Тепло в холодном городе

Рийар выполнил все свои обязанности: отдал положенные распоряжения, проследил за патрулированием, ответил на вопросы подчиненных, присутствовал, где требовалось его присутствие. Все, как всегда. Все, как должно быть. Ни одна живая душа не могла заподозрить, что что-то не так, и он сам, наверное, мог бы поверить в это — если бы не знал правды. Но вот он дома. Возвращение в дом всегда было странным — словно он ступал в тень, выходил из чего-то большого и значимого в нечто сдавленное, узкое, почти тесное. И дело было не в стенах. Дело было в нем. Леон был в библиотеке — оттуда пробивался свет и слышался шелест страниц. Рийар не пошел к себе сразу, а застыл в коридоре, глядя на отблески этого света. Просто постоял, глядя в пустоту, прислушиваясь к звукам, к себе, к этому гнетущему, вязкому ощущению внутри. Ничего не изменилось. Он мог сколько угодно притворяться, что справляется, что контролирует ситуацию, что ему хватит сил и ума выкрутиться. Он мог держать себя в руках, командовать, выполнять обязанности. Но в конце дня оставался только он сам, и эта неизменная мысль, эта липкая, давящая реальность: он в ловушке. Выхода нет. Леон рядом. Совсем рядом. Пятнадцать шагов, одна дверь. Если он захочет — он пойдёт туда. Просто скажет: «Это я украл артефакт». Просто отдаст эту пустышку, позволит схватить себя, позволит всему закончиться. Позволит всему закончиться. Отказаться от бегства. От страха. От этой изматывающей бесконечной борьбы, в которой победителей не бывает. Какой же это соблазн — просто перестать бороться. Рийар провел рукой по лицу, пальцы сжались в кулаки. Нет. Нет. Это не выход. Это не спасет его. Но, проклятые звезды, как же эта мысль сладка! Перестать бежать, перестать притворяться, перестать бороться! Мысль о том, что он может просто войти в библиотеку и заговорить, не уходила. Леон был рядом. Совсем рядом. Пятнадцать шагов, одна дверь. Стоило только войти. Стоило только сказать: «Это я украл». Стоило только признаться, что он больше не может. Леон найдет выход. Леон всегда находит выход. Он разложит все по полочкам, увидит то, чего не видит Рийар, разрубит этот безнадежный, глухой узел, в который все затянулось. Леон сильный. Надежный. Умный. Леон разберется. Леон спасет его. Эта мысль прорастала сладкой, болезненной надеждой. Она пульсировала в висках, разливалась горячей дрожью по телу, толкала его в спину, заставляла сжать пальцы, заставляла сделать шаг вперед. Рийар едва не двинулся с места. Но в последний миг сомкнул зубы, закрыл глаза, сделал долгий, рваный выдох. Нет. Нет. Никакого спасения не будет. Какой же он идиот. Он сам себя в это загнал. Сам пошел до конца, сам повышал и повышал ставку. Леон тысячу раз говорил ему: «Остановись». Тысячу раз предупреждал. Тысячу раз, черт его дери, давал возможность сделать шаг назад. Но он шел вперед, потому что мог, потому что верил, что выкрутится, потому что гнался за идеей, за мечтой, за этим чертовым фантомом свободы. И вот теперь — здесь. В точке, откуда уже не выбраться. О, Леон узнает правду. Узнает очень скоро. Леон уже чувствует, что что-то неладно, и теперь непременно найдет ответ. Признаться первым — избежать позорного разоблачения. Иллюзия того, что он сам сделал этот выбор. Опереться на брата. Отдать себя в его руки. Но как?! Как он может теперь прийти к нему и сказать: «Ты был прав»? Как может признать, что проиграл? Как может заставить себя произнести вслух то, что уже давно кричит внутри него: Я не справлюсь. Я не вытяну. Я больше не могу. Эта мысль была слишком страшной. Отчаяние, безнадежность сдавили его горло, вцепились в легкие, не давая вдохнуть. Нет. Он не сдастся. Не теперь. Не так. Рийар резко разжал кулаки, разворачиваясь в сторону лестницы. Прочь. Прочь из этого дома, прочь от этой мысли, прочь от сладкого, ядовитого соблазна! Он резко двинулся к выходу — и тут же все поплыло перед глазами. Ступени под ногами дернулись, словно выбились из пространства. Верх и низ спутались, ось перевернулась, и Рийар потерял равновесие, оступившись на первой же ступеньке. Рывком вцепившись в перила, он едва удержался от падения. Откат. Голова кружилась, желудок скручивало в тошнотворном спазме. Все вокруг дергалось, вспыхивало, переворачивалось. Он чувствовал, как тело его рассыпается, как мир сдвигается под другим углом, как он сам становится частью этой ломки пространства. «Нет…» Это было не так. Это было хуже. Обычно он справлялся. Обычно он умел держаться. Но на этот раз его едва не вывернуло наизнанку, и он понял, что больше не контролирует это. Хватаясь за перила, он ждал, пока мир встанет на место. Не встал. Откаты должны были идти на спад. Они должны были замедляться, ослабевать. Он и раньше их чувствовал — но не так. Не так! В висках бешено стучало сердце. Если даже простая лестница теперь представляла для него угрозу, если даже несколько ступеней могли поставить его на грань падения — что дальше? Рийар стиснул зубы. Нельзя так. Нельзя… Но он не мог больше это терпеть. Больше не мог делать вид, что всё в порядке. Леон. Он должен поговорить с Леоном. Признаться, сказать, что происходит. Его тошнило от самой этой мысли, от того, что он идет за помощью к человеку, которому так отчаянно не хотел давать повода для триумфа. Но Леон уже и так знал — этот наблюдательный индюк всегда все знал! Леон уже видел его откаты. Леон найдет способ что-то сделать с ними. Вцепившись в перила, Рийар глубоко выдохнул, подавил дрожь, попытался прийти в себя. Сделал осторожный шаг назад, в дом. Мир качнулся, но он справился. А потом — еще шаг. И еще. Он медленно прошел по коридору, поймал равновесие, взял под контроль дыхание. В библиотеке горел свет. Рийар зашел так тихо, что Леон не заметил его появления. Он работал. Звуки листаемых страниц, скрип пера, редкие вздохи сосредоточенности. Хмурится, вчитывается, что-то бормочет без звука, одними губами. Рийар стоял у порога. Он пришел сюда, чтобы сказать. Чтобы сказать… Он должен был сказать. Но стоило открыть рот — и слова сжались внутри комом. Не мог. Не мог признаться. Не мог дать Леону право торжествовать. Молчание затянулось. Рийар чувствовал, как дрожат пальцы. Закончив читать страницу, Леон отвлекся от текста, поднял голову и только тогда увидел брата. — Ты что-то хотел? — поинтересовался он без особого интереса, тут же возвращая свое внимание бумагам. — Конечно, хотел, — процедил Рийар сквозь зубы, уже машинально «переведя» услышанное «Я ничего не хочу». Больше всего этот откат бесил его не необходимостью в постоянном переводе, а в беспощадной искренности, которой дышали те перевернутые слова, что он слышал. Они были куда как правдивее тех, который Леон пытался произнести на самом деле! Раздражение вспыхнуло мгновенно, без повода. В груди все клокотало. Конечно, Леон ничего не хотел — и тем паче не хотел, чтобы идиотский сводный брат мешал ему в его работе и отвлекал на свои дурацкие проблемы! Нет, он не скажет. Он не скажет. Но ему нужно было хоть что-то сделать, хоть за что-то зацепиться, хоть как-то вытряхнуть этот клубок из головы. — Ты вообще иногда спишь? — язвительно спросил он, хищно прищурившись. Леон, разумеется, не отреагировал. — Вот сижу и думаю, что если ты когда-нибудь сдохнешь, то только от недосыпа, — добавил Рийар, заходя в библиотеку и приваливаясь к книжному шкафу. Леон медленно отложил перо. — Ты за этим сюда пришёл? — поднял он на Рийара спокойный взгляд. — Ага. Молчание. Леон смотрел на него изучающе, с легкой, едва заметной настороженностью. — Ты пьян? — наконец, предположил он. — Я трезв, как твои пропыленные бумаги, — огрызнулся Рийар. Леон вздохнул и, ничего не ответив, вернулся к работе. Рийар ощутил, как внутри вскипает злость. — Ты хотя бы понимаешь, как на тебя тошно смотреть? — с максимально доступным градусом презрения выплюнул он. Леон молча возвел глаза к потолку и вернулся к чтению. Рийар ухмыльнулся. — Ты живешь, как бюрократическая крыса. Эти бумажки твоя жизнь? Это все, что у тебя есть? Видимо, его присутствие стало раздражать Леона. Он холодно ответил: — Я по-прежнему не понимаю, что ты здесь делаешь. Фраза, которую Рийар услышал как «Ты заново понимаешь, как я там думаю», потребовала времени для осмысления. — Не понимаешь? — Рийар наклонился ближе, вперив взгляд в брата. — А я тебе объясню. Я здесь, потому что ты раздражаешь меня до чертиков. Леон выглядел утомленным. — Потрясающий повод заявиться среди ночи, — прохладно отметил он. Рийар скривился. — Да, я-то забыл, у тебя наверняка ночной роман с очередным отчетом. Леон покачал головой: — Знаешь, если ты жить не можешь без чужого внимания... — Мне не нужно твое внимание, — выплюнул Рийар, но вышло как-то слишком резко, слишком… неубедительно. Откат на неприятие лицемерия скрутил его в момент и неожиданно, внутри стало мерзко и больно, и лицо Рийара невольно скривилось. Леон посмотрел на него внимательно. От него не укрылось это необычное проявление чувств. Он что-то понял. Что-то уловил. Отчаянно боясь, что сейчас Леон сделает правильный вывод, Рийар резко отвернулся. — Знаешь что? Забудь, — бросил он и вышел. Но даже когда он захлопнул за собой дверь, даже когда ушел в свою комнату, он знал, что на этот раз Леон заметил и понял куда больше, чем ему бы хотелось. Рийар закрыл за собой дверь в свою комнату и медленно выдохнул. В комнате было темно. Он не зажигал свет — не хотел видеть себя в зеркале. Спор с Леоном до сих пор отдавался глухим раздражением в висках. Почему он вообще зацепился за этот идиотский предлог? Почему, вместо того чтобы сказать что-то важное, просто вывалил на брата свою злость, свое отчаяние, свою растерянность? Он пришел, чтобы попросить помощи, — а в итоге просто набросился. Потому что признаться было невозможно. Потому что признаться — значило бы сдаться. Он скользнул по стене, опускаясь на пол, и с силой сжал лицо руками. Откаты становились все хуже. Он мог сколько угодно закрывать на это глаза, убеждать себя, что все под контролем, — но ложь трещала по швам. Сегодня он чуть не упал с лестницы. Завтра… Что будет завтра? Когда его тело окончательно откажется ему подчиняться? Когда он ослепнет, онемеет, утонет в своих сбитых восприятиях? Когда он не сможет даже стоять, даже двигаться? А Леон… Рано или поздно Леон поймет. Он уже что-то заподозрил. Он не дурак, никогда не был дураком. И если Рийар думал, что сможет запутать его, запугать, спрятаться за колючками бравады и насмешек… то сейчас он уже не был в этом так уверен. Леон узнает правду. Вопрос был только в том, когда. Рийар провел ладонями по лицу, откинул голову назад, уперевшись затылком в стену. И что ему делать? Какие у него варианты? Сдаться? Позволить Леону разобраться? Позволить Леону решать, что с ним будет? Рийар горько усмехнулся, прикрыв глаза. Нет. Он не мог. Просто не мог. Какой бы сладкой ни была эта мысль, как бы он ни тянулся к этому соблазну, он не мог. Потому что если он сдастся сейчас — значит, все, что он сделал, все, через что он прошел, все, что он поставил на кон, — было напрасно. А этого он не мог вынести. Даже если теперь не знает, как прожить хотя бы еще один день.