Вот это я называю непростой ситуацией

      Было тяжело дышать. А еще трудно понять, какое сейчас время. Где ты, черт возьми, находишься, а главное – с кем.              Еще пару часов назад небо мирно несло на себе тяжелые облака, в столовой было как обычно шумно, а на патруле спокойно. Лишь изредка коллеги могли вывести Эрика на эмоции, после чего тот шел к заключенным, чтобы выместить весь свой гнев.              «Я жирный? Да вы посмотрите на эти уродливые мешки с костями, уж лучше быть толстым, чем таким!»              Еще вчера он мог спокойно отвести душу, наблюдая за работой бледных, умирающих евреев и прочего гнилого сброда. Но все это было вчера, это было… Словно так давно?              – Просыпайся, урод.              Знакомый хриплый от простуды голос заставил Эрика прийти в себя. Все тело ломило, было трудно даже сосредоточить мысли на чем-то одном, в голове ураганом проносилось все произошедшее за сегодняшний день: восстание, погромы, тяжелая оборона офицерской казармы и, что самое мерзкое и обидное – проигрыш заключенным, восставшим против руководства лагеря. Никто даже и предположить не мог, что такое возможно.              Но итог здесь и сейчас – Эрик Картман, обычный роттенфюрер под командованием коменданта концлагеря, в одних штанах лежит лицом к полу, связанный по рукам и ногам. Веревки сильно перетянуты, отчего конечности потихоньку немели.              С каждой секундой в сознании Эрик мог отметить все больше деталей: он лежит прямо посреди кабинета павшего начальства, вероятно, он один из немногих выживших и взятых в плен офицеров. Радоваться или нет? Сейчас было не до этого.              В поле зрения возникли начищенные до блеска строгие ботинки. Они медленно приближались к его лицу, сердце активно забилось. Кончик ботинка прикоснулся к его подбородку, а затем грубо врезался в оголенное плечо, заставляя тяжелое тело перевернуться на спину. Эрик подавил все чуть не вырвавшиеся жалкие звуки. Он встретился с ним взглядом. Тяжелым и усталым взглядом. В этих глубоких темно-зеленых глазах читалось все отношение к нему. Отражались все пытки, перенесенные в трудовом лагере. Весь тот ужас, преследовавший его вплоть до смертного приговора. И теперь они одни. Одни в этом, казалось бы большом, но таком тесном пространстве.              Хилая рука взялась за веревки обвитые вокруг плеч, поднимая пленника на колени. В таком положении хотелось только застрелиться. Стоять на коленях перед евреем – худший кошмар любого уважающего себя нациста.              – Ну как, нравится?              Голос этого еврея был бесцветным. Тем не менее, в нем слышались нотки любопытства. Он стоял в аккуратно выглаженной гражданской парадной форме коменданта лагеря. Все в образе оставалось неизменным: фуражка идеально сидела на мерзких вьющихся волосах, петличный знак украшал лацканы черного мундира, ремень обрамлял исхудавшую талию. Только одно выбивалось из всей композиции, самая аморальная вещь, что можно было сотворить с прекрасной формой – на рукаве был повязан не красный нарукавник, а грязного белого цвета кусок ткани, с пришитой к нему Звездой Давида.              – Мерзкий еврей!              В ответ последовал удар в челюсть. Из прикушенного языка выступила кровь, Эрик мотнул головой и сплюнул тягучую жидкость на пол.              – Следи за языком, мама разве не учила?              Взгляд Эрика был устремлен в лужицу слюны и крови. Не учила.              – Точно, я забыл, у тебя же ее не было, – голос скрасила жестокая усмешка, – о тебе судачили твои же товарищи, ты знал?              Да, знал.              – Полагаю, теперь мы похожи. Мерзкое чувство, согласись?              Его глаза оторвались от пола, сердито глядя в глаза еврею. Все тело изнывало, не было и возможности пошевелиться, даже банально воспротивиться. Высокий ботинок оказался на ноющей макушке, заставляя склонить голову. Просто отвратительно.              – У нас не было никакой надежды на спасение, – давление усилилось, вдавливая голову в пол, – была только вера. Вера в то, что мы можем попытаться. Этого никто не мог у нас отнять, даже вы. Многие погибли, большинство даже не было готово к сражению, ведь какие силы могли быть у изголодавшихся, замученных рабским трудом заключенных? Но мы смогли, – сокрушающая сила спала, оставляя за собой лишь отзвуки пульсирующей боли, – хотя знаешь, мы ведь все равно все завтра сдохнем.              Эрик пытался отдышаться, страх сковал его тело, напоминая чем-то зарождающуюся паническую атаку. Еврей присел на корточки, держа ослабшее тело на веревки.              – Все оставшиеся в живых заключенные радуются, наслаждаются воздухом, наполненным свободой. Но я нет. Я уже труп. Мы все трупы.              Глаза его были серьезны, но уголки тонких сухих губ вытягивались в подобие улыбки. Эрик видел, как были напряжены его челюсти.              – Завтра сюда явится поддержка и нас всех перестреляют. Мы просто сдохнем. Во всем этом изначально не было смысла. Лично для меня точно. Но я не жалею о совершенном, петля уже с самого начала была туго затянута, а я только и мечтал, чтобы сдохнуть раньше кого-то из семьи. Но я, выжил!              Руки требовательно трясли Эрика, а голос сорвался на хриплый крик.              – Это несправедливо!              Он отпустил веревку, поднимаясь на ноги и отходя к дубовому столу, кладя на него строгую фуражку. Звуки шагов по дорогому паркету давили на нервы. Когда-то это он так издевался над ним.              – Ты помнишь эту штуку?              Тон голоса смягчился, когда еврей вновь повернулся к Эрику. В руках у него был толстый кожаный кнут. Тот самый кнут, которым комендант любил развлекать подчиненных, хлеща им по спинам провинившихся заключенных. Под руку попадали все: женщины и дети, евреи и политические заключенные, иногда влетало и самим подчиненным, что могли нарушить устав. Однажды эта замечательная вещь попала в руки Эрику, именно когда тот кричал на упавшего от изнеможения рыжего еврея. Они оказались в правильном месте в правильное время.              – Это была наша первая встреча. И почему-то не последняя.              Эрик тяжело сглотнул.              – Сегодня я заберу тебя с собой. Нет смысла ждать до завтрашнего дня, верно, Герр Картман?              Губы еврея изогнулись в издевательской улыбке, а у Эрика сбилось дыхание. Он с легким ступором посмотрел в зеленые глаза, рот невольно открылся сам собой.              – Мечтал, чтобы тебя так называли? Чтобы все обращались к тебе с должным уважением? – Еврей медленно обошел Эрика, наклоняясь над сгорбившейся спиной, а затем касаясь голых плеч изранеными пальцами. Его голос перешел на соблазнительный шепот, слова выходили сладкие, словно мед, – я уверен, ты часто такое представлял, – шершавые руки оглаживали мягкие плечи, – упиваться властью – тебе это подходит, согласен? – Последние слова еврей сказал на ухо, вызывая неровную дрожь по всему телу. Теплое дыхание опаляло кожу, заставляя ее краснеть.              Ощущение чужой кожи на теле исчезло, за чем последовали звуки подъема. Эрик стыдливо смотрел в пол, не зная в какой момент ожидать подставы.              – Я считал удары. Ты тоже должен. Вслух, громко и четко.              Сердце пропустило удар прежде, чем он был произведен кнутом.              – Арк-х!              Первый удар был явно неумелым, но от этого не менее болезненным.       – Не слышу счета!              Еще удар. Уже чуть более уверенный. В глазах на мгновение потемнело, а в ушах зазвенело от строгого крика. Он не переносил боль. Последовал еще один удар.              – Один…       – Что?              Удар.              – Два.       – Громче!              Удар.              – Три!       – Это уже пятый, ты что, считать не умеешь?!              Еще удар. И еще один. Эрик задрожал, не в состоянии производить вообще хоть какие-нибудь вычислительные процессы. Он просто отвратительно переносил боль.              Еврей явно вошел во вкус, стегая без остановки, негромко говоря что-то самому себе. На опухших следах выступила кровь, а кожа вокруг покраснела до своего максимума. Горло драло от немого крика.              Где-то на сороковом еврей выдохся. Он громко дышал, пытаясь восстановить силы. Спина покрылась кровью. Эрик отрывисто вдыхал воздух, отходя от шока. Для него это было слишком, но все еще не пределом. И еврей это видел.              – Мы оба сегодня сдохнем.              Голос не был язвительным или около того, в нем отчетливо слышалось принятие и некоторое облегчение. Еврей вновь подошел к склоненной голове, поднимая ее за подбородок. Карие глаза выглядели мутнее, чем в своем привычном состоянии, но никакого раскаяния в них еврей не увидел. Либо не хотел видеть.              – Ты знаешь как меня зовут?       – Нет…       – Ну конечно, откуда же тебе знать, верно? У меня ведь есть номер. Как у скотины на убой, коей я и являюсь, верно?       Связанные руки окоченели от плохого притока крови, спина адски горела от рассечений, думать становилось еще сложнее.       – Я хочу, чтобы ты запомнил мое имя. И молился на него до самого своего конца.       Еврей отпустил нациста, отходя на шаг.       – Кайл Брофловски. Сын Шейлы и Джеральда Брофловски, что погибли при восстании. И брат Айка Брофловски. Он и трех дней здесь не продержался.       Слова спокойно выходили из уст Кайла, но давление от них Эрик ощущал физически.       – Сегодня я для тебя Герр Брофловски, усек?       Кайл хлопнул руками у лица Эрика, выводя того из легкого помутнения.       – Как меня зовут? – Строго спросил Кайл.       Эрик на мгновение задумался, за что получил кулаком в лицо.       – Как меня зовут?!       Густые брови тут же нахмурились.              – Не заслуживающий жизни еврей… – Еле слышно сказал Эрик.              Брофловски схватил его за волосы, ударяя еще раз.              – Как меня зовут?       – Иди к черту.       После еще трех ударов послышался хруст. Эрик болезненно зашипел, зажмуривая глаза. Медленно он приближался к своему пределу.       – Отвечай!       Кайл поднялся и ногой нанес удар по ребрам, заставляя Эрика согнуться.       – Кайл…       – Как ты должен меня называть? – требовательно закричал Кайл, после чего ударил вновь, ломая ребро.       – Герр Брофловски!       Эрик сорвался на крик, почувствовав острую боль внутри.       – Повтори!       – Герр Брофловски!       От жгущих ощущений хотелось свернуться и поскорее сдохнуть. Он был в ловушке. Был обречен терпеть эти унижения от представителя расы, что должна ползать перед его ногами. Но теперь ползает он.       – Очень хорошо… – удовлетворенно отозвался Кайл, после чего послышался звук плевка, – слизывай.       Эрик содрогнулся, нехотя поднимая взгляд на ботинки. Тот, на котором красовался плевок, оказался вытянут в его сторону. Поднимать голову физически тяжело, челюсть затряслась от пронизывающей боли.       – Прекрати…       – Делай, что тебе приказано, грязный ариец.       Хотелось просто закончить все это.       – Прекрати, – жалобно шмыгнув носом повторил Эрик.       – Выполняй!       – Убей меня… Убей! Умоляю! – Голос был наполнен сильнейшей болью и отчаянием, – прошу, просто прикончи меня.       Незамедлительно последовал щелчок кобуры. Собрав все оставшиеся силы Эрик поднял голову, встречая лбом дуло пистолета.       – Выполняй приказ.       Рука не дрожала, не выражала никаких сомнений в своих действиях, словно все шло строго по плану. Кайл тяжело дышал, наблюдая за отражающейся на лице нациста мольбой. Тот хрипло прокашлялся, прежде чем прижаться взмокшим лбом к пистолету.       – Выстрели, – шепотом попросил Эрик.       – Ты знаешь, что нужно сделать.       Его брови изогнулись в отчаянии, прежде чем он склонился к ботинку, и слизал слюну.       – Продолжай.       Кайл приподнял кончик, заставляя Эрика лизать чистую подошву. Ему несказанно повезло, что ботинки были новыми, потому Кайл не давал ему останавливаться. Эрик самозабвенно вылизывал и без того блестящую кожу, ведь от этого буквально зависела его смерть. На это было противно смотреть, но какое-то изощренное удовлетворение отозвалось в груди Брофловски.       Эрик поднимался выше, проходясь по всей поверхности ботинка, после чего оставался мокрый след.       – Кайл… Пожалуйста, убей меня…              Пистолет был снят с предохранителя. Кончик языка коснулся дула, вкус железа сейчас был особо приятен.       – Прошу, – Эрик говорил шепотом, не отрывая взгляда от завороженных зеленых глаз.       – Умоляй меня лучше.              Палец лег на курок.              – Кайл, убей меня… Всади пулю в лоб.       – Ты сожалеешь?              Кайл смотрел в блестящие от накатывающих слез карие глаза.              – Нет. На этот вопрос он просто не мог соврать.       – Тогда я не могу убить тебя.              Кайл отстранился и подошел к столу. Развернув стул в сторону окна, он в последний раз посмотрел на Эрика.              – Молись на мое имя, пока будешь умирать.              Избитое лицо Эрика исказилось в немой панике, он испуганно крикнул Брофловски:              – Нет! Не смей!              Кайл сел устало на стул и на выдохе выстрелил себе в висок. Его тело повалилось на пол, оставляя Эрика медленно умирать в одиночестве.              – Вот это, девочки, по-настоящему непростая ситуация.       – Это правда… – В унисон согласились Венди и Бебе, оставляя победу за Хайди.