Заметь меня

Годжо вернулся затемно. – Чего сидишь в темноте? – спросил он, снимая очки и не включая свет: Шестиглазому не нужно рассеивать мрак, чтобы видеть. Впрочем… Для того, чтобы видеть происходящее в душе Гето, его способностей всё ещё было недостаточно. Гето не ответил. Пожал плечами. Стена напротив кровати, на которой он сидел уже несколько часов, по мере приближения ночи из светло-бежевой превратилась почти в чёрную. И всё же глазами, привыкшими к темноте, он ещё мог рассмотреть на ней небольшое тёмное пятнышко в форме птицы. Каждый день это пятнышко провожало его ко сну и встречало утром, когда он просыпался. Одно и то же, неизменное; по-своему уродливое. Каждый день, снова и снова… Одни и те же маршруты, одни и те же люди, одни и те же слова. Каждый день он выходил на улицу, надеясь, что там ему станет хоть немного лучше, чем в четырёх стенах – и его встречала удушливая жара. Каждый день он шатался по округе, не замечая ничего вокруг, а в голове переваривал в сотый, в тысячный раз одни и те же мысли. Он отупел до скрипа; он перестал понимать, зачем в этом мире снова и снова наступает новый день. Он в это жаркое, мучительное лето ощущал себя пластиковой фигуркой, застрявшей в густом желе. С неизменной улыбкой Годжо завалился на кровать рядом с ним: Гето не видел, но чувствовал, что он улыбается. Он жил и двигался вперёд, как и все, как и всё вокруг. Как будто только у Гето остановились часы, которые у всех остальных продолжили отмерять секунды, часы, дни и недели. Месяцы. Годы. Казалось странным, что когда-то они начали встречаться и продержались вместе так долго. – Приятно пахнешь, – Годжо обнял его за талию и потёрся носом о его плечо. Поцеловал в шею, лизнул за ухом. Он всегда возвращался со своих тренировок, будучи на взводе, и хотел трахаться. Как будто смерти Рико не было. Как будто он не видел толпу религиозных фанатиков, восторгающихся смертью девочки-подростка как событием невозможно прекрасным. Обычно Гето было просто всё равно: он был ни за, ни против, он был на нуле. Но сегодня ему отчётливо не хотелось. Он дёрнул плечом и отпихнул лицо Годжо от себя. Годжо перестал его целовать, но рук с талии не убрал. Целомудренно уложил голову ему на плечо. Ему хотелось обнять как-то иначе – как-то так, чтобы Гето по-настоящему почувствовал, что он рядом. Но он не знал, как. – Почему именно она? – спросил он негромко. Гето вздрогнул. – О чём ты спрашиваешь? – Ты и до этого видел, как умирают люди, которые не заслуживают смерти. Почему именно она… – он пытался правильно подобрать слова, ему казалось, что от того, как он это сделает, зависит дальнейшее течение всего разговора. – Почему именно её смерть причинила тебе такую боль? – Я не знаю, – ответил Гето автоматически. На самом деле он знал. Но причин было слишком много, объяснять их пришлось бы слишком долго. У него не было на это сил. Годжо вздохнул. – Я был паршивым бойфрендом в последнее время, да? – Ты всегда был ужасен. – Ауч. Минут пятнадцать они просидели недвижимо в тишине и темноте. Годжо поглаживал Гето по боку, прекрасно чувствуя и отчётливо понимания, что тепло его тела того не согревает. Это была проблема, которую нельзя было высмеять, на которую нельзя было разозлиться и победить её, которую нельзя было вытрахать сексом. Он… не был хорош в решении такого рода проблем, если это решение вообще существовало. И до нынешней поры он с ними и не сталкивался: так, слышал иногда по касательной, что какой-нибудь малознакомый заклинатель спился от стресса и помер в канаве. Не понимал таких глупостей и считал их слабостью. Но Гето слабым никогда не был. – А ты о ней… Совсем не вспоминаешь? Просто живёшь дальше, как и жил? – неожиданно нарушил молчание Гето. Его голос был тихим и безжизненным, как шелест осенних листьев. – Я… Я… Годжо не мог найти нужных слов – Гето горько усмехнулся. – Нет, подожди. Я просто пытаюсь понять, как ответить. – Ты уже трижды сказал «Я» и ни одного слова – о Рико, – голос Гето звучал раздражённо. Он снова задёргал плечом, чтобы скинуть с себя прилипшего к нему Сатору, и оторвал его руки от своей талии. Годжо послушно отцепился от него и наклонился вперёд, положил предплечья на колени. Гето хотел было встать – Годжо опустил тёплую ладонь на его бедро, прося остаться. Тот сел обратно: не столько потому, что хотел продолжения этого разговора, сколько из-за отсутствия сил на сопротивление. – Прости, – сказал Годжо, всё ещё пытаясь отыскать в опустевшей голове правильные слова. – За что ты извиняешься? – За то, что у меня не получается… Я не знаю, как… Конечно, я вспоминаю о Рико. – Да неужели? – Ну не настолько же я эгоистичный мудак. Я вспоминаю и о ней, и о всех остальных, но… В моей голове это работает как-то иначе. Я думаю… о будущем. Как мне стать сильнее, чтобы такого происходило меньше. Как исправить те ошибки, которые можно исправить. Прошлое… Оно царапает меня, но не ранит. – Рад за тебя. На несколько минут они снова замолчали. Ладонь Годжо всё ещё лежала на бедре Гето. – Что ты почувствовал, когда это произошло? В ответ Гето снова горько усмехнулся; он повернулся в сторону Сатору и перекинул ногу через его бёдра, усаживаясь к нему на колени. – Если ты не собираешься оставлять меня в покое, то давай уж лучше поебёмся. Ладони Годжо заскользили привычными линиями по сильной широкой спине, притягивая к себе, в себя оборачивая. Гето забросил руки на его плечи – кисти рук повисли безжизненно. Его взгляд в темноте и в тени упавших на лицо чёрных волос был почти неразличим, лишённый живого блеска. Глаза Годжо, смотревшего снизу вверх, напротив, горели голубым пламенем. – Ты же знаешь, что я тебя очень люблю? – спросил Годжо по-детски наивно и непосредственно, не зная, что сказать другого, чтобы приблизиться к Гето хоть на миллиметр. Гето весь скукожился и ссутулился, поник в руках Сатору. Его и без того безжизненный взгляд потух ещё сильнее, ушёл бродить по едва различимой в темноте комнате. – Что ты почувствовал, когда это произошло? Взгляд Гето остановился невидяще на каком-то предмете и более с него не сходил. Он молчал и оставался практически неподвижен, но внутри него что-то происходило. Он едва заметно жевал кожу под губой и сглатывал, бледный кадык слабо дёргался от каждого глотка. – Что… – его голос дрогнул. – Что весь мой мир… – он не сумел подавить тихого всхлипа, – разбился на куски. Гето заплакал тихо, почти беззвучно, словно не считал себя вправе, словно боялся контакта своих слёз с внешним миром. Годжо зарылся пальцами в его волосы и уткнул его лицом в своё плечо, нежно гладил его по голове и по спине. – Мне так жаль, котёнок, – он говорил негромко куда-то в шею Гето. У него у самого першило в горле и слезились глаза, и всё же не из-за смерти Рико. – Мне так жаль… Гето тихо поливал слезами его плечо, сжавшись в его объятиях, а Годжо вдруг с необычайной яростью захотелось уничтожить всех, кто заставил его чувствовать себя так. Кто взял доброе, любящее, честное сердце и затоптал его грубой подошвой тяжёлых ботинок. – Хочешь, я убью их всех? Всех, кто радовался её смерти? – Не неси хуйни, – сквозь слёзы Гето отвечал шёпотом, тихо-тихо, – ты не убийца и никогда такого не сделаешь. – Я… – Годжо посмотрел вглубь себя и с удивлением даже для себя обнаружил, что эта идея не вызывает у него особого сопротивления. – Я бы не был так уверен...