Сцилла и Харибда

peter shilling — terra titanic

      Кольнуло.       Привыкай.       Леви зажмурил глаз — приоткрыл, только когда рассеялся запах одеколона.       У них обоих — гремучие.       Оглушало — а отчего-то хотел ещё.       — Вот и всё, киска, — промолвил Эрвин.       Звякнула игла в стальной миске, как на столе дантиста, — и что-то ещё.       Внутри, наверное.       Не гляди на него. Звякнет громче — и он услышит.       Встав со стула, Леви шагнул к зеркалу в салоне — подался ближе. Отвёл прядку от правого уха — на каёмке ощерилось новенькое кольцо.       Гожусь в ваше племя?       Давненько уж. Нас таких развелось по обе стороны Стены за последний десяток лет — не счесть.       Только, кажется, на Зоне контролировали популяцию.       Отстреливали, как волков?       О таком Леви слышал тоже.       Поведал как-то       сказка ли?       один такой — одичалый и с всклокоченной шкурой.       — Всё как ты хотел? — улыбнулся Эрвин в отражении.       У него один прокол — в правом ухе.       Здесь       по эту сторону Стены       тоже живут по стереотипам.       Вписываешься?       Леви тайком скрещивал пальцы.       — Даже лучше, — отстранился он от зеркала. — Спасибо.       — Первое время будь с ним поаккуратнее.       — Да я в курсе, — цыкнул Леви, сунув ладони в задние карманы джинсов. — Это ж уже одиннадцатый.       Эрвин замер — пальцы загибал, точно школьник у доски.       Не сходится?       Леви затаил улыбку — лишив его подсказок с первой парты.       — Одиннадцатый… — промолвил он — Леви разобрал лишь по губам за рёвом Клауса Хиккера. — Один, выходит, я не видел. Покажешь?       — Как-нибудь.       Подмигнул ему.       Расскажешь, почему серьга в правом ухе?       Как-нибудь.       Следил за его крупными руками — сновали туда-сюда, сгребая инструменты       разложи меня       точно он — коронер.       Такие в Берлине уже перевелись. А секционные столы до сих пор в ходу.       Про них-то хотя бы расскажешь?       — Лучше б, мож, набил чего — всё было б краше, — зевнул Майк, остановившись в дверном проёме.       Не хочу быть запятнанным.       Как вы — на плечах-спинах-шее и       ниже?       Покажешь?       Как-нибудь.       — Не хочу татуировку, — поморщился Леви, прихватив кожанку с танкетки у двери.       Звякнуло       внутри?       не-а — от булавок да заклёпок, друг с другом чокнувшихся на рукавах.       — Ну понял-понял, Бессервесси, — повздыхал Майк. — Предпочитаешь не меня?       — Предпочитаю пирсинг.       Леви потянул его на себя, едва достав до бычьей шеи, — чмокнул в щёку.       — Увидимся вечером, — сказал напоследок.       — Эй, — окликнул Эрвин — постучал пальцем себе по щеке. — Сюда.       Цыкнув, Леви вновь порхнул к нему — оставил       не нежнее ли?       на щеке поцелуй.       Скрашенный       до вечера       шёпотом.       Хочу узнать про секционные столы.       Хочу — про татуировки твоего приятеля.       Как тут разомкнуться.

* * *

      Свет софитов тянулся корчевать глазные яблоки.       Леви не давался. Только — чужим рукам       где они?       затаились на бёдрах.       Принадлежали Майку — различал по пальцам, точно Йозеф Матула на месте преступления.       По какой статье? Вслух называть стыдно, а?       У него узловатые — что у художника. Только на коже вместо пыли грифеля — татуировки.       Что значит? А эта? — окатывал его вопросами       придирчивый Йозеф Матула       Майк не отплёвывался — отвечал.       Хотел доплыть до берега.       Может, твой приятель будет быстрее?       Эрвин напротив — кожанка кровилась светом с потолка       подо что танцевали?       музыка мешалась       мешала       какой-то местечковый синти-поп.       Не нуди, — оборачивался на Майка, — на Зоне-то небось такое до сих пор в дефиците?       — Это ж не Долина простаков, — прокричал — сквозь музыку — он.       — Чё?!..       Эрвин — что-то вторил. Хохотал.       Ногу отдавило?       Не их лапищами — кто-то протиснулся меж — мимо Леви.       Чей-то острый одеколон — кольнуло кончик носа.       Прильнуть бы       спрятаться       в ком?       в ком из них?       Эрвин — бунди. Майк — плевал в портреты Хонеккера в статьях газет.       Меж вами я — Берлинская стена. Обоим опасно пересекать — хоть и нет пограничников с карабинами.       Сколько дрыгались в толпе клуба — не засекал       наверно уже ночь       рассвет? утро?       пусть.       Эрвин приблизился — грудью вжав Леви плотнее — в Майка       кто-то протиснулся позади него?       не разглядел.       Тени путали — наползали одна на другую водянистыми чернилами.       Иди сюда       хапнул его за полы кожанки — ладони кольнуло зыбкой молнией       очернят.       Эрвин и сам — сплошь в пятнах, что дикая кошка.       Разорвёшь меня?       Он вгляделся       путал с Леви пальцы       а как же       тени-чернила обрызгали       а как же мой приятель?       Всем достанется.       Ты — шмат мяса для диких кошек.       У той, что позади, острые когти. Наточил — перебираясь за Стену.       А-а-ле-оп!       Теперь — дрессированный.       Не обольщайся. К нему руку протянешь       ам!       оттяпает.       Так что Леви       даже в танце       осторожничал — замирая почти, когда ладони Майка утешились на низе его живота.       Или это не его?       Вскинул взгляд на Эрвина — точно напоролся на скальпели.       Вскроешь меня?       Как эти твои трупешники с пяток       ха-ха, ещё при Стене       годков назад.       Может, там были те       музыка грохала — как пулемётная очередь       кто пытался — прикола ради — сигануть на Восток.       Erste Warnung.       — Ты там скальпель не прячешь? — прокричал ему Леви — тело выщупывали пальцы.       У Майка — как у Рихарда Грюна. У Эрвина — как у Карла Брандта.       Хорошо, что я не еврей. Зато пидор.       С одним бы — погиб, другой — расчекрыжил бы нутро.       — Хочу найти одиннадцатый, — крикнул Эрвин в ответ. — Где?       Леви помотал головой — улыбкой прищемив язык.       — Ну? На промежности? На члене?       Перебери руками.       — У него есть член? — фыркнул Майк — в самое ухо, наклонившись.       — Стопудово побольше ваших, — хмыкнул Леви.       О сомнениях только — ни слова. Засмеют.

* * *

      Думал сперва, с ними тяжело. Спустя неделю — втянулся. Словно с драпа пересадили его на кисляк.       До винта ещё далеко?       Забывался, точно десяток миллиграммов вгонял в шланг каждый раз.       Вы, блядь, даже не спрашиваете — хошь попробовать?       Из «Эс О» вытащились к рассвету — июль разрисовал холсты розоватым.       Брызнул на их вспотевшие лица — не утирались.       Не стёрли со щёк и поочерёдные поцелуи.       Думал — на прощание       эй мандавошка       замер, обернувшись.       Тени чуть поодаль не шевельнулись — точно звери в засаде под козырьком закрытого на ночь газетного киоска.       Щёлк! — Леви вздрогнул       перочинный ножик       мандавошка-а-а       пырнут?       Эрвин, оказалось, прикурил сигарету.       — Это не те два мудака? — спросил, зажигалку упрятав в карман.       — Ну да-а. Только в тот раз с ними были ещё два мудня. Когда вы мне жопу прикрыли, — промолвил Леви. — Я по стаканам запомнил. Ёбнет до мяса.       Вдохнул       дым-одеколон-пот       выдохнул.       Нет, они не тронут.       Смял пальцы к ладоням — где едва-едва затянулись шрамы       мандавошка-а-а       упадёшь на асфальт — сигай быстрее.       Под стать окурку — в слив.       — Да с нами не тронут, карапуз, — отмахнулся Майк. — Скины ж нас боятся.       — Знаю.       С прошлого раза.       За месяц такое прожёвывается — и, как у младенца, начинают резаться зубы.       Мои станут такими же крепкими, как ваши.       — А, бля… — потёр Леви лоб, щурясь. Тени под козырьком киоска шевельнулись. — А домой мне как идти?       — У нас перекантуешься.       — А ни…       — Да ничё, — хмыкнул Эрвин. — Шлёпай. Ты же не целка уже?       Они заржали — тени шуганулись прочь. Только те, что призвал рассвет, и остались.       Эти не пугливые. Облюбили Эрвиновы глаза да Майковы татуировки — словно на шее у него рваная рана.       Заштопай поцелуем.       — Шучу-шучу, — вскинул ладони Эрвин, зажав сигарету мизинцем в правой. — Не будем мы тебя мацать.       — Пока сам не попросишь.       — Пшли-вы… — пихнул Леви Майка в плечо.       Потащился впереди, не оборачиваясь, — чтоб не проглотили тени.       Их квартиру недалеко от Котти мерил взглядом — что дотошный Йозеф Матула.       Их преступления — пара бутылок на полу, замызганный душ да неубранная постель.       В нос кидались запахи. В уши — звуки.       Щелчки выключателей — сипловатый магнитофон — скрип дверцы холодильника. Жрать хошь?       Хренова берлога.       Быстро впал в спячку.

* * *

      Поутру разлепил глаза — будто с похмелья.       Поутру ли?       Я не пил ни капли.       О потолок бились тени — солнце заигралось. Там, в углу, паутина.       Пауков нашарил только рядом с собой — по обе стороны.       Выпростали лапы — на бедро       Майка узнал по пыльце-тату       на грудь.       Эрвиновы взять бы в рот — чистые, что у хирурга.       Пошарил взглядом — хотя бы одеты.       — Ты прям как «Чарли», — хохотнул Эрвин.       Переход строго по пропускам.