Late Night Bar

В Макиме крылась сила, характер которой всегда ускользал от Гуаньси. Как только ей казалось, что она вот-вот нащупает ее корни, ее ядро, саму ее суть, так та утекала сквозь пальцы, узкий просвет истины с грохотом захлопывался, а Гуаньси оставалась ни с чем. Может, дело в том, что не так уж она и старалась разглядеть Макиму как следует и не прилагала к тому достаточно усилий. У охотника на демонов есть дела поважнее, чем разгадывать секреты начальства. Но каждый раз, когда Макима поднимала на нее свои глаза, стойкий интерес начинал покалывать под кожей, и это напоминало навязчивый зуд, от которого непременно хотелось избавиться. Эти странные глаза, светлые, сияющие, как расплавленное золото, и цепкие, как тысяча гарпунов, не давали ей покоя. Что-то пряталось за их сдержанной внимательностью и отстраненной вежливостью, что-то чужое и нечитаемое. Поэтому она так не любила смотреть на Макиму и всегда первой отводила взгляд. А Макима умела подолгу глядеть очень прямо, почти не моргая, и тогда на поверхности склер проступал отблеск непознаваемой, инфернальной мощи. Может, все это Гуаньси просто казалось от усталости. Однако она привыкла прислушиваться к собственным ощущениям, и они обманывали ее крайне редко. Еще ощущения подсказывали, что Макима в чем-то превосходит ее, и дело даже не в более высокой должности. Еще одна неразгаданная тайна, которую можно было учуять лишь нутром. Было это и в жестах Макимы, прямых, простых, но все же притягивающих взгляд; в твердой, размеренной и почти бесшумной походке, в выверенно прямой спине и в спокойном, профессиональном и с тем вместе приветливом тоне. Гуаньси никому не говорила о своих размытых подозрениях, даже Кишибэ. Да и какое им должно быть дело, если Макима все равно ими не командует? В Токио никогда по-настоящему не бывает темно. Только-только сумерки спустятся с чернеющего неба, и за них тут же примутся уличные фонари, мигающие неоновые вывески, автомобильные фары, желтоватый свет слепых оконных глазниц — и станут жадно пожирать их, поглощать, растворять в себе, пока первые лучи рассвета не прикончат то, что осталось от бледнеющей ночной темноты. Зажигалка щелкнула, и дрожащий на ветру огонек вплелся в могучий монолит городского света. Это был свет цивилизации; должно быть, он горел так ярко, чтобы дарить людям обманчивое чувство безопасности и покоя. Свет был их искусственным богом. Сизый дым вился в сыром воздухе. Гуаньси спрятала зажигалку и, зажав в зубах сигарету, сложила руки на груди. Было зябко. Парой часов ранее прошел короткий дождь, и теперь черный асфальт глухо поблескивал какофонией городского света. Смена только-только кончилась, впереди ее ждали заслуженные выходные, так что спешить было некуда, а на улице, несмотря на влажную свежесть, было по-странному приятно. Пепел, потяжелев, сорвался с кончика сигареты и тут же улетел прочь, подхваченный слабым ветром. Сбоку послышались тихие шаги. Гуаньси даже не обернулась, когда они, приблизившись, замерли, а к ней обратились: — Можно? Это была Макима. Она остановилась на почтительном расстоянии от Гуаньси, но, заложив руки за спину, чуть наклонилась вперед. Гуаньси посмотрела на нее; ей показалось, будто бы Макима повела носом. Она вежливо улыбалась и, поймав чужое внимание, перевела взгляд на сигарету, а затем обратно. Гуаньси вынула из кармана пачку, раскрыла и протянула ей. Подцепив ноготками сигарету, Макима аккуратно вытянула ее, зажала меж губ и приблизилась к Гуаньси, чтобы прикурить. Та видела, что глаза ее, вобрав в себя блеклый огонек, сплавляющий кончики сигарет, почти засветились. Макима отстранилась и выпрямилась, а затем, глубоко вдохнув табачный дым, сдавленно кашлянула в кулак. Гуаньси задумчиво хмыкнула. — Не очень-то вы похожи на заядлого курильщика, — сказала она, только что-нибудь сказать, хотя неловкая тишина никогда не была для нее нестерпимой пыткой. Макима сдержанно, будто бы смущенно, улыбнулась и затянулась снова. На этот раз не закашлялась. — Обычно я курю только за выпивкой, — сказала она в свое оправдание. Гуаньси смерила ее внимательным взглядом. Макима щурилась и моргала, когда дым щипал ей глаза, но затем они, словно примагниченные, накрепко впились в ответ. Ощущение было такое, будто, удержав зрительный контакт достаточно долго, Макима способна прочесть не только все мысли, но и потаенные страхи, желания, добраться до самого ядра сознания и погрузиться в бессознательное, выудив оттуда такое, чего и сам о себе не знал. Наверное, все в руководстве внушают самые неуютные чувства. Если бы существовал демон-начальник, он был бы очень силен. Гуаньси выдохнула дым и взглянула вверх, зная, что где-то там, за красноватым эхом искусственного бога, мерцают звезды, и их холодные лучи теряются в атмосфере, чтобы никогда не достичь сетчатки по ту сторону ее глаза. — В последнее время довольно тихо, да? — тоже подняв голову, сказала Макима. — Вроде того, — Гуаньси поморщилась. — Мне это не нравится. Похоже на затишье перед бурей. — Похоже, — вдруг согласилась Макима. — Возможно, очень скоро нас ждут перемены. — Какие, например? — Трудно сказать, — повела плечом Макима. — Мне бы тоже хотелось знать. Гуаньси повернулась к ней. Зажав подушечками пальцев сигарету, Макима разглядывала, как тлеющий огонек сминал и испепелял табачное крошево. Не верилось, что она в самом деле ничего не знала. — Вам не обязательно расплачиваться со мной за сигарету разговорами о неопределенности будущего. — Знаю, — Макима вскинулась и приветливо улыбнулась ей, а затем сощурилась на какую-то полсекунды. — Выкладывайте, — вздохнула Гуаньси и затушила сигарету, — что вы от меня хотите. Макима тихонько посмеялась и стряхнула пепел. Пара серебристых пылинок осела и застряла в ее черном пальто. — Все, как мне и говорили: дело ценишь больше слова, особенно в собственном отношении. Мне это нравится. Может, поэтому я хочу, чтобы ты присоединилась к моему отряду. Я помогу оформить перевод. — Не поэтому ведь, — покосилась на нее Гуаньси и зашагала вниз по улице. — Не только поэтому, — Макима бросила потухшую на половине сигарету в урну и последовала за ней, уложив руки в карманы. — Мне нужны хорошие агенты; и не просто хорошие — лучшие. — В общебезе полно талантливых охотников. — Но не таких, как ты. В них нет… потенциала, который можно раскрыть. В отличие от тебя. Раскрыть потенциал, ну подумать только. — И зачем мне это? — Я могу многое предложить взамен. Гуаньси остановилась. Знала она, к чему все идет: начальство задумало какое-нибудь специальное подразделение для борьбы с особо опасными демонами, где рисковать собой придется вдвое больше, а времени, чтобы отдохнуть и привести мысли в порядок, будет вдвое меньше. — Не думаю, что вам есть, что мне предложить, — прежде, чем Макима успела бы возразить, она добавила, — я собираюсь в бар тут, за поворотом. — Могу я составить компанию? Она безразлично повела плечом. — Пожалуйста. Сбавив шаг, Гуаньси поравнялась с Макимой, раз уж на этот вечер от нее было не избавиться. — Дома не будут беспокоиться? — Меня никто не ждет дома, — Гуаньси резко свернула на повороте, и Макима, не успев затормозить, ткнулась ей в плечо. — Извините. В охотники не идут те, кто мечтает обзавестись семьей. Разве нет? — Ничего, — наконец, обнаружив на пальто пепел, Макима стряхнула его и повернула следом. — Это правда. Хотя, уверена, многие задумываются о семье. Чтобы избавиться от чувства одиночества в собственном доме. Разве нет? — Не знаю, — она пожала плечами. Для нее поиск отношений всегда усложнялся достаточным количеством отягчающих обстоятельств, чтобы махнуть рукой и довольствоваться жизнью в том виде, который ей был доступен. Бороться с одиночеством, когда терпеть его было невыносимо, приходилось радикально: брать сверхурочные. — И вы задумываетесь? — Время от времени, — золотистые глаза, обращенные к ней, снова замерцали. Так ярко, что в пору было зажмурится. — Но у меня едва хватает времени на себя, что уж говорить о семье. Гуаньси не ответила. Этим вечером времени у Макимы, кажется, времени было вдоволь. Перед ними асфальт проваливался в лестничный проем, и, спустившись, они оказались перед баром. Гуаньси придержала дверь, пропуская Макиму в местечко, которое было в самый раз для нее с Кишибэ, но никак не подходило столь важным шишкам; не солидно. — Здесь хорошее пиво? — осведомилась Макима, стягивая пальто с плеч. Гуаньси помогла ей, почтительным жестом приподняв пальто за ворот, и уловила слабый запах ее парфюма. Странный, тяжеловатый, словно бы совсем не женский. — Самое паршивое в городе. — Вот как, — кажется, Макима расстроилась и растерянно оглядела зал, как будто не совсем понимала, как тут оказалась. Помещение было длинным и узким, таким, что столики тянулись только в один ряд, прижимаясь к голой бетонной стене, чтобы оставалось место для прохода. Дальше, за стойкой, ненамного расширялся второй зал, и там сгущался самый настоящий ночной мрак. Зато здесь было тепло, дешево, всегда малолюдно, а работал бар почти до самого рассвета. Когда они уселись за столик недалеко от выхода, бармен выплыл из тусклого неонового освещения над стойкой, чтобы принять заказ. — Как обычно, — вместо приветствия бросила Гуаньси, и бармен понятливо кивнул, а следом перевел взгляд на Макиму. Та задумалась только на пару секунд. — Мне то же самое. — Рискованно, — хмыкнула Гуаньси и подвинула пепельницу с середины столика поближе, прежде чем достать табак и закурить. — Доверюсь твоему вкусу. Сигареты у тебя неплохие, — Макима испытующе посмотрела на нее. — Можно еще одну? Гуаньси развернула к ней свою сигарету фильтром вперед и протянула. — Вы же снова все не выкурите. А у меня осталось мало. Макима приняла сигарету и от души затянулась. Дым она выдыхала долго и, кажется, с искренним удовольствием. Сигарета вернулась в руки Гуаньси, и даже в приглушенном свете на фильтре был заметен бледный след розоватой помады. На вкус она оказалась как карамель. — Я полагала, что оклада охотника на демонов должно хватать на сигареты, — сказала Макима без тени упрека, едкости или сарказма. — Треть уходит на табак, еще треть на выпивку, — вздохнула Гуаньси и все же отдала ей сигарету, вытянув из пачки новую, — и на остальное нужно как-то жить. Принесли саке в стеклянной фабричной бутылке и рюмки. Макима повела бровью, но эта ее вежливая, чуть любопытная улыбка все еще трогала тонкие губы. — А саке здесь лучше пива, значит? — только теперь в голосе прозвучало что-то вроде беззлобной усмешки. — Как будто пьешь бензин, — ответила Гуаньси и разлила спиртное по рюмкам. Они выпили. Гуаньси громко фыркнула, а Макима даже не поморщилась, только ненадолго прикрыла глаза и затянулась. Рюмки наполнились снова. Саке в них напоминало мутноватый взгляд мертвеца. — Знаешь, меня беспокоит, что наши агенты не могут позволить себе выпивку лучшего качества, — задумчиво начала Макима, покачивая рюмку так, что саке стекало к самому ее краю, но не проливалось, — но в своем отряде я могу гарантировать тебе лучшую зарплату. — Моя меня устраивает. — Устраивает? — Да, — Гуаньси пожала плечами и откинулась на спинку дивана, обитого потертым кожзамом. — Кроме шуток, платят-то на самом деле прилично. Лучше, чем частникам. — Поэтому ты решила работать на департамент? Раньше же ты была частным охотником. — Вам и это известно? На самом деле Гуаньси ничего не решала. Правительство поставило ее перед дилеммой: стать гончим псом общебеза и дальше заниматься своим делом, или этих самых псов спустят на нее саму. Участь добычи ничуть ее не привлекала, так что пришлось выбрать меньшее из зол. Макима улыбнулась ей, склонив голову набок. Розовато-сиреневый свет диодов растекся по ее волосам всполохами северного сияния. Обе затушили истлевшие сигареты, и стена из дыма развеялась меж ними. — Не поэтому. Я просто хотела дальше выполнять свою работу. — Так нравится охотиться на демонов? Гуаньси пожала плечами. — Это непыльно. — Твои коллеги не сказали бы, что сражаться с демонами — это непыльно. — Демоны — это ерунда. Головная боль начинается, когда приходится работать с людьми. Вот за такое я бы попросила и премию, и надбавку. Макима тихо засмеялась, прикрыв рот поднятой рюмкой, и неспешно осушила ее. Гуаньси последовала ее примеру. — Ты действительно очень необычная. Не такая, как другие охотники. — Просто более живучая. Взгляд Макимы метнулся в сторону, куда-то за спину Гуаньси, когда та потянулась, чтобы вновь наполнить рюмки, но сделать этого не удалось: ее руку накрыла чужая. Гуаньси растерянно моргнула, уставившись сначала на сжимающие ее пальцы, а затем на Макиму, которая совсем не изменилась в лице. — Подождем немного. Я не привыкла так быстро пить. Гуаньси не стала спорить. Их руки так и остались на столе, но Макима больше ее не держала, только водила по кисти самыми кончиками пальцев, оглаживая острые костяшки и следя длину каждой из фаланг. Прикосновение было теплым, невесомым и почти щекотным, и что-то внутри не давало одернуть руку. Гуаньси даже не обнаружила в себе желание это сделать. Вдруг послышались шаги. Знакомые, грузные и неторопливые, но не совсем медлительные. Гуаньси не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто направился к их столику. Кишибэ пересек зал и остановился рядом. Вид у него был привычно нетрезвым, но он твердо держался на ногах. Свежий шрам рассекал щеку; у него еще даже не сняли швы. Видимо, он сидел в зале за стойкой, там, в темноте, поэтому они его не заметили, когда входили. Макима не отняла руки, только с деловой улыбкой подняла на Кишибэ взгляд. Он смотрел на Гуаньси. — Ну дела. Не знал, что ты водишься с начальством. — А я не знала, что у тебя кончился больничный. Паршивая выпивка вымыла из тебя не только остатки разума, но и манер? — Извините, — Кишибэ сделал шаг назад и неровно, но почтительно — впрочем, не от всего сердца, — поклонился Макиме. — Добрый вечер, Макима-сан. Что вы забыли в этой дыре? — Уговариваю Гуаньси начать работать под моим руководством. — А, вот оно что. Занимательные у вас методы, — Кишибэ опустил многозначительный взгляд на их ладони, а затем на Гуаньси. — И как, получается? Гуаньси отвернулась. — Я работаю над этим, — Макима улыбнулась с теплым дружелюбием, но даже его не хватило, чтобы растопить лед в сердце Кишибэ. Он вновь обратился к Гуаньси. — Тогда ясно, чего от тебя даже звонка не дождаться. — Из-за того, что ты загремел в больницу, мне пришлось работать вдвое больше, — Гуаньси вдруг ощутила нарастающее раздражение, вскипевшее едва ли не до праведного возмущения. Хотелось поскорее от него отделаться, — тем более, я не припомню в моем контракте обязанность отзваниваться тебе каждый вечер, пока ты не на службе. Вероятно, Кишибэ планировал съязвить, но Гуаньси не позволила случиться непоправимому: этот придурок еще спасибо скажет ей за то, что она заткнула его перед начальством прежде, чем он наговорит на штраф и последующее увольнение. — Кишибэ, иди домой и протрезвей прежде, чем захочешь высказаться. У меня нет настроения слушать твое пьяное нытье. Кишибэ как-то подобрался, приосанился, словно готовился к нападению, но, резко выдохнув и выдвинув вперед плечи, направился прочь. Макима обернулась, чтобы проследить за ним до самого выхода. Гуаньси вытянула свою руку из-под ее пальцев и все же наполнила рюмки; свою она прикончила немедленно. — Кажется, он не был рад нас встретить. — Ревнует меня, — отмахнулась Гуаньси. — И сам знает, что у него нет никакого права ревновать, потому злится. — Ревнует? — взгляд Макимы сверкнул любопытством, и она уперлась локтем о стол, чтобы уложить подбородок на ладонь. Время от времени она медлительно смеживала веки, моргая, словно кошка. Кажется, тепло и алкоголь ее разморили. — Ко мне? — Ко всем женщинам, — она поморщилась и передернулась, как от холода. Грудь сковало легкое омерзение: отчего-то ей стало неловко и за Кишибэ, и из-за причин его пьяных выходок. Ничего толком сказать он не успел, но даже Гуаньси, со скрипом держащаяся субординации, не позволяла себе забывать про покорность перед начальством; даже если они не отчитывались Макиме напрямую. А Макима, кажется, вовсе не была смущена. — Неприятно это, должно быть. — Порой раздражает. Он упрям и до сих пор верит, что если повторять мне признания в любви как минимум трижды за день, то я поддамся… — Гуаньси вывела в воздухе какой-то жест, надеясь, что он красноречивее, чем слова, опишет ее мысли, — его чарам. Алкоголь развязал ей язык; плохо дело. Незачем Макиме выслушивать ее жалобы на нерадивого напарника, у них же тут не дружеские посиделки. Однако в ответ послышался тихий, добродушный смешок. — Сердцу не прикажешь. Но ему не в чем тебя винить. И тебе себя — тоже. — Даже не думала. У меня есть дела поважнее, чем взваливать на себя ответственность за чувства всяких придурков. — Мне нравится этот подход, — Макима склонила голову набок и задержала на Гуаньси мягкий взгляд. Слишком, пожалуй, мягкий. — Но я слышала, вы неплохо ладите. Гуаньси пялилась на тонкие пальцы, касания которых еще раздавались в теле неугасшим эхом. Макима заметила это, ласково сощурилась и вытянула кисть на середину стола, приглашающе развернув ее ладонью вверх. Должно быть, это все выпивка: иначе почему же все внутри вспыхнуло за миг, как неистово вспыхивает пламя спички на разлитом горючем? Приглашение не осталось без ответа. Помедлив, Гуаньси коснулась середины ее ладони. Мягкая кожа, за которой наверняка как следует ухаживают; тонкое запястье, которое легко обнять, чувствуя, как под пальцами пульсирует голубоватая сеточка вен. Сердцебиение у Макимы было размеренным и спокойным. Даже слишком для человека, который, по ее словам, не привык так быстро пить. — Мы, можно сказать, друзья. Несмотря ни на что. Паршиво, если отношения с напарником неважные. — Так это благодаря тебе он так долго продержался в охотниках? Печальная правда, но почти все, отслужив вполовину меньше, чем он, либо уходили на гражданку, либо погибали при исполнении. — Не думайте, что я его опекаю. Но, если честно, я сама еще не поняла, что его так отличает от других. Иногда кажется, что он действительно талантлив, а иногда — что по-идиотски везуч. Иногда — что совершенно безумен. — Тебе не хочется оставлять его? Сопротивление сжалось в Гуаньси тугой пружиной; отчасти это было так, но лишь отчасти. Другое — неясное, подсознательное, инстинктивное, которому никак не получалось подобрать названия, — упиралось куда сильнее. — Может быть. — Он бы пошел, если бы я пригласила его тоже? — Сомневаюсь. — Вот как, — Макима вздохнула и осторожно выпутала свою ладонь, чтобы подлить кончающееся саке. Гуаньси оставила руку на месте, но Макима только подвинула к ней рюмку, — значит, дело в нем. Гуаньси выпила и неловко уложила руки на колени; теперь их было решительно некуда деть. Как, впрочем, и взгляд. — Нет. — Тогда в чем? Золотистые глаза вновь сверкали. Слишком трезво для кого-то, кто осушил полбутылки саке. Гуаньси сдержала желание поежиться от этого взгляда. Так странно: только минутой ранее она ощущала ласковое тепло чужой кожи, а теперь ее обдало студеным морозом пристального внимания. Губы у Макимы были плотно сомкнуты, от улыбки осталась только бледная тень. Вот в этом. — Просто не хочу. Мне нравится там, где я сейчас. — И мне совсем нечего предложить тебе? — Боюсь, что нет. Макима выглядела раздосадованной и напряженной. Вся легкость жестов стала какой-то натянутой и искусственной, когда она разливала последние порции саке. Бутылка опустела. Гуаньси немедленно выпила и со стуком поставила рюмку на стол. Хотелось закурить, но так сигареты кончатся прежде, чем откроются ближайшие магазинчики с табаком. Она не смотрела на Макиму, но чувствовала на себе взгляд ее странных глаз, и ей хотелось стряхнуть его с плеч, как липкую паутину. Не от внимания ей стало так неуютно, но от того, что крылось за ним. Эта странная сила, которая, оказывается, не только пряталась по ту сторону зрачков, но и тянулась к ней невидимыми руками, и чужие неясные намерения вынуждали отшатываться от них, опасаясь за свою свободу. Но вдруг Макима стала прежней. Она расслабилась, сгрузила локти на стол и оперлась на них, поглядывая в сторону барной стойки. — Не заказать ли нам еще?.. — Мне хватит на сегодня, — все еще шокированная такой переменой настроения, отозвалась Гуаньси. — Тогда ладно, — Макима поднялась, разгладив складки на брюках, и прошагала к стойке, чтобы расплатиться прежде, чем Гуаньси успела среагировать. Словно завороженная, она помогла Макиме надеть пальто, и опомнилась, только когда влажный воздух вновь наполнил легкие, сбивая опьянение на пару градусов. Красноватая дымка еще заволакивала небо, но асфальт подсох и больше не блестел. Стало интересно, добрался ли до дома Кишибэ, или завернул по дороге в другой бар. — Там такси ниже по улице, вон, стоит, — Макима кивнула куда-то вперед, и Гуаньси присмотрелась к машине, притаившейся у тротуара и готовой подхватить загулявшихся пассажиров. Они пошли к такси. Макима шагала чуть впереди, ни в одном ее жесте не угадывалось и намека на опьянение. Гуаньси то и дело бросала на нее взгляды, словно в любую минуту она могла сделать что-то непредсказуемое и непременно ужасное. Ощущение пропало, только когда она осторожно постучала в окно у водительского сидения. — Поехали, — сказала она Гуаньси с прежней дружелюбной улыбкой и уселась в автомобиль. — Куда вам? — не оборачиваясь, спросил водитель, когда они пристегнулись. Макима назвала адрес. — Мне дальше, — сказала Гуаньси, и водитель тронулся. Асфальт глухо зашуршал под колесами, мотор утробно урчал. Свет по ту сторону стекла стал стекаться в резкие штрихи, которые слепили глаза. Вдруг Макима засуетилась, стала хлопать себя по карманам сначала пальто, потом брюк. — Вот же ведь. Кажется, оставила ключи от квартиры в офисе. Водитель сбавил скорость и прислушался, выжидая. — Тогда можете переночевать у меня, — сдержав вздох, ответила Гуаньси. — Только если не доставлю неудобств. — Никаких, — она назвала адрес. С адресом Макимы они сделали бы значительный крюк, так что дорога заняла меньше ожидаемого времени. Гуаньси отвернулась к окну и смотрела, как росчерки начинали приобретать прежние формы. Она прекрасно осознавала причины острого интереса к ее персоне. Немногие в общебезе знали о ее природе, но Макима, кажется, была осведомлена лучше большинства. Если ей в самом деле хотелось собрать какой-то особый отряд, то наличие Гуаньси могло обеспечить более половины успеха ее затеи. Если бы начальство перевело ее под командование кого угодно еще, она бы ни на секунду не задумалась бы о том, чтобы воспротивиться. Но Макима… Гуаньси украдкой взглянула на нее. Она сидела неподвижно, тоже отвернувшись к окну и скучающе склонив голову, и в ее расслабленной позе не было ни грамма угрозы. Показалось, что все прежние ощущения — продукт странной паранойи, не имеющий ничего общего с реальным положением дел. Так и в самом деле, почему нет? Потому что ей показалось, что в Макиме поселилось необъяснимое зло? Ну не смешно ли? Она снова не успела расплатиться. Приняв решение не оправдываться перед Макимой за возможный беспорядок, Гуаньси повела ее свою в квартиру. — Я постелю вам в спальне и устроюсь на диване, — сказала она, запирая дверь. — Совсем не стоит, — рассеянно улыбнулась Макима, присматриваясь, куда бы повесить пальто, а затем замялась, как-то неловко взглянув на Гуаньси. — Ни к чему такие хлопоты. Я бы только попросила последнюю сигарету. Она оказалась исключительно права: в пачке остались только две. — Я не курю в квартире, — сказала Гуаньси, ведя Макиму в спальню, и кивнула на балкон. Зря они сняли верхнюю одежду: на улице все еще было зябко. Гуаньси дала закурить Макиме и следом закурила сама. Взлохмаченные нервы улеглись, прежние тревоги стихли, и все вдруг стало легковесно, как табачный дым, растворяющийся в сырой прохладе. Хотелось привычно опереться о балюстраду, но та была полностью из металла, и мерзнуть сильнее не хотелось. Некоторое время они провели в молчании, пока что-то сгущалось там, на горизонте, и стало ясно, что вот-вот займется рассвет и станет гнать неуверенные сумерки прочь, пока они не сбегут на запад до следующего вечера. Вдруг Макима притерлась к ней, плечом к плечу; холодно, решила Гуаньси. — Ты думаешь, что понимаешь, почему я так хочу тебя к себе в отряд, — голос был негромким и тонул в облачках пара, срывающихся с губ, — но я сомневаюсь, что это правда так. — Разве? — Гуаньси наклонила голову, чтобы взглянуть на Макиму. Она была так близко, что можно было только немного потянуться и коснуться кончиком носа ее виска. — Я не человек. И не демон. Вам это известно. И вам это подходит. О чем тут еще говорить? — Ты права только отчасти, — Макима потушила сигарету о стоящую тут, на балюстраде, пепельницу, и вдруг скользнула вперед, вплотную вжавшись в Гуаньси и вскинув к ней взгляд широко распахнутых глаз. Они горели так, как не горит зарница в самые ясные дни. Гуаньси обнаружила, что не может пошевелиться. От неожиданности она выронила сигарету, и та, стукнувшись о край балкона, полетела вниз на сухой асфальт. — Но лишь отчасти. Ты прямолинейная. Макима сделала шаг, и Гуаньси пришлось попятиться. Цепкие пальцы впились в сгибы ее локтей. — Свободолюбивая. Вместе они переступили порог спальни. Макима, кажется, вообще забыла, что нужно моргать. Гуаньси, впрочем, тоже. — Неподатливая. Гуаньси уперлась голенями в край постели. Рывком Макима усадила ее и взобралась на колени, а затем настойчиво надавила на плечи, и пришлось откинуться на спину. Руки бессильно улеглись над головой, признаваясь в своей безоружности. — Я люблю таких, — усевшись на ее бедра, Макима ослабила собственный галстук и медленно наклонилась к Гуаньси, пока ее ладонь вела от низа живота по груди до самого ворота, ловко расправляясь с пуговицами. Наконец удалось различить ее запах: кисловатый, не то как у палых листьев, не то как у свежего среза бамбука. Гуаньси вдохнула глубже и смежила веки, когда ощутила у виска чужое дыхание и ровный, вкрадчивый голос, — таких приятнее всего покорять. Прохлада кралась через раскрытую балконную дверь, но Гуаньси совсем этого не чувствовала. Ее объял живой, бушующий жар Макимы, и в ней самой все полыхало так, что воздух кругом них становился раскаленным. Мягкие руки, прежде ласкавшие ее кожу, теперь накрепко прижимали ее к постели. Макима водила кончиком носа по ее шее так, словно выбирала, куда повкуснее будет впиться клыками, разрывая нежную плоть. Она отстранилась, так этого и не сделав, и вновь взглянула на Гуаньси, и та понятия не имела, что плескалось глубоко на их черном дне, куда не достает свет. На поверхность всплывали только пылкое предвкушение, желание и непоколебимая решимость, которой нечего было противопоставить. Только легкая, будто бы рассеянная улыбка смягчала впечатление. Макима уложила обе ладони на щеки Гуаньси. — Я хочу тебя себе, всю без остатка. И поцеловала, порывисто, горячо, жадно кусаясь, и губы у нее в самом деле отдавали карамелью.

***

Гуаньси села на постели, едва отдышавшись. Бледный рассвет растекся по комнате, и Макима откинулась на спину, подставляясь холодным серебристым лучам. Какое-то время она просто лежала, прикрыв глаза, ее грудь высоко и мерно вздымалась, а припухшие от поцелуев губы замерли в блаженной улыбке. Затем она разомкнула их и тихо выдохнула: — Иди ко мне. Гуаньси послушалась и вернулась в остывающие объятия Макимы, осторожно прижимая ее к своей груди и поглаживая по голове. Без маски официального дресс-кода и строгого пальто она казалась совсем маленькой, почти хрупкой. И как только на таких плечах, нежных, как бархат, могло лежать столько власти? — Гуаньси, — ее голос потерял прежнюю усталую расслабленность. Он стал четким и неестественно ровным, — будь хорошей девочкой и иди ко мне. Она моргнула и почти перестала дышать. Во рту ощутилась горечь. Как только она могла говорить об этом, когда они только что… — Я могу дать все, что тебе нужно, — голос вновь смягчился, стал ласковым, и Макима подняла голову, заглядывая Гуаньси в лицо и оплетая ее нежными объятиями. — Тепло. Спасение от одиночества. Любовь. Ложь; такая же красивая и сладкая, как Макима и ее поцелуи, и испивать ее было так же приятно, как отравленное вино. Гуаньси не опускала глаз. Она знала, что если посмотрит на нее, то все будет кончено. — Каждое утро может быть таким. Она не ответила. Ощущение было такое, будто для Макимы это просто сделка, где каждому нужно попирать одни свои интересы, чтобы реализовать другие. — Ты пытаешься купить меня за хороший секс, — вздохнув, подытожила Гуаньси. Волосы под ее пальцами были мягкими и шелковистыми. Кожа, прижимающаяся к ее коже, — теплой, нежной и гладкой. Губы, выдыхающие ложь, умели выдыхать красивые, сдавленные стоны. Это была хорошая сделка, и Макима это знала. — Посмотри на меня, Гуаньси. Вздохнув, она послушалась. Макима ласково улыбнулась и уложила ладонь на ее щеку, осторожно поглаживая. Золотистые глаза смотрели на нее неотрывно, открыто и честно, и, будь в ее объятиях кто угодно другой, Гуаньси решила бы, что в нее крепко влюбились. Ей захотелось поцеловать Макиму вновь. А потом захочется еще. И снова. И снова. Она стиснула зубы, и Макима, словно прочитав ее мысли, чувственно коснулась ее губ своими. Сердце сжалось от невыносимой боли. Поцелуй замер, а затем стал живее, расцвел, углубился, и дыхание сбилось. Гуаньси вновь медленно плавилась, чувствуя, как жжется чужая кожа. Если не сжать пальцами мягкие бедра, если не притереться к груди крепче, если не целовать искусанную шею, то жжение станет нестерпимым. Макима прервала поцелуй, но не отстранилась, так что Гуаньси чувствовала на губах ее горячее дыхание. — Вот видишь. Совсем не трудно. — Да. — Ты моя, Гуаньси. — Да. Мягко сощурившись, Макима теснее прильнула к ней. — Это будет началом чего-то нового, — тихо сказала она в чужую шею. Или началом конца.