Сцилла и Харибда

      От него тепло.       Майк вдохнул глубже, не шевельнувшись       я сплю?       оглядел его — всего, до чего доставал взгляд.       Ты спишь?       Разобраться бы только, сон или явь.       Если коснуться       я сплю?       ты растворишься — точно видение в пустыне.       Знаешь, меня давно мучит жажда.       Знаешь       ты спишь?       каждый шаг к тебе — всё равно что по жгущим ноги барханам.       Что́ мне этот сраный Берлин       эти стены       эти пограничники.       Не напугают ни тротуары, ни бетонные плиты, ни автоматы.       Стреляй.       — Думал, ты разговорчивее, — заметил Леви с улыбкой.       — А я — что ты молчаливее.       — М-м… Закуришь?       — Неохота.       — Правильно. Ты мне ещё живым пригодишься.       — Живым?       — Ну да. От курения бывает рак лёгких. Как тебе? Или вот можно уснуть с сигаретой…       От него тепло.       Майк опустил взор — на единение их чресел.       Леви сидел сверху, как властитель       дать скипетр в ручку?       бери сам.       Только не обожгись под трусами.       Его — не прятало ничего, кроме чей-то       своей? эрвиновой?       футболки.       Под воротом — бурели соцветия поцелуев.       Кто из нас заронил эти семена на твою почву?       — А-скльк… — забормотал Майк.       — Какая разница?       Впрямь.       Днём нападаешь ты.       Ночью — таишься от нас.       Майк покосился влево       вдохнул глубже       Эрвинова широкая спина — размытая тень.       — Дрыхнет? — указал на него Майк большим пальцем.       — Вроде как.       — Тогда понятно, что за самодеятельность, — фыркнул, шевельнувшись — спину отлепив на миг от простыни.       Она мокрая       оттого что собачьи ночи       пот то ли свой то ли Эрвинов то ли       дай его выпить.       Я — бреду по пустынным барханам.       — Ты же не против, — выпрямился на нём Леви — ладони упёр в пах, уколовшись порослью волос.       — Это вопрос?       Он помотал головой.       Не день.       Понял — по тому, как мигнули его глаза в розоватом свете из окна.       Понял — потому что таился, что от зверей.       Съедаем тебя по кусочку.       Мне, чур, самый аппетитный.       Знаешь, киска       ты же не против       у осси самые голодные рты на континенте.       — Мне кажется, — вдохнул Майк носом, — Смит такие развлекухи без своего участия не одобрит.       — Какой честный, — прицыкнул Леви языком — накренился — дал заглянуть в лицо. — Коммуняка.       — Если пытаешься меня поддеть…       — Просто играюсь. Я бы не стал.       — С чего бы?       Он помолчал — взор не отлепив от Майкова лица.       Погладил его       пальцами зачесал влажные от пота волосы прочь       впечатал поцелуй в переносицу — точно даруя благословение.       — Ты мне нравишься, — прошептал.       Мне казалось — иначе.       Что у властителя       возьми наконец скипетр в руку       другие фавориты.       Глянь на него — настоящий весси.       Никогда не облизывал асфальт       не знает вкус сапожищ власти       не бежал от неё — лишь бы не получить пинка, как собака.       Или — быть вдавленным в тротуар Унтер-ден-Линден.       У властителя должна быть удачная партия.       Ты, малыш, отчего-то выбираешь раба.       — Неужели я тебе совсем не желанный? — спросил Леви едва слышно.       Ещё какой.       Но понимаешь, у властителя должна быть удачная партия…       Понимаешь?       — Эрвин… — покосился Майк влево.       — Да забудь ты о нём хоть ненадолго, блин.       Вздохнул       неужели я тебе совсем не желанный?       нахмурился.       Доставай       только не ошпарься       скипетр.       Майк не шевельнулся — когда он пихнул ладонь в трусы       на нём — ничего, кроме чужой футболки       не снимая.       Ни её, ни боксеры.       Так лучше?       Ниже риск обжечься до волдырей.       Я забуду       только если ты — тоже       обо всём обо всём обо всём       и даже — что я всего лишь раб.       Леви выпрямился — взгляд не поднимал, словно Майк успел его прогневать.       Может, потрогать бёдрышки?       Попробовал — большие пальцы приткнув в мокрых складках нежных чресел.       Там — пот.       Дай напиться. Я иду по пустынным барханам.       В горле пересохло — словно пустынный ветер насыпал песка.       Иди ко мне.       Не вымолвил       ближе ближе ближе       просто вглядывался.       Леви наконец вынул из трусов елду — потёр в ладони от макушки до яиц, будто примерившись       взвесив       измерив обхват.       Влезет?       Уже проверяли.       — Садись мне на лицо, — усмехнулся Майк.       — В другой раз.       — Обещаешь?       — Честное пионерское. Или как у вас было принято? — прищурился он.       Подрачивал — лениво, словно самому себе после крепкого сна.       Просыпайся.       Веки у него — тяжёлые от духоты, словно у древнего божества       тело — тяжелеющее от возбуждения       соски — видать под футболкой — наливались жаром.       Майк задрал её прочь — коснулся.       Что угольки в печи.       Волдыри останутся?       Он       да забудь ты о нём хоть ненадолго блин       увидит.       Ещё одна кусачая псина — ему бы, блядь       ох, блядь       тоже — лакомый кусок.       Не дам.       Больше       просто рот занят поцелуями       на него не косился.       Глаза сомкнул.       Вдруг       если засмотрюсь       ты растворишься.       Удерживал ладонями за голые прохладные ягодицы — то ли грел, то ли просто ласкал       давай поближе попочкой       шептал ему — в глубину сладкого рта.       Отравишь — и ничего тебе за это не будет.       Хотел его спросить       с чего вдруг? с чего, малыш?       язык не ворочался.       Околдовал. Забрызгал ядом.       У меня своего — поболее.       Сядь. Сядь на жало.       Увидишь — парализует, будто добычу в логове паука.       Прилип к нему, как на паутину.       Вроде даже старался быть тихим       тише       а дыхание выдавало — как ему хочется.       Майк не помнил       не понял?       где он взял пантенол то ли всё-таки смазку.       Но стало мокро и скользко — в его промежности, куда забуриться готовилась елда.       Не боишься?       Вдруг не потянешь.       — Не сомневайся, — прошептал Леви в самый рот       выше       шёпот стелился вдоль площадки носа       путался с Майковым.       А что тебе говорить?       Кроме, пожалуй       пожалуйста       того, какой ты ладненький.       От пяточек до макушки.       Тёрся котёнком       лбом — о колючий подбородок       а горели — змеиные глаза.       Честное пионерское.       А кто мне поверит?       Ночь разве что — которая зацвела розовыми фонарями снаружи.       Под стать — твоему румянцу.       Прикидываешься       делаешься       невинным — словно и вкуса елды не знаешь, и её давления в глубине кишки.       Ну хорошо       тииише тише       я, пожалуй       пожалуйста       поверю.       Всего один раз.       Один раз.       Как любой маленькой хорошенькой фройляйн.       Тише так тише.       В спину Эрвина       он спит?       больше не смотрел.       Только — на Леви, словно на звезду на сцене.       Я на премьере.       Будешь петь? Может, станцуешь?       Даже, блин, не оголишься до конца — только пот позволял разглядеть очертания животика и сосков.       — Тебе бы пошли татуировки, — заметил Майк.       — Например?       — С моим именем. Прям вот тут, — чиркнул он большим пальцем поверх его члена — где волос не растёт.       — Только после тебя, — прищурился он. — Прям вот тут.       Обхватив елду, вымазал       пантенол? смазка? слюна?       годится что угодно       сделаю для тебя что угодно       а ты — для меня?       Пока, приподнявшись, только впустил меж тесных стенок кишки — словно чужака в переулок.       Замер — прислушивался       к себе? к дыханию?       Майкову — тоже.       — Давай, котёночек, — щипнул его за ляжку. — Не привык ещё? Или сачкуешь?       — Нехер отращивать балду с локоть.       — Так уж и с локоть. Давай. Давай, сладкий.       Стесняешься?       Скромничаешь — как маленькая хорошенькая фройляйн.       Может, подначил его       взглядом-словами       вынудил — приподняться и вновь сесть под хлопок кожи.       Это капли пота лопаются       что-то — под самой кожей       в его утробе — куда Майк положил целиком ладонь, вдавив её основание.       Чувствовал — он внутри.       Словно Леви       что герой детских сказок       проглотил живого змея.       Теперь понимаешь язык?       Шипел ведь       наклонился, прижавшись       в ухо.       Мне не перевести.       С моего — можешь?       Он гулкий       — Такой сырой прям как девочка       бурится в глубину уха       — Слышишь как твоя киска балдеет?       прокалывает мысли словно летних бабочек       — Так скучала по крепкому тяжёлому елдаку да да ну спускай       угасает в глубине рассудка       да да да кнчи в мою кску       и воскресает вновь       вместе с шёпотом       майк       в ухо в самое лицо в глаза       мааайк       розовый свет лопается пузырями.       — Ты-мн-нгу-блн-отдвииил-шшш, — зашикал Леви.       Задышал чаще — вылез кое-как, словно добыча — из-под жара душившей шкуры.       Голова кружилась?       Вместе с потолком, где натянул лучи утренний солнечный свет.       Сам — в мокром       от пота и малафьи       белье.       Он — рядом. Не сверху.       Не шипит на змеином языке.       — Я-ещ-псплю, — пробурчал Леви, лбом ткнувшись ему в плечо.       Зад — отклячив к Эрвину на краю койки.       Не шипит на змеином языке.       В ушах — только его эхо.       Словно до сих пор       не во сне       в логове.       Отравляй.