Тепло в холодном городе

Проблема была в том, что Рийар не мог ей соврать. Эта мысль впервые пришла к нему с холодным, отрезвляющим удивлением. Он не мог схитрить, исказить, утаить — не мог притвориться кем-то, кем не был. Айриния чувствовала его эмоции так же ясно, как он чувствовал ее. И ему это не нравилось. Он всегда был мастером притворства. Манипулировал, путал, очаровывал. Слова, жесты, взгляды — он обращался с ними так же ловко, как с клинком, и всегда оставался недосягаемым. Он мог говорить женщине одно, чувствовать другое, делать третье, и никто никогда не знал, что на самом деле у него на душе. Но не с Айринией. Она знала. Она читала его эмоции, как открытую книгу, и это было... Рийар сжал зубы, пытаясь подобрать слово. Дискомфортно. Пугающе. Слишком честно. Он никогда не был честен, не был откровенен, не был искренен — никто не мог оценить и понять его-настоящего, и он привык демонстрировать неуязвимую маску, которая играла с людьми, не допуская их в свою душу. И только теперь, когда у него не осталось выбора, он вдруг понял, как мало в его жизни было моментов, когда он был собой. Не тем Рийаром, которого он показывал окружающим — дерзким, уверенным, недоступным. Не тем Рийаром, которого все привыкли видеть — сильным, насмешливым, презирающим опасность и чужие чувства. А просто собой. Без масок, без уловок, без привычной игры. И впервые в жизни он оказался в положении, когда не мог убежать, не мог отвернуться, не мог скрыться за легкой ухмылкой или лукавой насмешкой. Айриния видела его насквозь, видела его-настоящего! И она не отвернулась. Эта мысль беспокоила. Задевала. Вызывала непривычное волнение, отравленное пакостной жалобной надеждой. Рийар резко выдохнул и запустил руку в волосы, встряхивая головой. Возвращаться домой ему не хотелось, но выбора не было. Он не чувствовал этот дом как свой с тех пор, как в нем появился Леон. Вне зависимости от любых обстоятельств, этот дом стал домом Леона — а значит, перестал быть домой Рийара. Это не могло быть одновременно. Но возвращаться пришлось, и робкая надежда на то, что брат уже ушел к себе, не оправдалась: он сидел в гостиной и сразу заметил возвращение Рийара. — Я завтра рано. — Голос брата был сух, но небрежен, как всегда. "Ты сегодня поздно" — привычно перевел Рийар. Леон сидел за столом в гостиной, ровной спиной выражая предельную собранность. Листы документов лежали перед ним аккуратной стопкой, чашка с чаем стояла чуть в стороне, на специальной подставке. Ложечка, которой нужно было размешать чай, лежала отдельно на блюдце. Слишком спокойно. Слишком выверено. Слишком по-леоновски. Рийара передернуло. Он чувствовал эту тихую рабочую атмосферу, слишком напряженную, слишком липкую, словно удушливый туман. Он знал этот взгляд Леона: сдержанный, внимательный. Пробирающий под кожу, вытягивающий из тебя все, что ты не хотел показывать. Рийар не показывал. Рийар улыбнулся — небрежно, легкомысленно, так, как улыбался всегда, когда скрывал раздражение. — Поздно? Разве у нас есть комендантский час? Леон не оторвал взгляда от бумаг: — От меня стоит вывести. "Для тебя не мешало бы ввести". Как же надоело! Рийар склонил голову, деланно удивившись. — В самом деле? — Он прошел к шкафу, достал первую попавшуюся книгу и резким движением швырнул ее на стол, пытаясь нарушить ровный рабочий порядок на нем, но Леон даже не вздрогнул. — С чего бы такая честь? — Рад нагребать это, то я забираю, — спокойно ответил Леон, не отрываясь от чтения документа. — Потому что я не самостоятельно закончил задавать твои слова? Пауза. Потребовалось время, чтобы понять: "Надоело разгребать то, что ты воротишь. Почему бы тебе самому не начать отвечать за свои поступки?" Рийар пнул книгу по столу, спрятав за этим движением желание зарычать. Леон не знал. Он не мог знать! Но что-то он все-таки чувствовал. Рийар облокотился на край стола, лениво покручивая ложечку от чайной чашки Леона в пальцах. — Думаешь, я не могу сам разгрести последствия своих поступков? — в голосе Рийара зазвучала легкая усмешка. — Ты знаешь, — Леон наконец поднял голову, его взгляд был острый, сосредоточенный, — чтобы я разрушил кого-либо, за кого не боюсь молчать. "Я думаю, что ты натворил что-то, о чем боишься рассказать" — прошиб Рийара холодный пот. Он замер. Не внешне — внешне он остался таким же легким, беспечным, безразличным. Но внутри зашлось что-то горячее, острое, разрывающее, что он пытался втиснуть и впихнуть в рамки холодного безразличия. Леон чувствовал. Еще не знал, но уже догадывался. Рийар опустил взгляд на ложечку, улыбаясь чуть шире, чуть непринужденнее. — Боюсь? — Он сделал паузу, растягивая мгновение. — Интересное предположение. Леон откинулся на спинку кресла, продолжая смотреть на него — холодно, пристально, препарируя его этим взглядом на части. — А я согласился. "Но ты не опроверг". Рийар застыл. Проклятый откат на лицемерие! Он перестал замечать сам за собой, что из него не лезет обычная привычная ложь, и что он вместо холодной и спокойной лжи начал юлить и уклоняться от прямых слов! Леон, проклятый Леон, конечно, сразу это заметил! В расчетливом внимательном взгляде Леона появилось что-то опасное. Что-то, что означало — он не остановится. Он найдет. Он выяснит. Рийар почувствовал страх. Внутри взвилась змея паники — мгновенной, бессмысленной, рефлекторной. Он не даст себя раскрыть! Он не допустит, чтобы Леон увидел все! Плевать он хотел на все откаты на свете, но в этой игре он не проиграет, никогда! — Не старайся, братец. — Он резко откинул ложечку по столешнице и встал. — Ты сам себя накручиваешь. Леон сдержанно пожал плечами и вернулся к своему документу. Но он не поверил. Рийар чувствовал это кожей, всем свои существом. Это только вопрос времени, когда Леон докопается до правды. Леон узнает все. Это неизбежно Рийар глубоко вздохнул, выдавил легкую, беззаботную улыбку, встал и отступил к двери: — Ну, если допрос окончен, я пойду. Леон не ответил. Только проводил его взглядом. И Рийар почувствовал, как в этом взгляде что-то щелкнуло. Как будто Леон уже все понял. Как будто он уже знал, что будет искать, уже шел по следу. Дверь в комнату захлопнулась за спиной Рийара, но не защитила его от этого острого взгляда. Дверь закрылась — а взгляд, взгляд все еще жег спину. Рийар сделал шаг вперед, остановился. Сделал еще один. Замер. Комната вокруг будто сжалась. Не привычное, безопасное пространство, а замкнутая клетка, где стены давят, а воздух липнет к коже. Он медленно провел рукой по лицу, по глазам, по вискам, надеясь, что это как-то поможет собраться. Не помогло. Перед глазами все плыло. Как всегда. Он привык. Привык к тому, что мир перевернут. Привык к тому, что шаги всегда отдают под потолком, что чай всегда стекает вверх, что столешница кажется подвешенной в воздухе, а сам он — подвешенным над бездной. Он научился с этим жить, научился не показывать, что все вокруг — чужое, непривычное, искривленное. Но привыкнуть не значило смириться. Он бросил плащ на кровать, и с раздражением заметил, что руки у него дрожат. Рийар сжал пальцы в кулак, подавляя раздражение, затем разжал. Сделал глубокий вдох. Он подошел к столику, налил себе воды из графина. Секунду смотрел, как тонкая струя наполняет стекло, слишком прозрачная, слишком правильная, и вдруг почувствовал ненависть. К воде. К стеклу. К Леону. К себе. К этому проклятому артефакту. Он поставил стакан на стол слишком резко, так, что вода плеснула на пальцы. Рука дрогнула — не из-за воды, из-за всего. Из-за Леона, который уже догадался, хотя сам еще не понял суть своей догадки. Из-за Айринии, которая видела его насквозь и сердцем знала все его секреты, еще не зная их. Из-за сотни откатов, грызущих его изнутри, ползущих по нервам, по венам, по глазам, по слуху, по чертовой реальности, которую он не мог воспринимать, как нормальные люди. И из-за пустого, бесполезного артефакта, который должен был исправить это. Рийар взял стакан, сделал глоток. Вода была ледяной, но он не почувствовал холода. Откат. Он сощурился, поставил стакан обратно. На губах и во рту осталась странная, пустая сухость — как будто и не пил. Очередной проклятый откат! Он сжал виски, закрыл глаза, но от этого стало только хуже. Все еще вверх ногами. Все еще не так. Все еще невыносимо. Он не знал, что делать. Украсть артефакт было несложно. Спланировать побег, обойти ловушки, перехватить поставку — все это было математикой. Логикой. Планом. А дальше? Он даже не сразу понял, когда именно дальше упало в бездну. Когда он сломался? Когда впервые взял в руки этот артефакт и понял, что он пуст? Когда почувствовал эмоции Айринии и осознал, что теперь кто-то в этом мире знает, насколько он сломан? Или когда взглянул в глаза Леону и понял, что тот начинает догадываться? Рийар открыл глаза, медленно выдохнул. Леон все поймет. Не сейчас, но скоро. Он это знал, он был уверен в этом как в непреложном законе мироздания. Леон всегда доводит дела до конца. И когда он узнает все… Что тогда? Рийар медленно провел пальцем по кромке стола. Бежать? Ему некуда бежать. Прятаться? Всю жизнь проторчать в какой-то дыре, недоступной магии? А если… А если просто сдаться? Мысль ударила резко, обжигающе. Рийар даже не понял, как она проникла в голову. Он никогда не сдавался! Никогда! И все же сейчас… Он сжал край стола так, что побелели костяшки. Он не видел выхода. Что делать? Как дальше жить? Как… Рийар тряхнул головой, разгоняя мысли. Он разберется, он найдет решение, он выкрутится! Он всегда, всегда выкручивается! Выкрутится и тут! Рийар шагнул к кровати и резко сел, сцепив пальцы, будто удерживая что-то внутри, что-то хрупкое, готовое рассыпаться при малейшем движении. Он глубоко вдохнул, но воздух будто не доходил до легких, застревал где-то в груди, мешался с пустотой, которая разрасталась внутри, оставляя после себя тупую, глухую тяжесть. Все шло не так. Все давно пошло не так, но если раньше он мог держать ситуацию в руках, направлять ее, заставлять играть по своим правилам, то теперь все было иначе. Теперь он был словно загнан в угол, окруженный слишком многими неизвестными, слишком многими угрозами, сжимавшимися вокруг, как стальные обручи. Он обхватил голову руками, закрывая лицо ладонями, надеясь, что темнота хоть немного сгладит беспорядочные мысли, но внутри только сильнее разрастался этот гул, эта тяжелая, невыносимая мешанина эмоций, которые он привык игнорировать, не давать им власти над собой. Сейчас же это было невозможно. Они разрастались, пульсировали под кожей, внутри ребер, заставляя его возвращаться к одному и тому же кругу вопросов: что делать дальше? Как быть? Куда идти, если любой путь ведет в пропасть? Артефакт, ради которого он пошел на этот риск, оказался пустышкой. Просто кусок дорогого хлама, не имеющий силы, не способный исправить то, что творилось с ним. Он не знал, надеялся ли он на это по-настоящему, но сейчас, когда он держал в руках только пустоту, ему казалось, что единственная ниточка, связывавшая его с будущим, оборвалась. Будущего не было. Была только эта ночь, наполненная сжимающим горло отчаянием и пониманием, что он сломался окончательно. Он привык скрывать это, привык прятать за масками, но теперь не мог. Теперь Айриния слышала его так же ясно, как если бы он говорил всю правду без изъятия. Она знала, что происходит у него внутри. И от этого хотелось бежать еще сильнее. Но было некуда. И Леон. Рийар устало выдохнул, поднял голову, устремив взгляд в потолок, который раскачивался в его восприятии, словно зыбкая водная гладь. Леон чувствовал что-то, подозревал. Они никогда не были близки, но всегда читали друг друга слишком хорошо. Леон не мог пока понять всей картины, но он был достаточно упрям, чтобы продолжать копать, пока не доберется до сути. И это пугало. Не сам факт разоблачения — нет, скорее, та неизбежность, с которой брат шаг за шагом двигался в этом направлении, не зная, что найдет в конце. Рийар хотел бы сказать, что ему все равно. Что он не заботится о том, как Леон отреагирует, как посмотрит, что скажет. Но это было бы ложью. От одной только мысли, что тот поймет, каким он был идиотом, что сам загнал себя в ловушку, что ошибся так, как еще не ошибался никогда, внутри все сжималось. А Леон поймет. Он сложит все кусочки вместе. И тогда что? Рийар нервно провел рукой по волосам, вновь вцепился пальцами в край стола, будто это могло дать ему хоть какую-то опору. Не знал. Он не знал, что будет потом. Что ему остается. Какой у него есть выход. Выхода не было. Не в этот раз.