На самом деле, она наслаждалась вниманием, несмотря на то, что иногда пыталась меня остановить. Однако она всегда появлялась рядом, когда я работал в своём альбоме для рисования, сидя на диване или за столом во время завтрака. Она обычно надевала одну из моих рубашек или свитеров и обнимала меня сзади, если я поворачивался к ней спиной. А также комментировала очередной свой портрет, упираясь подбородком мне в макушку.       Иногда Уэнсдей отпускала шутливое замечание вроде "у меня на лбу недостаточно морщин" или "эта родинка слишком высоко расположена на моей заднице. Она должна быть пониже". Когда она сказала последнюю фразу, я чуть не поперхнулся своим кофе. В другое время, как, например, в прошлый понедельник вечером, Уэнсдей наблюдала за тем, как я рисую. Стояла у меня за спиной, обняв меня за плечи. Я помню тихую смесь благоговения и застенчивости в её голосе, когда Уэнс спросила: "Я действительно так выгляжу?", когда я нарисовал её обнаженную спящую фигуру, растворённую в кровати, и только простыни, обёрнутые вокруг бёдер, скрывали её от любопытных взглядов луны за окном спальни.       Эти воспоминания я и набросал на бумаге. Это были те, которые я хотел сохранить и о которых вспоминал. Те, к которым я хотел возвращаться каждый вечер, зевая и вдыхая нежный прибрежный бриз каждый день после полудня. Это была наша туманная история любви, окутанная клубами тумана, и тёплыми ночами у камина. Утро мы проводили, готовя завтрак и танцуя при этом.       Я хотел парить в этих мгновениях вечно.       Я надеялся, что смогу.       Приняв душ, я оделся в домашнюю одежду, поскольку в этот день у нас не было запланировано никаких дел или встреч. Это был день, когда мы были предоставлены сами себе, что становилось всё более редким явлением по мере того, как я проходил последние несколько этапов медицинских осмотров. Мои врачи сказали, что моё здоровье и восстановившаяся память позволяют мне вернуться к медицинской программе. И хотя все, казалось, были рады за меня, я чувствовал себя так, словно стою на краю какой-то огромной пропасти, крича в неё во всё горло и при этом изображая на лице фальшивое волнение, когда рассказывал об этом своим друзьям. Кент видел меня насквозь. Я это знал. Он всегда был резок, но в тот вечер, когда я сообщил всем новость о том, что возвращаюсь в программу осенью, это было нечто большее.       Он был там в ту ночь, когда произошёл инцидент.       Мы были одинаково травмированы, но сломлены по-разному.       Но нам придётся с этим справиться, потому что жизнь не оставляла нам другого выбора.       Следуя на запах свежеприготовленного кофе и тостов, исходивший из кухни, я с нежностью улыбнулся, когда обнаружил, что моя кружка "Cat Dad" наполнена квадом с овсяным молоком и корицей, который Уэнсдей приготовила для меня. Рядом лежали бриоши с маслом и малиновым джемом. Быстро съев тост, чтобы успокоить свой ноющий желудок, я опустился на колени, чтобы погладить Блоссом, которая, спотыкаясь, подошла ко мне, требуя внимания. Прижавшись к моей руке и мурлыча с закрытыми от блаженства сапфировыми глазами, счастливая полосатая кошечка растеклась в лужицу, когда я взял её на руки и прошептал: "Пойдём поищем маму". С чашкой кофе в руке я вышел из кухни и отправился на поиски своей лунной девочки. Я нашел её там, где и думал. Свернувшись калачиком в своём мягком рабочем кресле и зажав ноготь большого пальца между зубами, Уэнсдей, нахмурившись, смотрела на экран компьютера.       – Спасибо за тост и кофе, – тихо сказал я, чтобы не напугать её. Поцеловав её в щёку, на что Уэнсдей в ответ издала негромкое "мм", я сел на пол рядом с ней. Положив ноги на ковёр, пока тепло от камина согревало нас, я откинул голову на её бедро, а Уэнсдей запустила свои тонкие пальцы в мои волосы. – Что тебя так расстроило? В сюжете есть дыра?       – Нет, – промурлыкала она тоном, в котором к концу появились нотки, скорее, любопытства, чем озабоченности. – Я пытаюсь понять, что на меня нашло, когда я писала этот отрывок из семнадцатой главы. Моя проза настолько запутанна, что вызывает отвращение.       Нахмурив брови, потому что я отчетливо помнил, как читал эту главу, и она мне понравилась, я придвинулся ближе, чтобы дотянуться до ноутбука. Положив его на колени, я прочитал отрывок, на который мне указала Уэнсдей. Я прочёл сцену убийства, которая была описана во всей своей ужасающей красе, и не смог найти в ней никаких недостатков. Уэнсдей для самой себя была злейшим критиком и злейшим врагом. Она бросала свою работу по любому поводу, утверждая, что она могла бы быть лучше. Из одного только разговора я понял, что её проблемы были двоякими, потому что, с одной стороны, она хотела, чтобы история была точной с медицинской точки зрения, поскольку это был современный пересказ Джека Потрошителя, где убийцей является врач с большим опытом. От меня не ускользнули юмор и ирония этой ситуации. С другой стороны, она не хотела настолько погружаться в свой собственный мир, чтобы текст сам по себе не казался слишком тяжёлым для восприятия, вызывающим или высокомерным.       Но это не было похоже ни на то, ни на другое. Текст не был ни фальшивым, ни высокомерным.       – Всё отлично, – сказал я ей. Откинул голову назад и в сторону, чтобы видеть её. – Это прекрасно.       – Ты говоришь это, чтобы меня подбодрить?       – Честно.       Посмотрев на меня ещё мгновение прищуренными изучающими глазами, Уэнсдей сдалась. Фыркнув "ладно, твоя взяла", она потянулась, чтобы забрать у меня ноутбук. Но в то утро она была такой очаровательной в своём недовольстве, что я был неумолим. Подхватив её на руки старым добрым способом, я обхватил Уэнсдей за талию. Я смеялся, наблюдая, как она размахивает руками, пока не притянул её ближе и не усадил к себе на колени.       Наш смех умолкает, когда я касаюсь её курносого носа кончиком своего и смотрю с благодарностью на Уэнсдей сверху-вниз, а она смотрит на меня снизу-вверх. Её глаза были похожи на ночное небо, такие же тёмные и спокойные, сверкающие звёздами, как бриллиантами. Она улыбнулась. Когда мы впервые встретились, она почти не улыбалась. Уголки её губ лишь слегка изгибались в чём-то похожем на кривую усмешку, что придавало ей какой-то инопланетный вид. Но теперь Уэнсдей улыбалась всегда. Даже смеялась. Иногда это был лёгкий жест, а иногда выражение её лица было ярким и жизнерадостным, а щёки слегка розовели, когда радость освещала её глаза. Эта небольшая перемена в ней не была особо заметна, поскольку она всё ещё пыталась сохранять невозмутимый вид. Но, когда мы оставались вдвоём, она оживала. Сияла ярко, как луна в её самый полный и лучезарный час.       — Эй, — ухмыльнулась Уэнсдей с застенчивостью, скрывавшей бесстыдную одержимость, которую она испытывала ко мне, и которая соперничала с моей страстью к ней. Нежно запустив пальцы в мои волосы, она наклонилась, чтобы поцеловать меня. — Как твоя голова?       — Лучше, — ответил я между поцелуями, которые становились то целомудренными, то томными. — Я принял немного тайленола после душа, и сегодня утром всё уже было не так плохо.       Когда моя рука скользнула вверх по её бедру, Уэнсдей тихо произнесла моё имя, напевая в ответ. Никогда раньше моё имя так сильно не ласкало мой слух, как в тот момент, когда оно сорвалось с её идеальных мягких губ, прежде чем они слились с моими. Вкус кофе на её языке, смешанный с малиновым привкусом, остался на моём. То, как мы дышали друг другом. Как мы погружались в этот момент каждый раз, когда всё становилось немного невыносимым, а слова, вдохновлённые нашими чувствами, были слишком важны, чтобы уместиться внутри, но слишком увесисты, чтобы легко слететь с наших губ. Это была неожиданная любовь. Я не знал конца этой истории и даже не читал краткое содержание. Так же, как и Уэнсдей, я слепо в это погрузился, потому что с ней я был в безопасности. Она была моим светом — звёздным сиянием, пробивающимся сквозь тёмные лесные кроны, и стрекотом сверчков, нарушающим жуткую тишину, сопровождавшую меня, чтобы я не шёл по этому пути в одиночестве.       Я влюбился в неё, потому что это казалось правильным, и это нельзя было выразить другими красочными, чрезмерно педантичными словами.       Она чувствовала, что она права, и она была права.

***

      Гладкая тёплая кожа Уэнсдей, казавшаяся шёлком на ощупь, когда мы раздевали друг друга в нашем безумии, была такой же нежной, как поцелуй. Её голос, как навязчивая колыбельная, эхом отдавался в глубине моего сознания, словно прекрасные призрачные хоры, когда она от удовольствия вздыхала и выкрикивала моё имя, а наши тела сливались воедино. Она писала ногтями на моей спине, словно ручкой, свои уникальные любовные записки. Каждый синяк и укус превращались на моей шее и груди в цветок. Потрясающая красота Уэнсдей, дрожащей и уязвимой, блестящей от пота, подчёркивалась отблесками огня, когда я брал её, когда я держал её и не отпускал.       — Я сейчас кончу... — я услышал, как она запинается, крепко обхватив меня обеими ногами за талию, чтобы удержать у себя. — Тайлер... Кончи. Сделай это со мной. Кончи со мной.       Я дико и безумно целовал её в ответ, потому что моё собранное по кусочкам сердце рвалось из-за неё по швам. Я входил в неё все глубже и сильнее, пока Уэнсдей оставляла на моей спине розовые следы, которые покалывали, когда на них попадал пот. Я прикусил её губу. Сказал ей, как она была хороша, какой горячей и влажной она становилась для меня, и что это сводило меня с ума. Её тело крепко сжало меня, заставив пошатнуться и упасть с высоких скал в этот колодец блаженства.       Мы всегда достигали кульминации вместе. Словно обладая скрытым талантом, который проявлялся только тогда, когда другой партнёр был уже на пределе, Уэнсдей знала, как вывести меня на пик блаженства, а я знал, как сделать приятно ей. Бёдра беспорядочно двигались, я кряхтел и стонал от пульсирующего давления на мой член, я дрожал от бесконечных волн удовольствия. Утонул в них так же, как прошлой ночью и утром двумя днями ранее. Только когда я оказался полностью истощён и поскуливал, я рухнул в её объятия. Прижался щекой к гладкой от пота коже её груди, и изо всех сил старался не закрывать глаза, пока я слушал стук её сердца.       Осторожно и нежно выйдя из неё, я лежал, полностью довольный окружающим миром. Отдыхал в объятиях влюбленной, впитывая звуки потрескивающего камина, биение сердца Уэнсдей, щебет птиц за окном и первые капли дождя, периодически барабанящие по подоконнику открытого окна гостиной, выходящего в сад.

***

      — Люблю тебя, — сказал я, привычка сформировалась после того, как мы впервые занялись любовью. Эта фраза всегда слетала с моих губ именно после секса, а не во время него, потому что я хотел, чтобы она меня отчётливо услышала.       — Люблю тебя, Тайлер, — сказала она мне в ответ.       В тишине, нарушаемой пролетающими над головой гусями, чьи крики становились всё более отдалёнными по мере того, как они парили в сереющем небе и блёклом солнечном свете, исчезающем в набегающих облаках, я позволил себе расслабиться. Я не обращал внимания на то, что мы лежали на ковре, обнажённые и не стыдящиеся своей наготы и импульсивного желания. Улыбка появилась на моих губах, когда пальцы Уэнсдей выводили узоры на моей спине.       — Это цветок? — догадался я. Мы начали играть в эту игру после нашего первого раза. Уэнсдей была слишком застенчива, чтобы говорить, поэтому она писала свои невысказанные слова у меня на спине, чтобы я мог их расшифровать.       Она покачала головой.       — Не цветок.       — Хм, — подождав ещё немного, чтобы разгадать, что напишут кончики её пальцев, я высказал ещё одно предположение. — Бабочка?       — Ты начинаешь терять свою хватку.       Фыркнув от смеха в ответ на её поддразнивание, я сделал последнюю попытку.       — Трилистник?       Рука застыла на месте, Уэнсдей поцеловала меня в макушку, прежде чем вернуться к своему рисунку.       — Это заняло у тебя слишком много времени.       — Извини, Динь-динь, но четырёхлистный клевер — это не совсем обычный рисунок.       — Для тебя, может, и необычный.       — Я имею в виду, что они могли бы быть такими. На самом деле я не помню, — поддразнил я её. Я решил пустить колкость в свой адрес, потому что это было в какой-то степени смешно.       Когда она в тихой ярости хлопнула меня по спине, смех перерос в хихиканье, и я прижался к ней ещё сильнее. Я стянул шерстяное одеяло с её рабочего кресла, чтобы мы могли в него завернуться. Я любил этот наш маленький мирок. После долгого периода общения мы стали его больше ценить, потому что это делало наши спокойные моменты ещё более значимыми. В прошлые выходные мы много бегали по делам, поэтому последние несколько дней были посвящены практически “ничегонеделанию”.       Мы решили собраться отпраздновать день рождения её подруги Энид, где я впервые познакомился со всеми друзьями Уэнсдей: Юджином, Энид, Йоко и, как ни странно, Дивиной, которая была сестрой-близнецом Кента, и девушкой Йоко. Мне было приятно, что в компании был знакомый мне человек, который помог мне почувствовать себя в своей тарелке и влиться в их круг. На следующий день мы с Уэнсдей и ребятами отправились на знаменитый “Кулинарный тур по фуд-тракам” в рамках “Первой пятницы”, который проходил на Venice Beach. Друзья Уэнсдей встретились там с моими, что было немного странным опытом, когда наши миры соединились ещё одним способом. Впрочем, было довольно комично наблюдать, как Энид напилась почти до беспамятства, а потом неуклюже флиртовала с Аяксом, который был так же пьян.       Однако в тот вечер я не смог контролировать количество выпитого мною алкоголя. Что-то стремительно выбило меня из равновесия в промежутке между посещением первого фургончика с закусками и тем, когда Энид начала целоваться с Аяксом. Может, дело было в ярком красном свете светофора, под которым мы стояли, ожидая перехода через дорогу, когда Кент предложил выпить в пабе "У Пэтти". Или, может, виной тому тошнотворно сладкий аромат гурманских духов, который я уловил, когда мимо прошла женщина со своим спутником. Он напомнил мне о рыжих волосах и красных ногтях. Но Уэнсдей поймала меня за руку прежде, чем мой разум закружило в водовороте. Сжав мою руку в своей, она посмотрела на меня снизу-вверх и одними губами произнесла слово "останься". Это было наше слово-спасение. Подобно тому, как стоп-слово помогает влюбленным в постели не заходить за пределы разумного, это было словно страховочная сеть, натянутая над пропастью, чтобы поймать меня, прежде чем я сорвусь в свободное падение в эту бездну.       И в большинстве случаев это срабатывало. Но всегда был случай, равный нулю и одному десятому процента, когда это не срабатывало.

***

      — Твой отец звонил сегодня утром, — заговорила Уэнсдей, и осторожность, прозвучавшая в её голосе при произнесении этих слов, стала более глубокой, когда они повисли в тишине гостиной. — Он скучает по тебе, — я внимательнее прислушивался к тому, как она подавляла своё беспокойство, чем к её словам. Услышал, как бешено заколотилось её сердце. — Он спросил, сможем ли мы приехать к нему на ужин на этой неделе. Он предложил сегодня, но я сказала ему, что сегодня мы не сможем, но….       — Я не хочу.       — Тайлер.       — Я не хочу идти домой! — я не собирался кричать и набрасываться на неё. Но меня душил страх, который скрёбся в глубине моего сознания, когда я думал о дороге, ведущей к его входной двери. — Я не хочу, — ответил я уже более спокойно. Или так спокойно, как только мог, сдерживая волнение. — Пожалуйста, Уэнс, я же сказал тебе, что не хочу идти туда.       — Я понимаю, но твой отец...       Мои ноги и руки отреагировали сами по себе, заставив меня встать с пола. Я отдалился от тепла Уэнсдей и направился в противоположную от неё сторону. Мой мозг работал на автопилоте, когда я вышел из комнаты. Я не помню, как оделся, взял ключи от дома, но я помню холод и дождь. Я помню, как Уэнсдей окликала меня с крыльца, но не помню ни одного слова, что она сказала. Машины сигналили мне, когда я переходил улицу, не глядя на приближающийся транспорт, и я заслужил раздражённые крики водителей, которые резко тормозили, чтобы не сбить меня.       Дойдя до конца Виа Де Ла Пас, где она сворачивала прямо над утёсами, я услышал низкий звон в ушах. Статический шум, который нарастал по мере того, как прошлое накатывало, словно прилив. Казалось, что я исчезаю полностью — тот человек, которым я был сейчас, сталкивался с версией себя, которую я не узнавал.       Я стоял у алюминиевого ограждения испуганный и обезумевший, как мне казалось, глядя на море, краем глаза наблюдая, как мой призрак ковыляет в машину. Думаю, это была моя машина. Я не помнил точно, это была моя синяя "Субару" или папина? Выглядел я неважно. И чувствовал себя тоже неважно. Я был весь мокрый от пота, на мне не было белого врачебного халата, а одноразовые хирургические бахилы всё ещё были надеты на ботинки.       Кровь окрасила мои руки в красный цвет.       Теперь я мог это видеть, и от этого зрелища меня стошнило прямо там, где я стоял. Чья это была кровь? Почему она была там? Боже, я кого-то убил?! Это предположение, заставило меня потерять равновесие. Мои колени подогнулись, и я рухнул на грязную, песчаную землю, тяжело дыша. Небрежно извергая свой завтрак из желудка, я рыдал, чтобы это прекратилось. Я стонал от боли, рыдал яростно и безобразно, слыша призрачный визг шин.       Скрежет и скрип. Скрежет металла и звон бьющегося стекла.       Цветовая гамма то появлялась, то исчезала из поля зрения. Деревья, казались расплывчатыми и ненастоящими, потому что были очень высокими.       Передо мной был олень. После того, как яростное кружение и тряска прекратились, появился олень. Я тяжело дышал. У меня заложило нос и заболела грудь, я помню, как смотрел на него. Я наблюдал за ним, тупо гадая, что же животное сделает дальше, застыв в лучах моего автомобиля. Он стоял и молча осуждающе смотрел на меня, пока лил дождь. И тогда, и сейчас я чувствовал себя, как в тумане. Внутри поднималась тихая, но бурлящая паника, пока мой затуманенный разум начинал колебаться, потому что в тот момент я был уверен, что не очнусь от этого. Мир замедлялся, цвета сливались друг с другом. Копии предметов стояли на расстоянии фута от настоящих, а дождь лил всё сильнее и сильнее.       Тайлер?!       Папа разговаривал со мной по телефону. Я забыл, что звонил ему.       Тай, дружище, где ты?! Давай, малыш, поговори со мной? Пожалуйста, скажи что-нибудь!       Тайлер! Тайлер, вернись!       Тайлер!       Резкий звон в ушах. Звук скрежета искореженного металла стал громче звука скрежета зубов, будто соревнуясь ним по громкости.       У меня защемило в груди, когда вдруг стало холодать.       Истощение и усталость. Принятие, потому что иногда не стоит ждать чудес, а вещи просто случаются, потому что они случаются, и так устроен мир.       После этого был белый шум. После того как моё тело словно сбросили до заводских настроек, всё стало размытым. Я не видел ничего конкретного, кроме тьмы. Ничего, о чём я мог бы сказать, что это реально, потому что всё казалось таким нереальным. Как будто я слушал фильм с закрытыми глазами, когда завыли сирены. Проливной дождь ударил мне в лицо. Я почувствовал, как они заставляют меня дышать. Чувствовал мучительный всплеск энергии, пробежавший через меня, когда они ударили меня дефибриллятором.       Белый шум.       Как он вообще выжил?       Боль. Такая сильная боль, что я помню, как хотел закричать, но моё тело не реагировало. Мой разум был заключен в холодную и умирающую оболочку.       Это помада на воротнике его рубашки?       Посмотри на его шею. Это синяки?       Кричи. Кричи, чёрт возьми. Сделай что-нибудь. Скажи что-нибудь!       Похоже на следы от пальцев. Тишина. Попросите одну из медсестёр позвонить в полицию, а затем скажите персоналу внизу, что нам нужно его обследовать на предмет изнасилования.       Усилием воли я вырвал себя из тумана. Вырвался из него, хватая ртом воздух, как будто воскрес из мёртвых.       Я дрожал. Я яростно и бесконтрольно раскачивался взад-вперёд в тщетной попытке облегчить дискомфорт от этого мучительного путешествия по дороге воспоминаний. Тяжело дыша, я пытался взять себя в руки. Я не обращал внимания на дрожь, пока не смог вдохнуть полной грудью, не чувствуя головокружения. Слёзы не прекращались, как и постоянный низкий звон в ушах. Он продолжался, пока я старался вернуть контроль над своими конечностями, каждая из которых возвращалась к работе одна за другой, как перезагружаемый коммутатор.       Тело гудело и стало лёгким, когда тяжесть произошедшего на время покинула меня. Я посмотрел на свои руки. Паника охватила меня, и я был готов снова впасть в истерику, когда увидел кровь, появляющуюся на них. Должно быть, во время воспоминаний я слишком сильно сжимал свои руки, потому что бицепсы горели, а ногти и ладони были в крови.       Глядя на свои руки, которые, казалось, то появлялись в настоящем, то возвращались в ночь того происшествия, я вспомнил имя.       — ...Лорел?..       — Тайлер!       Подняв голову с тем же безмолвным, потрясённым выражением лица, которое было у меня с того момента, как меня поразила эта вспышка, я в пассивном, почти отстраненном состоянии наблюдал, как Уэнсдей перебегала улицу, где припарковала свою машину. Такой взволнованной я её раньше никогда не видел, когда она увернулась от машины, мчавшейся из-за поворота, прежде чем благополучно перебраться на другую сторону. Она присела на корточки рядом со мной, и, несмотря на то, что на ней были надеты чёрный спортивный костюм, дождевик и резиновые сапоги, она всё равно промокла насквозь. Иссиня-чёрные волосы прилипли к её бледному лицу, а губы посинели от холода. Уэнсдей, должно быть, уже давно искала меня. Как долго — я не знал. Я забыл свой телефон дома и только сейчас осознал это, когда она сказала голосом, который казался мне приглушённым:       — О чём ты думал, уходя без телефона?!       Она была в ужасе, и я тоже. Мои мысли выходили из-под контроля, и не было никакой возможности вернуть их обратно.       Прошлое просачивалось в настоящее, как открытая рана, изливающая кровь в нетронутую грудную клетку. Я испытывал тот же страх и безнадежность, что и в ночь происшествия. То же чувство я испытывал, стоя в четвёртом хирургическом отделении, когда мой пациент умирал на операционном столе. Это была моя первая операция в качестве ведущего хирурга. У меня был лечащий врач. И ординатор. Но никто из них не бросился спасать положение. Насколько я помню, нет.       Был ли пациент обречён на смерть?       Это был урок, который они пытались мне преподать?       Это была не твоя вина, Тай. Снова этот голос. Он не соответствовал движению губ Уэнсдей, когда она говорила, но я слышал только этот голос. Ничего нельзя было поделать. Мы должны были остановить тебя, потому что в противном случае тебя бы отстранили от занятий.       Боже мой, что я наделал?       — Ч-что я наделал?..– пробормотал я, и страх, наконец, вырвался наружу, вырываясь из могилы. — Что я н-натворил?..       — Тайлер, — Уэнсдей разрушила чары. Обхватила моё лицо руками, заставляя мой мозг замкнуться и перезагрузиться. — Тайлер, мне нужно, чтобы ты остался со мной. Останься со мной, хорошо?       Кивнув, несмотря на слёзы, когда она кивнула в ответ, я прошептал:       — Хорошо... Я останусь.       — Да?       Я снова кивнул.       — Хорошо, — вздохнула она. Подхватив меня на руки, когда я стал падать, Уэнсдей крепко прижала меня к себе. Одной рукой она крепко обнимала меня за трясущиеся плечи, а другой поддерживала мою голову. — Хорошо. Ты молодец. Теперь ты в безопасности. Я с тобой.       — Уэнсдей... Уэнсдей я хочу домой.       — Мы скоро будем дома. Давай мы просто на минутку переведём дыхание, чтобы...       — Нет, я хочу пойти домой и увидеть своего отца. П-пожалуйста? Просто отвези меня домой? Мне нужно его увидеть. Я хочу домой. Я хочу... Я просто хочу...       — Хорошо. Мы поедем домой, — она целует меня в макушку, а пальцы нежно гладят мои волосы. – Мы поедем домой.       — Сегодня вечером...       — Мы поедем прямо сейчас, если хочешь, — голос Уэнсдей был таким нежным и любящим, что казалось, будто она разговаривает с ребёнком, который в слезах проснулся от ужасного ночного кошмара. Когда я снова заплакал, она тихонько проворковала "ш-ш-ш" и обняла меня крепче. — Ты в безопасности, Тайлер. Я обещаю. Теперь ты в безопасности.       Я придвинулся ближе, спрятав лицо в уютном тёплом изгибе её шеи.       — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я люблю тебя, Тайлер Галпин.       Затаив дыхание, я заглотил это, пытаясь взять себя в руки.       — Я люблю тебя, Уэнсдей. Я... Я-я л-люблю... Ммм!       — Ш-ш-ш, всё хорошо, — она подхватила меня, когда мое дыхание участилось, а дрожь усилилась, Уэнсдей сжала меня так крепко, как только могла. Она прижала моё лицо к изгибу своей ключицы. — Дыши, Тайлер. Мне нужно, чтобы ты дышал. Обними меня крепче и просто дыши.       Я сильно впился в неё ногтями, сжимая её в своих тисках. Но она даже не дрогнула, подобно волнорезу, вызывающе сопротивляющемуся яростному натиску шторма. Она не отпускала меня, пока я сидел там, стеная, рыдая, рыча и дрожа, ведя войну в окопах своего разума с призраками, стремящимися взять меня под контроль. Не ослабляла своей доброты и любви, когда запустила пальцы в мои волосы, а я вцепился в её. Не оттолкнула меня, когда моя рука обхватила её ребра, в то время, как яркие вспышки белых зубов, очерченных красными улыбающимися губами, продолжали меня терроризировать.       Её сердце билось в унисон с моим, и когда Уэнсдей прошептала мне на ухо моё имя, словно читая молитву, чары рассеялись, и битва была выиграна. Оцепеневший, но держащий себя в руках, я ослабил свою грубую хватку на ней. Я пожалел её и отпустил, решив, что от моих сильных объятий на её теле остались синяки. Но Уэнсдей была ангелом, окутанным тёмным бархатом ночного неба. Добротой, дарованной мне, когда она держала мою голову, поцеловала меня между бровей и помогла подняться на ноги. И когда мой ангел-хранитель повёл меня обратно к машине, во мне проснулся новый страх.       Я могу потерять Уэнсдей.       Единственное, что дало мне повод.       Я могу потерять её.       Пристегнув меня, когда она увидела, что я не сделал этого сам, Уэнсдей села на водительское сиденье. Держа руки на руле, она смотрела в лобовое стекло, дождь теперь хлестал по машине с неистовым рёвом, который заглушал всё остальное. Я хотел извиниться. Думаю, я извинился, потому что мои губы шевельнулись, чтобы произнести эти слова, но она никак не отреагировала. Она что, не услышала меня? Услышала, но не захотела отвечать? Она разозлилась? Расстроилась? Неужели я напугал её до такой степени, что она передумала? Переосмыслила наши отношения?       Моё сердце упало до новых невообразимых пределов, о существовании которых я и не подозревал, когда я сидел там и смотрел, как слёзы текут по её раскрасневшимся щекам. Руки Уэнсдей слегка дрожали на руле, когда она нарушила оглушительную тишину резким всхлипом, подняв промокший рукав своего свитера и вытерев им слёзы. Не говоря ни слова, она завела машину. Она пристегнула ремень безопасности, когда индикатор монотонно сигналил. Тепло заполнило салон, прежде чем она переключила обогрев на обдув стёкол, чтобы они не запотевали. Уэнсдей ещё раз глубоко вздохнула, по-прежнему не глядя на меня. Оставила меня в подвешенном состоянии, что было гораздо хуже, чем когда на меня кричали или ругали. Но как раз в тот момент, когда я был на грани нового срыва, она взяла мою руку. Мы переплели наши пальцы, она поднесла мою руку к своему лицу, пробормотав:       — Слава Богу, с тобой всё в порядке!       — Прости...       Она посмотрела на меня. Расстегнула ремень безопасности, чтобы сократить расстояние между нами, и грубо меня поцеловала.       — Никогда больше так не делай, — приказала она. — Обещаешь?       – Я обещаю, — прижимая её ладони к своему лицу, я снова вернулся в реальность после прикосновения её губ к моим. — Я обещаю. Прости, Уэнсдей. Я не хотел тебя напугать. Прости.       — Я прощаю тебя, — наши лбы соприкоснулись, я почувствовал, как её дыхание овеяло меня. Почувствовал, как она оживляет меня своим прикосновением, словами, её страхом и яростью, порождёнными любовью. — Я подумала, что потеряла тебя, когда увидела, как ты привалился к ограждению. Я думала... Я подумала, что тебя ударили и... — она умела контролировать себя лучше, чем я когда-либо, и управлять ночными кошмарами. Проглотила их обратно, как горькие пилюли, которые она прогнала ещё одним поцелуем. У него был привкус соли и отпущения грехов. — хорошо... Поехали домой. Донован будет рад тебя видеть. — Да, — всхлипнул я. — Поехали домой.