Тепло в холодном городе

Рийар сосредоточенно осматривал тренировочную площадку, скрестив руки на груди. Его отряд был в полном составе и отрабатывал рукопашный бой с другими бойцами, в стороне другой отряд устроил спарринги, на другом конце площадки кто-то проверял снаряжение. Обычный день. Обычная работа. Обычная рутина, в которой он мог бы раствориться, забить голову приказами, движением, привычными задачами. Мог бы — но не мог. Голова гудела, в висках пульсировало от перенапряжения, а мир вокруг снова колебался, как зыбкое отражение в воде. Стоило повернуть голову слишком резко, как все начинало плавать и перекашиваться, и ему приходилось делать вид, что он просто задумался, а не пытается выдержать равновесие. Откаты были хуже, чем обычно. С каждым днем они становились тяжелее, глубже, словно насмехаясь над его попытками держать себя в руках. Но хуже всего было не это. Худшее было внутри. Хуже всего все еще было внутри. Рийар резко развернулся и пошел вдоль площадки, будто проверяя занятия подчиненных, но на деле он просто не мог стоять на месте. Боль в груди — эта глухая, грызущая пустота — усилилась, стоило ему остановиться, и он знал, что если задержится в этом состоянии, если даст себе время задуматься, все это вновь захлестнет его с головой. Лучше было двигаться. Делать что-то. Приказывать, следить, анализировать, указывать на ошибки. Работать. — Командир, ты вообще здесь? Голос Нея был привычно ленивым, но в нем проскользнула настороженность. Рийар обернулся и увидел, что тот стоит чуть в стороне, наблюдая за ним с прищуром. Опасный взгляд. Проницательный. Ней знал его слишком хорошо. — Я здесь, — спокойно ответил Рийар, будто на самом деле был в полной норме. — Что? Ней скрестил руки на груди, оглянулся на остальных, словно оценивая, чем они заняты, а затем спокойно, негромко сказал: — Ты выглядишь, как человек, который не спал три ночи и сейчас собирается свернуть кому-нибудь шею просто потому, что ему больно дышать. — Очаровательно. Что-нибудь еще? Ней не улыбнулся. Это было тревожным сигналом. Обычно он не упускал случая съязвить, если представлялась возможность, но сейчас смотрел на него пристально, изучающе, слишком внимательно. Рийар выдержал этот взгляд. — Все под контролем, — ровно произнёс он, резко переводя взгляд на площадку. Ней молчал несколько долгих секунд, затем так же ровно ответил: — Конечно, командир. Разумеется. Рийар прекрасно слышал, сколько в этих словах сомнений, но не стал отвечать. Просто развернулся и пошел дальше, словно и не заметил их. Ней не последовал за ним. Но Рийар знал: этот разговор — не последний. Но к тому времени, когда будет следующий, он точно должен снова взять себя в руки. Как бы ни было тяжело. Как бы ни рвалось все внутри. Он не мог позволить себе слабости. Никогда. Тревога. Жалость. Тепло. Не его эмоции. Еще не осознав ее присутствие, он вдруг ощутил, как что-то мягкое и теплое коснулось его изнутри, растворилось в пустоте, которая так долго глодала его изнутри. Оно не пыталось сломать стены, не требовало ответа — просто было. Неожиданное, неуместное, невыносимое. Он застыл, не сразу понимая, что происходит, а затем резко оглянулся, в поисках той, кто рождала в нем эти чувства. И увидел ее. Айриния шла через двор управления, не спеша, но с выражением легкой тревоги на лице. Это выражение точно соответствовало тому, что он уже чувствовал от нее. И это сводило его с ума. Она… жалела его? ЖАЛЕЛА? Рийар стиснул зубы, а внутри взорвалось что-то горячее и жгучее, яростное. Он не хотел ее жалости. Он ненавидел саму идею, что кто-то, а уж тем более она, может смотреть на него с этой тихой, теплой тревогой, может думать о нем, как о человеке, которого нужно утешить. Ему не нужно было утешение. Ему не нужно было ни от кого ни единого проклятого слова сочувствия. Но вместе с этой ненавистью внутри поднялось что-то другое — темное, глухое, ломающее его на части. Чего ты злишься? Ты же хотел этого. Он не мог ее обмануть. Даже если бы хотел. Их странная, проклятая магическая связь делала это невозможным. Она знала, что он чувствует. Она знала, что за этой яростью на себя, на нее, на весь мир — скрывается нечто другое. Голод. Отчаяние. Безумная, слепая усталость. И когда он посмотрел на нее снова — в ее глазах не было ни тени насмешки. Только тревога. И это было нестерпимо. Ему хотелось сбежать. Просто развернуться и уйти. Исчезнуть, спрятаться, скрыться от нее, от этого понимания, от этой всепоглощающей потребности впитать ее тепло, раствориться в нем, напиться им до одури. От этой унизительной, оголяющей его жажды. Но он остался стоять. Потому что часть его — измученная, раздавленная, уставшая — не могла уйти. Не могла отказать себе в том, чтобы еще чуть-чуть, еще миг чувствовать ее. Айриния подошла ближе, и он ощутил, как ее беспокойство усилилось. Она чувствовала его. Она чувствовала, что в нем что-то не так. А он чувствовал, что если она еще чуть-чуть приблизится, если еще чуть-чуть посмотрит на него так — с этим тихим, теплым, принимающим взглядом — он не выдержит. Или сломается. Или взорвется. И он не знал, чего боится больше. Айриния не могла отвести взгляда. Она чувствовала его боль, и эта боль накрывала ее, как волна, затапливая все остальные мысли, захватывая ее целиком. Еще несколько шагов назад это была просто тревога, просто беспокойство за него, странное, нежданное — но терпимое. Теперь же… теперь это было нестерпимо. Теперь она слышала его, читала его, как открытую книгу, в каждой дрожи, в каждом всплеске его эмоций. В запоздалом гневе, в страхе перед собственной слабостью, в бешеной, безумной жажде хоть чего-то, что могло бы приглушить пустоту внутри. И от этой жажды внутри нее самой что-то изменилось. Сначала это было только желание заглушить его страдание. Смягчить его одиночество, заполнить ту зияющую пустоту, которая рвала его на части. Она чувствовала его, и она хотела, чтобы он чувствовал ее. Чтобы в этом вихре боли у него была хоть одна опора, хоть что-то теплое, настоящее, чтобы он знал, что она здесь, рядом, и не отступится. Она не знала, что он для нее значил, не знала, зачем ей так важно, чтобы он перестал страдать, но это желание било в ней, громкое, неотступное, с каждым мгновением разгораясь все сильнее. Она сделала шаг ближе. Рийар не пошевелился, но Айриния ощутила, как внутри него что-то дрогнуло. Что-то почти незаметное, мимолетное, но живое. Он не хотел впускать ее, но он уже не мог не чувствовать ее. Он уже не мог не хотеть чувствовать ее. Айриния осторожно подняла руку. Тотчас же — всплеск эмоций. Он знал, что она хочет сделать. И он боялся. Она видела, как его пальцы вздрогнули, как напряглось его тело, будто он готовился либо отпрянуть, либо броситься вперед. В нем бушевала борьба, такая открытая, такая отчаянная, что ее сердце сжалось. Айриния не могла его не чувствовать. Она не могла его не понимать. Поэтому не коснулась его. Просто стояла рядом, позволяя ему чувствовать ее так же ясно, как она чувствовала его. Ты не один. Ты не один. Ты не один. Она думала об этом. Она хотела, чтобы он это понял. Она хотела, чтобы он поверил. И в какой-то момент Рийар сделал неуловимо маленькое движение. Почти незаметный жест, как будто собирался наклониться к ней, как будто… как будто готов был принять то, что она ему дарила. И тут же — обрушился вихрь из злости и отвращения. Не к ней. К себе. Он вырвал себя из этого мгновения, из этой зыбкой, опасной, сладко-теплой тишины. Выдернул, отступил, замкнулся так резко, что Айриния почти физически ощутила, как захлопывается невидимая дверь. Но она все равно уже знала. Он тянулся к ней. Он хотел этого тепла. Ему нужно было ее прикосновение так же, как ей нужно было его присутствие. Когда поток его эмоций вдруг иссяк, будто оборвался острым рваным краем — он резким быстрым шагом устремился подальше от нее, в боевой корпус, — внутри нее разверзлась такая пустота, что она инстинктивно шагнула вперед, за ним. Будто могла догнать его, будто могла удержать. Но его уже не было рядом. Она замерла. Впервые за долгое время Айриния вновь почувствовала себя потерянной. Это было похоже на откат, на ту бездну, которая разверзалась в ней каждый раз, когда эмоции исчезали, оставляя за собой мертвую пустоту. Но сейчас пустота была не от магии. Рийар избегал ее, потому что боялся их внезапной близости. Айриния знала это так же точно, как знала, что делает вдох, что стоит на земле, что небо над ее головой все еще существует. Он оборвал связь — но он уже не мог не слышать ее. Он мог отступить, мог бежать, мог ненавидеть себя за это, но… он не мог разорвать то, что уже начало расти между ними. И эта мысль — неожиданно теплая, неожиданно успокаивающая — оставалась с ней, пока она медленно шла прочь, стараясь не оглядываться. ...Рийар брел по коридору, не разбирая дороги, не чувствуя под ногами пола. Он знал, что у него есть дела. Что его ждут. Что есть планы, что есть обязанности, что есть смысл думать о завтрашнем дне. Но в его голове билась только одна мысль. Она знала. Айриния знала, что он тянулся к ней. И она не оттолкнула его. Он сжал руки в кулаки, силясь выдавить из себя раздражение, гнев, любую эмоцию, которая смогла бы смыть этот дрожащий, зыбкий страх. Это не должно было случиться. Не должно было начаться. Но все уже случилось. Все уже началось. Он выпрямился, сделал глубокий вдох и отбросил все лишние мысли. Сегодня он еще мог сделать вид, что ничего не произошло. Сегодня он мог держаться на плаву. А завтра… Завтра — это проблема завтрашнего дня.