Все хорошие девочки попадают в ад

Все всегда начинается с могилы. Чёрный мрамор, испещренный редкими белыми прожилками, абсолютно холодная плита, с которой так тепло улыбается проебанная любовь всей жизни Ренаты. А улыбка-то застывшая навечно. Тимофея не стало ровно два года как. И он был единственным лучиком света, растопившим сердце жесткой немецкой леди. Его душа была хрусткой, ломкой, но светлой и чистой. Он любил петь о смерти, но жил ради нее. Своей фройляйн Дитрих. Пока она не заигралась во всесильную. Прадед, Фридрих Дитрих, был могущественным чернокнижником и талантливым демонологом. Вот только… Деятельность его была весьма бесчеловечна. Эксперименты над пленными с подселением бесов. Ему удалось отвести от себя подозрения, и никто так и не смог доказать его службу в Аненербе после окончания Второй Мировой войны, поэтому семье не было резона бежать из страны, как делали многие немцы, причастные к Третьему Рейху, в то время. Лишь его внук, Вальтер Дитрих, спустя годы перебрался в Россию из родного Кёльна, где занял почетное место профессора истории в Санкт-Петербурге. В браке с россиянкой и появились они. Рената и Альберт Дитрихи. Рыжеволосые близнецы. Огонь в волосах им достался от матери, лед в глазах — от отца. Вот только игривость Марии Дитрих досталась именно Альберту, в то время как жесткий нрав Вальтера — Ренате. И нрав ее мог усмирить лишь ее Тимофей. Он был мягким, порой проблемным и до тошноты сладко любящим, но это растопило ее сердце. А вот его сердце, напротив, не выдержало. Декарабия, проклятий птичий демон, явился на зов Ренаты — единственной в семье, кому передались способности прадеда Фридриха. И привело все к тому, что Тимофея не стало. Остановка сердца в двадцать три года. Сегодня вторая годовщина. И толку от тайных знаний строго засекреченной организации прошлого, если адский маркиз забирает жизнь того, кого ты любишь, а затем даже не исчезает, нет, — он занимает тело твоего брата. Несчастного и тонко чувствующего Альберта, что сейчас ждал сестру-близнеца за кладбищенской оградой. Рената была единственной, кто мог сдержать демона в его теле. А демон же требовал власти и подчинения. Террора. Так Дитрихи и оказались в двадцать четвертом сезоне «Битвы Экстрасенсов» и даже победили. Альберт выпускал Декарабию, что чувствовал все тоньше остальных и видел героев всех испытаний насквозь, а Рената загоняла его обратно, запирая в стенках черепной коробки брата. Замкнутый круг. И, разумеется, тщеславный птиц не мог отказаться от возможности потягаться с не менее охотным до внимания простого люда Марбасом — тем, кого зрители знали как злосчастного Толика. И теперь Рената просила у Тимофея… благословения? — Я бы провела с тобой весь день, Тимош, — тихо сипит она, едва касаясь кончиками пальцев черно-белого портрета на памятнике. — Но эти arschlöcher назначили съемки на сегодня. Берти считает, что мы отправимся на первое испытание этим де вечером. Она пыталась говорить о чем-то будничном, зная, что Тимофей ее слышит. Но сама видеть и слышать его не могла, несмотря на свою гиперсенситивность. Тут нужна… Помощь медиума? И тем не менее, голос ее все равно срывается, переходя на хрипящий шепот, когда Рената не выдерживает и прижимается к фотографии пухлыми губами. Целовать холодный камень — все, что ей осталось. — Прости меня. Oh mein Gott, прости меня, Тимош… Ощущать себя всесильными, но бездарно проигрывать у немцев в крови, да? Но Рената все равно не дает слезам пролиться. Оставляет железную выдержку, хотя сама знает, что зря — именно Тимофей научил ее тому, что эмоции нельзя держать в себе, иначе они сгниют до опарышей и трупного яда. Строгие родители же воспитывали с точностью до наоборот. Думали, что взращивают в детях силу. Благо, что живут в другом городе. Она тяжело выдыхает и поднимается с колен. Выходит из-за низкой оградки, аккуратно прикрывая за собой дверцу, чтобы подойти к курящему к стороне брату. Альберт морщится, словно от боли, даже не замечая ее приближения. Рената забирает из его рук тлеющий окурок, бросая на промозглую землю, и накрывает его лоб ладонью. Пара ругательств на немецком, смешанных с молитвами на латыни, и птичий клекот в голове Альберта должен отойти на задний план. Декарабия убил Тимофея. Декарабия сделал своими заложниками обоих Дитрихов. — Он стал… — выдыхает Рената. — Появляться чаще, да? А в ответ Альберт только улыбается. Слабо, ломко, болезненно — в игре его не было никакого смысла, потому что сестра читала его, как открытую книгу и без использования способностей. Да и черные круги под глазами, искусанные губы, поблекшие рыжие волосы, заламываемые пальцы, которые бил мелкий тремор, и без того выдавали его с головой. — Все хорошо, — упрямо заявляет Берт. Он не хотел взваливать на плечи сестры еще больший груз. — Терпимо. У него в голове — воронье карканье, свист соловьев, звон жаворонков, крики кукушек, щебетание ласточек, чириканье воробьев… Бешеная какофония звуков, которая хоть и доносилась сейчас как сквозь толщу воды, разрывала черепную коробку, лишая покоя. Он не мог спать, не мог есть, болезненно вздрагивал каждый раз, когда Декарабия, издеваясь, выкручивал свою адскую колонку до максимума. Заскучавший демон его планомерно изводил, и заткнуть его действительно становилось все труднее. Но даже в моменты, когда он затихал, Декарабия находил способы издеваться иначе. Каждую ночь, каждый раз, закрывая глаза, Альберт видел горящее тело сестры. Рыжие языки пламени, такие же, как их волосы, облизывали неестественно белые кости, на которых уже не осталось плоти, а потом перед ним смыкались черные крылья, острые когти впивались в тело, и Декарабия шептал жаркие обещания — он сделает это однажды. И сделает это руками своего сосуда. Поводов сомневаться в правдивости его слов у Альберта не было. Первое время, истинный сын Дитрихов, он еще пытался бороться, но теперь сил не осталось совсем. На самом деле, Альберт так устал. И единственным способом дать себе хотя бы краткий миг спокойствия — это отвлечь внимание демона на что-то другое. Для этого им нужна «Битва сильнейших». — Поехали, — просит Альберт на выдохе. Взгляд цепляется за потушенный окурок, и он нервно сглатывает, вспоминая, как недавно обжег себе ладонь, любуясь пламенем зажигалки. Декарабии нравилось. — Нам нужно попасть на испытание сегодня. Рената только кивает. Понимает, что нужно. Адский маркиз уже погубил ее жениха, и она не могла допустить, чтобы погубил ещё и брата-близнеца. И все из-за нее. Потомственный демонолог, блять. Только перед уходом она все равно оборачивается на могилу. Долго смотрит на навеки застывшую улыбку Тимофея. Иронично, сука, что она переняла у его матери привычку звать его птенчиком. И погубила его близость к ней и, как следствие, повелителю птиц. А ведь у него было столько перспектив… Популярный молодой рэпер, который, несмотря на это звание, даже, скорее, пел, чем читал. Звал себя hellboy. И именно ад сломал его хрупкое сердце. — Поехали, — в итоге вслух соглашается Рената, не отрывая взгляда от памятника, и следующие слова, произнесенные ломким шепотом, адресуя уже ему: — Я вернусь, Тимош. Путь с подмосковного кладбища до особняка Стахеева предстоял не близкий. И, пусть права имелись у обоих Дитрихов, Альберт сейчас не садился за руль по вполне объяснимым причинам. Поэтому едут на ее машине — вылизанном черном мерседесе. Конечно, немецкая машина. А дома брата и сестру ждали совершенно немецкие собаки — ее доберман Глиттер и его черная такса Брунхильда. Бруна, кстати, справедливо держала в страхе весь район. В том числе соседку, любезно согласившуюся последить за питомцами, пока их странные хозяева на испытании не менее странного телешоу. Тетя Галя, кстати, единственная во всем подъезде Дитрихов не опасалась. Для всех остальных они — раз немцы, что чопорно чтут свою культуру, значит, фашисты. Спасибо, что не клеят им на дверь картинки с надписью «можем повторить». Хотя вот об их отце, Вальтере, помешанном на истории арийского народа, так не скажешь. — Потерпи, герр Дитрих, — мягко просит Рената, положив ладонь брату на плечо в жесте поддержки прежде, чем выйти из машины. — Под камерами он должен успокоиться. Чертов требовательный для внимания павлин. В их семье есть легенда, что демон так прожорлив до их душ ещё с тринадцатого века. Ведь они были прямыми потомками мастера Герхарда — архитектора, спроектировавшего Кельнский собор. И, как все знают, продавшего за него душу Дьяволу. Когда близнецы поднимаются к гримерку, то обнаруживают ее полупустой — пока не было никого, кроме обоих Шепсов и Череватого. Дитрихи ухмыляются почти синхронно — оба помнили, как на финале их сезона вся достопочтенная троица пыталась их разнести. Влад не то что бы искренне их невзлюбил — скорее, было очевидно, что не нравятся они его Анатолию. Марбасу. И не они, а Декарабия. Саша же нёс чепуху про то, что они, фрицы, пропагандируют нацизм одним своим существованием. И до сих пор не было ясно, разделял ли Олег его мнение. Однако, руны «соулу», иначе называемые немцами «зиг», и правда, были вытатуированы у обоих Дитрихов у левой бедренной косточки. — Guten Morgen, — как ни в чем ни бывало, усмехается Рената, невозмутимо проходя к свободному гримировальному столику. Старший Шепс демонстративно фыркает. Интересно, это потому, что она в своем сезоне в эфире сказала, что проклятия Иуды не существует? В тот раз, когда братья-медиумы ссорились, ближе всего ей оказалась версия Марьяны. И ее, действительно, тронуло то, как Романова искренне оплакивала душу немецкого солдата. Но, тем не менее, хоть Рената и делает вид, что сосредоточена на собственном отражении, она все равно наблюдает через зеркало за реакцией Череватого. Если их демоны решат потягаться сию секунду, будет тяжко. Альберт всегда слишком долго приходит в себя после того, как Декарабия занимает его тело, а им ещё ехать на испытание. Остается только надеяться на то, что Влад достаточно повзрослел, чтобы держать «Анатолия» в узде. За спиной Альберта раскрываются незримые черные крылья, занявшие собой почти всю гримерку. Рядом с Владом — огромный лев с серебристой гривой, бьющий себя хвостом по бокам и готовый к нападению. Великий губернатор и адский маркиз готовы были схлестнуться в любую секунду, ведь противостояние их брало истоки с момента, когда ни Дитриха, ни Череватого не было в помине… Однако, когда глаза Альберта застилает неестественным птичьим золотом, Влад остается совершенно спокоен. Даже поднимается с насиженного места, чтобы похлопатьрыжего по плечу и обратиться уже к его сестре: — Щас из штанов выпрыгнет. Ловить надо. Были бы они сейчас во времена первой «Битвы сильнейших» или, прости господи, его сезонов, Влад бы тоже поддался. Ему, по натуре вспыльчивому, эмоциональному, надрывному сложно было сопротивляться, когда Марбас-Толик просил крови и смерти. Одно время, когда все только началось, было сложно отделять желания демона от своих. Но теперь он… «Повзрослел», — ехидно подсказывает Марбас на ухо, и по тону понятно, что лезет туда, куда не просят. Влад снова к Ренате поворачивается. Глазами стреляет, улыбается широко и даже соглашается: — Ну, в корень зришь, получается. А Альберт на него глазами хлопает, явно с трудом восстанавливая связь с реальностью. Сглатывает нервно, понимая, что чуть не допустил непоправимое… Но и его перекашивает, когда Череватый непринужденно продолжает: — Та ты шо сопли на кулак мотаешь? Кто обещал мне зад надрать, когда встретимся? Я ж ждал. — Это былон, — хмуро отрезает Альберт, подходя ближе к сестре. После финала двадцать четвертого сезона по всем соцсетям еще долго летали его фотографии с ядерно-желтой радужкой, которая от вспышек была только еще ярче. Декарабия был счастлив. Сам Дитрих — не очень. — Сам понимаешь. Влад понимает. Но все же, пребывая в исключительно хорошем расположении духа, бросает: — Ну ничего, щас тебя отец Олег, — в его исполнении это превращалось в характерное «Алэх», — тебя исповедует… Даже страсть какой серьезный младший Шепс смеется, но отмахивается от них. И все же, взгляд на Ренате задерживает дольше положенного. Ещё бы — подавать себя фройляйн Дитрих умела отменно. Нет, серую форму со нашитой на рукаве свастикой не носила, но зато выглядела как настоящая фам фаталь. Унаследованные от матери огненно-рыжие волосы, сейчас элегантно уложенные, пухлые подкрашенные бордовым тинтом губы. Ровный нос, который она и не скрывала, что сделала, потому что у них с братом была одна на двоих горбинка. Только у нее глаза карие, а у него — серо-голубые. Рената со своим абсолютно хищным типажом внешности могла выглядеть даже пошло, если перебарщивала. Но сегодня она — сама изящность. Разве что от декольте, подчеркивающего внушительные формы классической немки, не отказалась. Но и она задерживает взгляд на Олеге в ответ. В первую очередь она рассматривала его как сильного медиума, потому что к его брату в жизни бы не обратилась. Только не после цирка на финале их сезона. Возможно, ей бы пригодились его услуги. Но сейчас она не может не отметить, что какой-то то абсолютно тщеславной частичке ее темной души очень льстит его явно мужское оценивание ее внешних данных. После смерти Тимофея у нее не было никаких серьезных отношений, зато интрижек, продиктованных жаждой саморазрушения, — море. Никогда не проводила ни с кем более одной ночи. Не цепляли. Особенно навязчивых ухажеров, подцепленных в сомнительных клубах, приходилось даже блокировать. Альберта очень расстраивало то, как сестра губит себя, а вот Декарабия, периодами занимая его тело, не упускал возможности назвать Ренату шлюхой, чтобы надавить на чувство вины перед покойным женихом. Ей было плевать на мнение адского пернатого, но сама мысль… задевала. Тимофей бы не хотел, чтобы его любимая опускалась на дно, топя горе в алкоголе и случайных связях. Но иначе справляться не получалось. Однако, сейчас Рената, накрыв ладонью руку Альберта, чтобы направить потоки энергии на мысленный лещ птичьему демону за все хорошее, обращается напрямую к Олегу: — Нет ощущения, что с нас и начнут, м? С нас с братом, с тебя и святоши. Под святошей она подразумевает, конечно, Евангелину. Заноза в ее заднице ещё с общего сезона. Говорящая с ангелами, несущая слово божье в массы. Нет, у Ренаты не было с ней плохих отношений. Но эта искренняя вера в светлое чудо была ей максимально чужда. Только не тогда, когда ещё твой предок продал душу. Символично, что именно за христианский собор. А прадед-фашист ставил эксперименты над людьми. Зато эдиты с ними двумя до сих пор бродили по «тик-току». После победы Евангелины во втором сезоне «Реванша» их стало только больше — фанаты осознали, что говорящая с ангелами и немка-демонолог вновь попадут в один сезон. На этот раз «Битвы Сильнейших». — Может быть, — откликается младший Шепс по итогу. Он быстро косится на брата, лицо которого принимает воистину непередаваемое выражение от их милого общения, и как-то почти против воли добавляет: — Я буду рад. На финале двадцать четвертого сезона он был настроен весьма недружелюбно по отношению к немцам. Но за этим скрывался… интерес. Да, Олег все еще был против бесов, порч и чернухи, однако в работе Дитрихов действительно было что-то цепляющее, заставляющее хотеть столкнуться с ними в честном поединке. Или все дело было во внушительном декольте Ренаты, приковывающем внимание? Олег и правда снова невольно опускает глаза, но тут же их отводит… Чтобы успеть заметить саркастичную улыбку Влада. Понял же ведь все. И подловил. Но… едва ли осуждал. А дверь открывается снова, пропуская еще одну рыжеволосую гостью. Как бы это не было иронично, но ей оказывается именно Евангелина. Олег, увидев ее, даже слишком спешно переключается на телефон. Не то что бы он Христову (как же иронично вышло с ее фамилией) не любил или ненавидел, просто… не сложилось. Олегу, как человеку около религиозному, было дико само присутствие воцерковленной говорящей с ангелами в шоу, о чем он не единожды упоминал на «Реванше». Даже оценки снижал, цеплялся, придирался, чем ужасно веселил Влада, решившего, что это из него бесы лезут. Впрочем, это не помешало Евангелине забрать призовую руку и теперь оказаться среди сильнейших. Войдя в гримерку, она быстро понимает причину воцарившегося молчания и как-то особенно устало интересуется: — Про меня говорили? — И только потом поворачивается к Ренате, даже ей улыбаясь. — Привет. А вот Альберт смотрит на нее даже слишком внимательно. Ловит взгляд сестры, чтобы привлечь ее внимание… И едва заметно для других медленно-медленно проводит пальцем по своей ноге несколько раз, чертя ломанные линии. Только, как подсказывал Декарабия, у Евангелины они были кровавыми. Праведный лик святой Евангелины успел треснуть? Рената дьявольски усмехается. Забавно. В сети до сих пор форсили момент с заснеженной поляны двадцать четвертого сезона, где Дитрихи общались с Христовой, и та тогда робко, едва не дрожа, просила Ренату не делать жест «от сердца к солнцу», о котором та в шутку подумала. А тут… Чувствовалось, что в божьей рабе что-то изменилось за прошедший почти год. У них была разная репутация, но у всех не самая хорошая. Евангелину ругали за сам факт использования голосов ангелов, угрожали карой божьей, звали лицемеркой, мол, на кой хер вообще пришла в такой проект, раз праведница? Ренату же с Альбертом крыли на чем свет стоит просто за прадеда, служившего в Третьем Рейхе. Как посмели в Россию вообще проехать? И все в таком духе. И сейчас их тоже посчитали самыми неоднозначными участниками «Битвы Сильнейших». Поэтому Рената, как старшая из близнецов, первая решает оказать теплый прием. Ещё одна забавная деталь — Рената родилась на пятнадцать минут раньше Альберта глубокой ночью, из-за чего их дни рождения выпали на разные даты. Ее — седьмое марта, день, в который на свет появился и Рейнхард Гейдрих, один из самых жестоких представителей нацисткой Германии по прозвищу «Пражский мясник», а Альберта — восьмое марта. Он всегда был нежнее сестры. Мамин цветочек, папино разочарование. — Guten Morgen, — повторяет Рената отдельно для Евы, подходя к ней ближе, чтобы по-товарищески закинуть руку ей на плечи. — Мы как раз говорили о том, что чуйка мне нашептала, что мы сегодня стартанем на испытание. И дверь открывается вновь, впуская очередного участника. Легендарный состав финала двадцать четвертого сезона почти в полном сборе, разве что без Сакова. — И вы здесь, — здоровается Максим Левин одним кивком, звуча, как всегда, уверенно, но все равно беззлобно усмехается: — Детишки «Ду Хаст» и святая Евангелина. А ведь химию между ним и Христовой фанаты тоже приметили ещё в общем сезоне. Рената шутливо закатывает глаза на упоминание самой известной песни группы «Раммштайн». Конечно, Левин, как классический дедушка, был фанатом. Интересно, «Ленинград» и «Сектор Газа» тоже слушает? Точно слушает. — Зэк, — кивает ему старшая Дитрих все с той же дьявольской ухмылкой. На самом деле, никакого яда в их обмене любезностями не было. Даже почти дружеские подколы. Отношения у них были хорошими. — Макс, — даже улыбается в знак приветствия ему Евангелина. Ощущение такое, как будто весь груз с плеч упал. Это странно, наверное, и во времена их общего сезона она часто получала заслуженное наказание от своих суровых родителей за то, что вполне дружелюбно относилась к Левину… Но это получилось как-то само. От первого столкновения, когда он сказал, что Христова не такая святая, как могло показаться, до дружеского «дай пять» в предфинальном выпуске. Может, это поспособствовало и тому, что она… кажется, была влюблена в Макса какое-то время. По крайней мере, видео с моментами, где она смотрит на него светящимися от восторга глазами, распространяли до сих пор. Но теперь Ева не ощущала… ничего. Только звенящую, всепожирающую пустоту, отдающуюся болью в изрезанных ногах. — Я скучал, бать, — усмехается Альберт. Конечно, у них был и свой отец, родной, особо младшего сына не жалующий из-за его мягкого характера, но шутка в итоге как-то превратилась в привычку. Все-таки, несмотря ни на что, у них получился самый классный и дружелюбный по отношению друг к другу сезон. И это было круто. — Коалиция двадцать четвертого сезона против старичков, да? — вдруг улыбается Ева. С одной стороны, Дитрихи, Христова и Левин. С другой — Шепсы, Райдос, Череватый. Особняком стояли пока отсутствующие Якубович и Егорова, но и они скоро вступят в коалицию с кем-то. — Oh mein Gott, — всплескивает руками Альберт, — наша святая больше не святая? А она только неловко улыбается в ответ, признаваясь: — Просто… мне позволили немного свободы. И кстати о свободе — Рената и Альберт, кажется, о ней могли лишь мечтать. Как раз перед тем, как являются оставшиеся экстрасенсы, у фройляйн Дитрих вибрирует телефон. Она отвлекается от созерцания своего идеального макияжа, чтобы проверить… И тут же у нее выгибается бровь. Даже идеальные пухлые губы кривятся. Пишет Кристоф. Все верно — Рената и Альберт были не единственными детьми в семье. Кристоф Дитрих был старше близнецов. В свои тридцать он успел построить весьма успешную карьеру политолога, даже выступал на телевидении. Его то и дело приглашали на разные передачи, где пытались спровоцировать происхождением от руководителя отдела демонологии и оккультизма немецкого Аненербе. По сути — политического и военного деятеля, носящего звание группенфюрера СС. По-русски — генерала-лейтенанта, чудом избежавшего казни или вынужденного побега в свое время. Никто и не знал, что все дело было в его способностях и оберегавших его демонах высшего ранга. Кристоф филигранно отбивался от нападок даже в прямым эфирах политических программ, с неописуемым хладнокровием разнося по фактам своих оппонентов. А ещё Кристоф был любимчиком отца. Он был и больше похож на Вальтера внешне, чем близнецы, унаследовавшие больше черт матери. По мнению главы семьи Дитрихов, старший сын единственный не занимался херней. Альберт был талантливым айтишником, даже имел высшее техническое образование — но программирование Вальтер за престижное дело не считал. Рената же поступила в Петербурге в медицинский университет, рассчитывая стать патологоанатомом, а позже — судмедэкспертом, но так и не доучилась. Вальтер Дитрих считал, что все занятия близнецов слишком мелкие, ведь они не вещали на публику, прославляя их нацию и род. В каком-то роде увлечение эзотерикой тоже было попыткой угодить отцу. Они же продолжают дело прадеда Фридриха, да? И неважно, что за счет жизни Тимофея и страданий Альберта. Тимофей вообще Вальтеру никогда не нравился. Весь в татуировках, в том числе и на лице, сладкоголосый эмо-рэпер, а главное — слабый. Только и делал, что пел о наркотиках и смерти. Не ровня Ренате по мнению отца. И теперь… Кристоф собрался наведаться в Москву. Он редко это делал, но иногда все же бывало — работа вынуждала. Интересно, предвидится очередной срач на передаче у Соловьева? Однако… Нет. Кристоф писал, что задержится надолго. Младшие брат и сестра обязаны привести квартиру в порядок к его приезду. Меньше, чем через, блять, неделю. — Герр Дитрих, — тихо зовёт Рената Альберта. Они часто обращались друг к другу именно так, как было принято в Германии. И она поворачивает к нему экран телефона. Почти что беззаботное настроение Альберта мгновенно меняется. Он хмурится, поджимая вечно искусанные губы, и в глазах мелькает такая очевидная тревога, что Евангелина, стоявшая рядом с ним, не может удержаться от того, чтобы не коснуться его плеча, пытаясь успокоить. Берт руку сбрасывает рефлекторно — не потому, что неприятно, а лишь потому, что Декарабия против. Одна из его любимых тем для болтовни — это то, как бы он выклевал рыжей святоше глаза. — Das ist schlecht. Sehr schlecht, — качает головой Альберт. «Все плохо» — это он еще очень культурно выразился. Он считал, что Кристоф — не просто копия отца. Он — это и есть их отец, мини-версия, Михримах для Хюррем в «Великолепном веке» (Берт реально посмотрел в тик-токе почти весь сериал). Жить с Кристофом — это то же самое, что вернуться в родительский дом, где все буквально кричало о том, что младший сын — разочарование. А в совокупности с Декарабией, который прекрасно знал все слабые места своего сосуда… Альберт не был уверен, что выдержит. Впрочем, возможности отказаться у них тоже не было. Ева, к счастью, лично знакома с самым старшим Дитрихом не была — он даже проигнорировал финал Ренаты и Альберта, как и их дальнейшую победу. Но все то, что она знала о нем, заставляло Христову думать, что грядет что-то плохое. О его приезде стало понятно из контекста — сообщения, которые показывала Рената, были на немецком, которого Ева не знала. Но еще больше ее тревожность подстегивали зазвучавшие в голове голоса, предупреждавшие о неприятности. — Извините, — глухо просит заметно побледневшая Ева, направляясь к выходу из гримерки. — Я отойду. Берту вот тоже страшно захотелось проветриться, а лучше даже — покурить. Они еще успевали до старта съемок, и он, бросив взгляд на Ренату, которая понимала его и без слов, тоже собирается выйти. Декарабия наружу пока не лезет, выжидает момент, и Альберт уверен, что сможет побыть один, без появления пернатого… Погруженный в свои мысли, он не замечает, что дверь гримерки открывается снова. По итогу Альберт чуть не сносит девушку… которой оказывается Соня Егорова, собственной персоной. — Извини, — просит Дитрих, рефлекторно беря ее за плечи, чтобы помочь восстановить равновесие. Что отец, что Кристоф всегда считали, что извинения — удел слабых. — Я не хотел. Егорова хотела было его отругать, но по итогу осекается, замечая состояние молодого человека. Пусть многие и считали ее грубоватой и слишком острой на язык, Соня была очень тонко чувствующим человеком и практиком. Она не слишком любила людей, но все равно оставалась эмпатичной. А ведь Дитрихов тоже не жаловала. Не из-за происхождения — считала, что ребятки не виноваты в том, в какой семье родились, главное, чтобы не разделяли взглядов прадеда. Соня просто считала, что им не место в магии. Она всегда была за экологичность. Она всегда говорила, что тем, кто не обладает силой от природы, заниматься подобным не стоит, иначе это может возыметь негативные последствия. А Альберт Дитрих — одно сплошное негативное последствие во плоти. Егорова же даже Влада в свое время разнесла с потрохами за работу с «Толиком». А этот рыжеволосый парень, казалось, зашел ещё дальше. Он был тем самым одержимым из старых фильмов ужасов, что демонстрировали и при его прохождении испытаний в двадцать четвертом сезоне, и что чувствовалось сейчас. Да невооруженным взглядом было видно. Не Альберт контролирует демона. Демон контролирует его. И все же Соне становится его жалко, когда она смотрит в его растерянные светлые глаза. Сейчас они не отдают сверхъестественным птичьим золотом, что ведьма тоже успела подметить на финале их с сестрой сезона. Времени, и правда, был вагон. Поэтому Егорова, почувствовав некий долг привести несчастного коллегу в чувство, аккуратно предлагает: — Курить шел? Вот и пойдем. Рената задумчиво смотрит им вслед. Все, что она знала о Соне Егоровой — победительница первого «Реванша», которая раньше встречалась с Гецати и на всех финалах топила за женщин. У Ренаты и Альберта вообще были странные отношения, почти симбиоз. Особенно с тех пор, как он стал зависим от ее магии, укрощающей Декарабию. Близнецы, которых шпынял строгий отец, которые не получали должной любви от холодной матери, заглядывающей отцу в рот, которых защищал Кристоф лишь до определенного периода, пока маленькими совсем были. По итогу Ренате пришлось учиться защищать Альберта самой. Придется ли защищать его и от Сони Егоровой? Зная Берта, городская ведьма может его и до слез довести. Или даже до панической атаки. Но, на самом деле, все проходит мирно. Младший из Дитрихов и Егорова выходят из особняка — она даже не успела снять куртку, а он надевал свою так восхитительно неловко и неуклюже, что Соня снисходительно улыбнулась и на ходу поправила ему торчащий капюшон. Они тормозят в закуточке за особняком Стахеева, и она достает свой «айкос». Вонючка редкостная, но лучше простых сигарет. — Расскажешь, как тебя угораздило? — усмехается Соня. Все сразу. Альберт отвечает не сразу. Он зависает, выдыхая сигаретный дым. Смотрит на то, как он растворяется в таком же сером небе, и даже не кривится, когда чувствует, как острые когти впиваются в его тело — от ключицы и ниже. Декарабия способен был наносить ему не только ментальные, но и физические увечья. Очень любил, например, переломать Альберту все руки и ноги, вывернуть их в обратную сторону, а потом, например, забраться на потолок, как типичный одержимый, пугая при этом Ренату. Так было всегда, когда Декарабии что-то не нравилось. Не нравилась ему, например, привычка Дитриха курить — Берт это знал, но не бросал. Сейчас он не знал, есть ли кровь под курткой, но… Соню он этим пугать не хотел. Как и Ренату, кстати. Альберт, по сути, гниющий изнутри сосуд, постоянно находящийся во власти своего адского сожителя. Он не говорил об этом даже сестре, но чувствовал, что… Его тело потихоньку перестает вывозить. У него ведь не было сил, как у Ренаты. Он просто попал под горячую руку. — Это случайно вышло, — непривычно искренне признается Альберт. В него всегда вдалбливали — ты не должен доверять чужим. Но Берт… всегда так вцеплялся в людей. Небольшая ласка, проявление заботы, искренний интерес — и вот он уже тает. Наверное, он не должен был родиться Дитрихом. В их семье нужны были люди сильные. Кристоф. Рената. Их родители. Не Берт. — Сестра с призывами работала. Ее парень всегда с ней был. И они одно время угарали, — отец был бы в ужасе, услышав его лексикон, — по птичьей теме, поэтому решили призвать его. Декарабия влез в Тимоху и убил его, а уходить не захотел. Мое тело ему подошло. Он ведь видел Тимоху тогда. Весь белый, но вены на руках — чернущие. Тело выгнуло под неестественным углом, лицо навеки застыло маской демонического ужаса. И Альберт был тем, кто закрыл Тимофею глаза. Декарабия часто заставлял его видеть эти глаза во снах. И в процессе они неизменно становились глазами самого Альберта, как бы намекая — однажды ты тоже не выдержишь. Однажды ты умрешь так же. — Ich bin müde, — внезапно шепчет Берт. И одному Декарабии известно — от своей одержимости устал или просто… невозможности соответствовать чужим ожиданиям. Он ведь не сомневался, что услышит много «хорошего» от Кристофа. Соня хмурится, выдыхая дым. Вот об этом она всегда и говорила, об этом и предупреждала людей на своих вебинарах, об этом писала в сети бесчисленное количество раз. В магию нельзя играть. Это — путь к разрушению и только. И от Дитриха так пасло гнилостной смертью, что становилось по-настоящему жутко. Но, тем не менее, как бы ей не хотелось сейчас практически отчитать Альберта, как мальчика, возможно, немного импульсивно и агрессивно, Егорова этого делать не станет. Этот рыженький парень, цвет волос которого казался значительно более блеклым, чем у огненной сестры, дрожал, как осиновый лист. Его энергетика, собственная, не птичья, пахла уютной питерской осенью и детской газировкой. А вот демон… Демон источал запах копоти. Запах гари, черного дыма. Обугленных деревяшек, жженного пластика. В его глазах горело пламя, в то время как радужки самого Альберта были синими, как море. Две полные противоположности в одном теле. И сущности в этом худощавом юноше делать нечего. Однако, было очевидно, что экзорцизм тут бессилен — иначе бы Рената давно это сделала. Соня ни в коем разе не обесценивала знания, добытые лучшими эзотериками и учеными Аненербе. Осуждала, но не могла не признать, что добытая информация ценна. Возможно, ценнее на планете и нет. Рената не допустила бы смерти собственного парня и страданий брата, если бы это было возможно исправить. Поэтому не в правилах Сони просто отчитать несчастного парня. Сестре бы, может, и высказала. А Альберта… Хочется даже пожалеть. И облегчить страдания, возможно? Соню многие зовут слабой. Интернет полон злобных комментариев, что сил у нее нет совсем, в «тик-токе» ее часто ставят в топах на восьмое-девятое место. Но, на самом деле, Егорова просто не пиарилась особо. Она не была смазливым мальчиком, не работала через необычные эгрегоры, что могли бы сразу запомниться. Зато работала от души и по делу. И сейчас она, выбросив стик от айкоса, невольно повторяет жест Ренаты на кладбище — забирает почти дотлевшую сигарету из пальцев Дитриха, выкидывая и ее. А затем концентрирует все самое положительное, на что способна, в ладонях и берет его руки в свои. Хмурится строго, растирает озябшие пальцы Альберта, даже дышит на них. — Не поддавайся ему, — и даже голос у нее отчего-то переходит на шепот. — Он хочет видеть мир в огне. От ладоней Сони тепло не только рукам. Как будто внутри начинает разрастаться подобие надежды. Слабое еще, но такое теплое и уютное, ощущение такое, как будто бы у него под ребрами свернулся огромный теплый кот. У Альберта такой был. Рыжий здоровяк, которого он нашел на улице, подобрал и выходил, сведя с ума собак. Тем не менее, даже охотница Брунхильда свыклась с соседом в итоге, и они так мило устраивали игривые войны почти каждый день… Пока Декарабия не взял контроль. Очнувшись, Берт не нашел своего рыжего и до сих пор боялся спросить у Ренаты, что произошло тогда. Он был слишком сентиментальным по отношению к животным, любил всех, даже насекомых убивал редко. И Декарабия об этом знал. Он знал о каждой его слабости и возводил их в абсолют, расковыривая болезненные места, превращая их в кровавые не заживающие раны. Без должного ухода они начинают гнить, и Альберт сейчас весь сочится демоническим гноем… Но руки Сони дарят иррациональный покой, и когда она смотрит так, Берту кажется, что у него может быть все хорошо. Без временного исцеления от магии Ренаты. Просто… хорошо. «Прости, — раздается насмешливый голос, его собственный голос в его голове, — не хотел бы мешать вашим играм…». И тогда Альберт все-таки чувствует, как плоть расходится под незримыми когтями. Он не успеет истечь кровью, ведь демон сам исцелит повреждения, но напугается с лихвой, ведь только Декарабии известно, насколько сильно младший Дитрих боится боли. И сейчас Берт отшатывается от Сони. Взгляд почти бешеный, не задерживающийся на одной точке, его трясет мелкой дрожью, и лишь тогда Берт выдыхает слабое: — Он увидит. Я не смогу. И всего на мгновение в его глазах мелькает ядовитое золото, как будто бы насмехаясь над Соней — ты ему не поможешь. А она хмурится снова. У Егоровой нет синдрома спасателя. Никогда не было. В ней парадоксально сочетались грубость, не особенная любовь к людям из-за их вскрытых негативных качеств, но при этом и тепло, искренность и эмоциональность. Помогала она всегда от всего сердца. И Альберту в том числе. Для нее не играло никакой роли то, что он — ее соперник. — Эй, — вновь зовет она, настойчиво беря Дитриха за острый подбородок. Смотрит в глаза смело, обращаясь, в первую очередь, к бесу: — Хочет смотреть? Пусть смотрит, раз вуайерист. Бояться не нужно. Соня искренне в это верит. Несмотря на всю ее нелюбовь к Олегу Шепсу, что-то есть в этих его вечных попытках убедить всех вокруг во внутренней магии. Нет, магия не дня всех. Но в наличие элементарной силы духа, воли, стержня Соря верит. Это можно в себе воспитать. Но не стоит делать это в одиночку. И пусть у Дитриха есть сестра… — Держись Ренаты и меня, ладно? — просит Егорова, отпуская Альберта. — Помогу, чем смогу. Не болей. И первая возвращается обратно в особняк. Она прекрасно понимает, кому только что бросила вызов. Но забирать слова назад и отступать Соня не собирается. Она девочка бойкая. А о том факте, что Альберт вообще-то очень симпатичный… Пока она не думает. Следом за Соней за братом возвращается обеспокоенная Рената. Московская ведьма и немецкая демонолог лишь мельком переглядываются, стоически выдерживая тяжёлую энергетику друг друга, и тогда фройляйн Дитрих настигает Альберта. Кладет руку ему на плечо, мягко треплет, уточняя: — Все в порядке? Нас зовут. Обычно ответ на такой вопрос у Альберта был однозначным — все хорошо. Но сейчас Соня затронула что-то внутри него. Что-то, выбившее и без того слишком чувствительного парня из колеи, что-то, заставляющее сейчас с тоской и стремительно зарождающейся щенячьей преданностью смотреть Егоровой вслед. Она дала ему не просто надежду. Этого у Берта было с лихвой — постоянное ожидание того, что однажды вск исправится. Она дала ему веру в то, что у него есть шанс. И Соне действительно хотелось верить. Даже несмотря на то, что Альберт отдавал себе отчет, что любая его эмоциональная привязанность к человеку для этого несчастного рано или поздно закончится плохо. Берт никогда не был действительно один — рядом с ним всегда была Рената. Но… Декарабия любил говорить, что сестра его не понимает, что ей, на самом деле, плевать на его страдания. Что если бы стоял выбор между Тимофеем и братом, она бы выбрала своего птенчика. И сейчас Берт вдруг вспоминает слова, с которыми неизменно так отчаянно спорил. А смогла бы его понять Соня? — Нет, — совершенно рассеянно отвечает Берт. — Пойдем. Декарабия жаждет внимания. И вот экстрасенсы входят в Готический зал. Вперед пропускают «старичков» проекта, перечисляя их боевые заслуги, и лишь потом — новеньких. Соня, как победитель первого «Реванша», Ева, как победитель второго. Максим, не получивший свою вторую синюю руку, но нацеленный на золотую. Ольга, чудом пробравшаяся в состав благодаря зрительскому голосованию. И завершают все действующие победители — Дитрихи. Закадровый голос не без удовольствия подчеркивает немецкое происхождение близнецов и неоднозначность методов их работы, в целом, обращаясь к стереотипам о немцах. Влад, первый вошедший в зал, не может не заржать, пихнув в бок рядом стоявшего Олега, никого при этом и не стесняясь: — Тоись про немецкую порнуху они не вспомнили! Это ж лажа какая, скажи, Олег? Младший Шепс шутливо отмахивается от него, как будто сам не подумал о том же. Но теперь взгляд на Ренате он задерживает уже более осознанно. А фройляйн Дитрих внимания к своей персоне ничуть не стесняется. Брат, вероятно, осторожно напомнил бы, что не стоит заводить интрижки на, по сути, работе — как говорится, «не сри там, где ешь». Но Ренате глубоко плевать. Проект важнее Декарабии, чем самим близнецам. Поэтому она совершенно бессовестно позволяет себе скользнуть взглядом и по именитому чернокнижнику, и по младшему представителю самой известной династии медиумов. В каждом она могла найти… свои плюсы. Влад — это, несомненно, высокий рост, харизма, напористость. Олег — красив просто по определению, хоть уже и не ту свеж, как в своем сезоне. И в Ренате говорила откровенно звенящая похоть. Желание утолить голод, заполнить пустоту, оставшуюся после ее единственной настоящей и нежной любви — Тимофея. И вот сейчас Рената позволяет себе вольность. Смотря на них, она подмигивает и проводит языком по своей верхней губе. Прекрасно слышала высказывание про порнуху. А поскольку стоят рядом — пусть догадываются сами, кому именно она свой очевидно двусмысленный жест адресовала. Но ловят его не только ржущий Череватый и вдруг сглотнувший Олег — камеры тоже. Несчастный оператор Коля усмехается, предвкушая цирк. Потому что следующим в кадр попадает пристально глядящий на Дитрихов Саша. Но пока он дает Башарову закончить его грандиозную праздничную речь. Марат так радостно подначивает Ольгу Якубович, напоминая ей, что у нее одной до сих пор нет синей руки, что грех ему мешать. А Рената все наблюдает. Наблюдает за тем, как Влад оправдывается за то, что отдал золотую руку Олегу. Олег жалеет, что тогда ее принял. Рыжеволосая бестия Дитрих улыбается, качая головой. Надо же, эти двое прошли такой путь от ненависти до любви… Она ведь видела, как младший Шепс разносил Череватого на финалах его сезонов. Видела, как они едва не подрались в первом же выпуске первой «Битвы Сильнейших». Как же они умудрились перейти к совместной победе, почти дружеским подколкам на судействе второго «Реванша» и ламповым совместным стримам? Эти двое… Нет, даже не огонь и лед. И не свет и тьма. Не подходит. Эти двое — бурная горная река и тихая гавань. Вот только ни гор, ни выхода к морю в ее родном Кёльне нет. Метафоры про воду — не ее. Рената — бешеная стихия, но не ураган. Нет. Она — медленно ползущая лава. Слишком горячая, настигающая постепенно, но испепеляющая мгновенно, стоит прикоснуться. До кости прожжет. Слово передают Виктории Райдос, все еще сокрушающейся из-за своего третьего места. Рената усмехается, вспоминая, как эта женщина, прозванная железной леди, почти клянчила главный приз, раз уж мальчики не могут поделить его между собой. Ведь у нее скоро день рождения. Плак-плак. И наконец открывает рот Александр. Божится, что пришел не за золотой рукой, говорит загадками, впрочем, ясными лишь ему одному, ведь, кого считает победителем первого сезона, вслух озвучивать не желает. А вот Соня резонно подмечает, что он лукавит, когда говорит, что просто хочет помогать людям — это, действительно, можно делать и вне проекта. А потом Егорова высказывается на тему ещё одной актуальной вещи — возможной дедовщины, чем крайне веселит ведущего, вспоминающего группу На-На. И наконец переходит к тем, кто высказаться ещё не успел. Начинает, разумеется, с провокационных Дитрихов, заставляющих патриотов сходить с ума одним лишь своим существованием. — Я думаю, мы отобьемся от дедовщины, если понадобится, может, даже сами их сожрем, — смело заявляет Рената, по-лисьи щуря глазки и лукаво улыбаясь. — Особенно, если учитывать, что некоторые из них могут оказаться очень сладкими на вкус. И вот тут Александр не выдерживает. Он прекрасно понимает, что речь идет о его брате и Череватом. — Так, если вы такая сильная, может, угадаете, что за подарок я вам приготовил? — задрав нос, заявляет он. — Мне неинтересно, — пожимает плечами старшая из близнецов Дитрих. — Лучше бы вы просто не надевали этот оранжевый костюм. Безвкусица же, ну. И это ещё она не видела фото в стиле «Интервью с вампиром», на котором будет рисовать свои оценки в течение всего сезона. — Раз вас так тянет поговорить об одежде, — фыркает старший Шепс. — Научитесь носить белье. Я вам даже подарю. Речь шла, разумеется, о нелюбви Ренаты к бюстгалтерам. С ее-то пышным бюстом… Наверное, за их с братом сезон уже всем стало ясно, что у нее проколот правый сосок. Но, тем не менее, дарит Саша ей другой элемент нижнего белья. Элегантным движением фокусника он достает из кармашка пиджака белые трусы с нацистской свастикой. И это уже слишком, блять. — Саша, блять, — шипит Олег. Он шагает вперед с пока неясным намерением — то ли вырвать подарок, то ли набить брату морду, но его ловит Влад. До этого — преграждает путь огромный лев, которого медиум не мог увидеть. Младший Шепс косится на Череватого с очевидным недоумением, на что чернокнижник лишь поясняет: — Не буянь. Ща будет. И кивает в сторону младшего Дитриха. Владу интересно. Анатолию-Марбасу — тоже. В конце концов, если пацан потеряет контроль, они все еще здесь и смогут остановить возможный апокалипсис, как добрые супергерои. Но пока… хочется понаблюдать. Альберт шумно дышит сквозь крепко сжатые зубы. Все вокруг хлопочут, ужасаются, осуждают подарок Александра, который он убирать и не собирается. Даже Евангелина рот открывает, признавая, что это неправильно. Голоса коллег сливаются в мерзкую какофонию, и хочется по-детски зажать уши, чтобы… Оставить лишь один. Рената всегда могла его защитить. И словом, и делом — для сестры не было ничего не возможного. Но Альберт всегда был слишком слаб. Его удел — быть прекрасной дамой в беде, а не рыцарем. Мысли путаются, сплетаясь в тугой клубок, и Берт становится не способен объяснить, где его собственные, а где то, что ядовитым шепотом вбивает в него Декарабия. Но это и неважно. Никто не имеет права публично унижать его сестру. И теперь у Берта есть способ, как ее защитить. Всего мгновение — и белоснежные стринги в руках старшего Шепса вспыхивают ярким пламенем. И Декарабия — не Альберт уже — даже соглашается процедить: — Извинись. Иначе следующим будешь ты. Саша тоненько взвизгивает — обжег пальцы. И, тем не менее, он не собирается забирать слова назад, хочет сказать, что какого-то там демона не боится, хотя и… Не сразу понимает, что с пирокинезом, как явлением, сталкивается впервые. На что ещё способен адский маркиз? Шепса же внезапно осаждает Соня: — Вы, Александр, знатно зазнались. Никто не давал вам права приносить нацистскую символику в эфир федерального канала и попрекать Дитрихов их происхождением. Чем вы тогда лучше тех же фашистов, судящих всех по нации? Рената странно косится на Егорову, с легким недоверием, пока сама вцепляется мертвой хваткой в плечо брата. Она перекачивает свою энергию в его тело, а сама принимает в себя демоническую гниль, создавая некое подобие обменного коридора. Чаще всего, чтобы не дать Декарабии слишком много силы, приходится делать именно так. Но, тем не менее, она все равно, пока опасное золото постепенно тускнеет в синеве его глаз, Рената тихо шепчет: — Спасибо. Обоим. А потом она продолжает, будучи не в силах не добавить спокойно, но с довольной улыбкой: — Александр просто обиделся, что я сказала, что проклятия Иуды нет, и все, что он тогда устроил с яйцами на погосте — цирк. И тогда решает заговорить Ольга Якубович. Любовная ведьма косится на немку своими змеиными глазами, а потом улыбается старшему Шепсу так сладко, как может: — Жаль трусишки. Я бы у вас забрала поносить. — То есть вам, Ольга, было бы приятно носить на себе подобную символику? — вновь поддевает Соня. — А ещё в чем-то пытаются обвинить Дитрихов. Альберт смотрит на нее такими щенячьими глазами, как будто готов прямо сейчас в любви признаться. Даже, кажется, и не слышит Олега, который вклинивается с: — Между прочим, изначально это вообще был символ грома, огня и плодородия. В него только потом вложили тот смысл, о котором теперь думают все. Кому, как не Олегу, использующему в своем мерче пентаграмму, говорить о подобных вещах. До сих пор обязательно кто-нибудь писал с вопросом о том, знает ли Шепс, что это знак Дьявола. Погружать в тонкости было бесполезно. — Глупо судить людей просто по происхождению, — продолжает Олег. Хотя на Якубович даже он смотрит скептически. И именно ей предназначался бы следующий выпад, пока не… — Пральна! — шумно вклинивается Влад. — Вот Шепсы ж — вообще евреи, но мы не осуждаем! Евангелине, по собственному признанию, будет потом страшно стыдно, но она все равно смеется. Виктория качает головой, говоря что-то про цирк, в который они превратили шоу. Череватый, однако, сияет, а Марбас, всегда сопровождающий его, затихает. Предвкушает прямое столкновение с Декарабией. Марбас и Влад ведь за годы работы достигли взаимопонимания. Альберт своего сожителя не контролировал совершенно. И это будет… интересно. Когда шум после бурного обсуждения, кто какой национальности, затихает, Марат переходит к самому интересному. В этом сезоне решили отказаться от уже знакомой системы жеребьевки. Вместо этого ведущий начинает: — Я думаю, что открывать шоу должны действующие победители. Рената, Альберт, я именно о вас. Но кто же составит вам компанию? — Я. Олег на несколько секунд опережает Влада, который тоже собирался вызваться. Шепс только разводит руками — не случайно ведь Рената считала, что сегодня они поедут на испытание вместе. Кто он такой, чтобы противиться желаниям дамы? Тем более, Олег бы хотел извиниться за выходку брата. — Тогда… — деланно задумчиво продолжает Марат. — Думаю, в этой дьявольской тройке не хватает кого-то святого. Полагаю, Евангелина составит вам компанию. Сама Христова вздрагивает. А Рената вновь усмехается. Ей отчего-то казалось, что Влада взять в оборот будет легче, чем Олега, но… Вы только на него посмотрите. Сам вызвался. — Es wird interessant sein, — мурлычет она, тут же выходя из ряда, чтобы взять притихшую от ужаса Еву под локоток. — Поехали, девочка. *** До аэропорта тройки ехали на разных машинах, да и в самолете все происходило слишком спешно — экстрасенсов рассадили по разным сторонам салона. Альберт боялся летать, поэтому Рената усиленно контролировала его состояние весь полет — не дай боже Декарабия бы воспользовался слабостью своего сосуда. По итогу участники нормально встречаются вновь лишь на выходе из аэропорта Ульяновска. На четверых в заказанной машине места не хватает, поэтому Дитрихам приходится разделиться — Рената сидит между Олегом и Евангелиной, а Альберт занимает место напротив. — Не знаю, как вы, а я все ещё не могу отойти от этого шедеврального готзала, — сладко тянет старшая Дитрих с самой лисьей ухмылкой. — Это будет гораздо веселее, чем двадцать четвертый сезон. Ведь у них все прошло, действительно, более-менее мирно по сравнению с феерией, творящейся в «Битве Сильнейших». — Ев, чего притихла? — Рената хлопает ее ладонью по бедру, а сама будто бы не специально ерзает за сидении так, чтобы задеть коленом колено Олега. А тот и не отодвигается даже. И отнюдь не потому, что некуда — просто… ему интересно. Интересно, что будет дальше. И сейчас Олег разворачивается вполоборота, как будто бы смотря на Еву, но на деле гораздо больше внимания уделяя Ренате. Одурманила, да? Альберта аж перекашивает. Ему не привыкать было, что все мужчины вокруг уделяют даже слишком активное внимание его сестре, но именно Шепса почему-то страшно хотелось развернуть сейчас лицом к окну, чтобы и не думал пялиться. Триггер после выходки брата? За всем этим, к счастью, никто не замечает, как вздрагивает Евангелина от прикосновения к ее ноге. — Все хорошо, — уклончиво отвечает Христова. — Просто волнуюсь. Буквально год назад она была совсем другой. Такой же скромной, неловкой, чужой в окружении коллег, почти все практики которых были связаны с темной энергией. Даже общение с Дитрихами, с Максом было по сути не ее инициативой — ее просто утянули к себе, а Ева поддалась. Было неплохо… Кроме тех моментов, когда ее с располосованными от розг руками и ногами заставляли молиться перед иконами и просить прощения за свои грехи. И Ева просила. Умоляла, молила… А ответ был один. Кровь из ушей и нестерпимая боль. Боль, боль, боль, она была всем ее существованием, она была… самой Евой. Тогда казалось, что она это заслужила. Первая трещина пролегла во время «Реванша». Отец заболел и больше не поднимался с кровати. Агния, ее младшая сестра, считала, что это рак, что нужно обратиться к врачам, но мать и ее отходила розгами за это. Она требовала, чтобы Ева, две ее младшие сестры и трое братьев, безостановочно молились у кровати умирающего отца, и они делали это, но ему не становилось лучше. Отец умер в день финала «Реванша». Голоса в ее голове не смолкали, требуя нести их волю в массы. И это породило в Евесомнение. Если ангелы не слышат ее, почему она должна слушать их? Эти мысли казались греховными. Грязными. Дьявольскими. И она пошла по проторенной дорожке — наказывала себя болью. Выше колена на ногах не было живого места, но Христовой не становилось легче. Ей было страшно. Раньше вера была незыблемым столпом, смыслом ее жизни, она вела ее вперед и давала силы жить. Теперь Евангелина не понимала, где ее точка опоры. Хотелось бы сохранить хотя бы осколочек веры, но… у нее не осталось и этого. Только голоса, безостановочно взывающие к ней, постоянно требующие, требующие, требующие… Она так устала. Боже, как сильно она устала! — Это все-таки совсем другой формат, — продолжает Ева совсем невпопад — просто чтобы хоть что-то говорить. — Тем более, нас ждут бесы… — Ой, — усмехается Берт, — ей опять все спойлерят. Почему Декарабия так не может? — Потому что вредный птиц, которому периодами амбиции гляделку перекрывают, — с усмешкой подмечает Рената. Да, спасибо за помощь в готзале, но тот факт, что демон убил Тимофея, она не простит никогда. А ведь она могла бы сейчас быть замужем. Ездила бы вместе с любимым в туры. Большинство его песен было посвящено ей. Да, у них бывали и непростые моменты да счет его повышенной тревожности и ранимости, за счет тяги к запрещенке, но… Никогда Рената не чувствовала себя свободнее и любимее. А теперь довольствуется похотью — дешевым заменителем любви. Эфемерное удовольствие тела вместо спокойствия души. И именно это низменное желание диктует ей сейчас повернуться к Олегу, улыбаясь вновь, как лиса настоящая: — Желаю тебе удачи на испытании. Без подъебов. Все будет честно, да? — Честно, — соглашается с ней Олег. Поддаваться Ренате сейчас было по-своему приятно, хотя вряд ли зоть одна из сторон воспринимала происходящее серьезно. — Я тоже желаю вам удачи. Вам всем. — Тем не менее, на Еву он смотрит лишь мельком, охваченный другим рыжим пламенем. — Я не буду вам мешать. — Ты бы и не смог, — пожимает плечами Альберт. Беззлобно, просто как данность. — Все-таки мы работаем с материями выше, чем ты. Олег ограничивается сдержанной, нр самой скептической улыбкой. Адский маркиз и знания Аненербе, небесное воинство и божественная святость… против его способности видеть духов. Звучало уже, честно говоря, не очень, но Шепс все равно был настроен решительно. Хотелось впечатлить. Удивить. Кого? Действительно хороший вопрос. И первое испытание их рассудит, да? *** Чувашский хутор Восток встречает тяжелой, странной энергетикой. На первый взгляд он кажется заброшенным, но вскоре их выходят встречать люди, герои сегодняшнего испытания, и ведущий Илья Ларирнов, собственной персоной. Для Евы появление именно Ильи было одним из успокаивающих факторов, потому что он был хорошим человеком, но одновременно с этим чужая культура, чужая земля угнетали, заставляли, даже сидя в машине, болезненно ежиться и постоянно оглядываться по сторонам. Раньше чуваши были язычниками. Все народы начинали с этого, но именно сейчас пропитанная кровью земля вселяла в Евангелину животный ужас, тогда как Дитрихи явно чувствовали себя вполне комфортно. По крайней мере, Рената. Ева долго смотрела на Альберта, расслабленно раскинувшегося на сидении.Ониникогда не говорили о нем, считая его душу мертвой, но собственное чутье подсказывало Христовой, что младший из близнецов и в половину не так спокоен, как кажется. Олег проходит первым. Он возвращается в странном раздрае, весь мокрый, взъерошенный, с дикими глазами. Ева не успевает даже ничего спросить — ее приглашают следующей. Ощущение множества глаз, наблюдающих за ней, уже привычно. Не из-за огромной любви к съемкам — Ева лишь знала, что никогда не бывает одна. Каждый ее шаг, каждый взгляд, каждые слово и мысль не остаются без внимания, и в случае неповиновения она получала заслуженное наказание. Лишь не понимала до сих пор, так по-детски наивно и глупо — почему они не услышали ее тогда, когда папа еще был жив? Хотели ли слышать? Она ведь была… избранной, да? Никто в семье больше не слышал их голосов. И если Ева действительно избранная, то для чего? В чем ее предназначение? В чем великая цель? Оно ведь… должно быть, да? — Ева, добрый день, — приветствует ее Илья. — Рад снова видеть. Итак, сегодня тебе нужно… — Я знаю, — лишь кротко отзывается она. Слова молитвы срываются с губ легко и привычно. Когда она поднимет взгляд снова, наблюдатели ужаснутся и восхитятся одновременно. Они скажут, что в этот момент глаза Евы светились синим огнем, что не могли перестать на нее смотреть… А душа загнанной в угол девушки будет биться в чертогах собственного разума, отдаваясь во власть силе, что выше нее. Это было похоже на ультразвук. Слишком громкий, невыносимый для человеческих ушей звук разрывал барабанные перепонки, медленно-медленно, по крупицам разрушал мозг. Агния называла это ангельским радио — и только Ева разбирала слова. Слова, в которых не было и капли лжи, лишь болезненная для многих правда, пробивающая на слезы. Она и сейчас говорит. Просто идет сквозь толпу людей, отвечая даже на незаданные вопросы. Задевает души, ранит сердца, исцеляет от боли. Слова, что вкладывают в ее уста, льются уже бессвязным потоком, но Ева все не может остановиться, пока… Девочка. Утопленница. Она случайно ловит неупокоенную душу сама. Только душа эта израненная. В порезах уродливым клубком вьется тьма. Она не может говорить — лишь кричать, и Ева слышит этот крик сквозь сонм ангельских голосов. Она рассказывала людям о смертях их близких. И лишь сейчас видит — руки Раи в крови по локоть. Но она плачет. Ей так стыдно, так больно и мерзко от того, что с ней сотворили, лишив покоя даже после мучительной смерти. И Ева идет к ней. Голоса в голове зовут ее обратно, нести их волю людям, просвещать и направлять на Божий путь, но Ева не слышит. Не сразу понимает, что не слышит ничего. В ушах тепло и влажно хлюпает, и только Илья видит, как из них идет кровь, сливаясь с медно-рыжими волосами. Это — кара за непослушание, это — явление столь редкое для Евы прежней, покорной и послушной, но участившееся в последнее время. Она лишь касается руки измученной души. Девочка плачет, хочет что-то сказать, но не может. Ее губы сшиты темными змеиными нитями, и она исчезает в неясном мороке, ускользая. Но Ева понимает. Вокруг нее хлопочет Илья, пытающийся дозваться до администраторов, а Христова все слишком громко лепечет про утопленницу Раю, душу которой изуродовали в ходе какого-то ритуала. — Что-то делали… Ритуал. Ритуал! Но ее просто зацепило… А теперь она упокоиться не может. Только энергию сосет, убивает людей, потому что по-другому не может… Она могла упокоить душу. Даже сама, еслионипротив будут. Но чтобы избавиться от ритуала странного, чтобы освободить ее душу и получить возможность отправиться в иной мир… Нужны были Дитрихи. *** Когда настает черед их испытания, на улице уже совсем темно. В течение дня Альберт много спал — его организм и без того истощен, а скоро придется передать тело Декарабии на несколько часов точно — в эфир всегда попадает лишь около десяти минут съемочного процесса, в то время как сами экстрасенсы могут работать очень долго и кропотливо. Рената сама не ложилась — берегла сон изможденного брата. Просто была рядом. Пусть силами в семье обладала только она, скрытый потенциал был и в ее близнеце — иначе бы Декарабия так же точно вмиг остановил его сердце, как уже сделал с Тимофеем в ту роковую ночь два года назад. Рената жила с тяжким грузом вины, с болью, которую могла маскировать лишь за холодом и ядом. И ещё больнее было в те моменты, когда про нее снова и снова вспоминали фанаты Тимофея. Они никогда не скрывали отношений, даже на пике его популярности. Все знали и о сделанном им предложении, потому что он был открытым человеком, любящим делиться особенно яркими эмоциями с людьми. В недрах соцсетей старшей Дитрих до сих пор можно было найти чуть смазанную фотографию, на которой они с ее уже женихом смеются, а она протягивает к камере руку с помолвочным кольцом на безымянном пальце. И, конечно, Тимофея упоминали на большом интервью с финалистами двадцать четвертого сезона. Рената не имела никакого желания делиться своими переживаниями, но редакция то и дело давила на больное ради привлечения аудитории. Как же не поднять тему внезапно погибшего молодого музыканта, когда речь идет о темных силах, с которыми работают Дитрихи? И Рената много думала, пока Альберт спал. Сидела на краешке его кровати, периодами отводя рыжие пряди от его лица, во сне покрывшегося испариной. Она вложила всю себя в заботу о брате, потому что… Сама жить разучилась. Жизнь Дитрихов вообще никогда не была особо веселой, но в день смерти Тимофея что-то окончательно умерло и в Ренате. Она не видела смысла своего существования, не видела своего будущего. Каждый новый прожитый день приносит апатию, лишь иногда сменяющуюся приступами не то что бы агрессии — скорее, желания выплеснуть скопившуюся желчь, что разъедала остатки души. И вот сейчас близнецов приводят к наблюдателям и Илье Ларионову. Люди явно сторонятся немцев, явно чувствую себя не совсем уютно в их присутствии — кто-то даже сделал пару шагов назад. Рената только кривит пухлые губы в ухмылке. — Рената, Альберт, — здоровается ведущий. — Рад вас видеть. Вы уже можете что-то почувствовать, или дать время на подготовку? — Смерти, — сходу мрачно заключает старшая Дитрих. — Много смертей. У что-что, а некротическую энергию она считывала филигранно. Она косится на брата, одним взглядом спрашивая, готов ли он, и, получив в ответ неуверенный кивок, тяжело вздыхает. Рената подносит руки к лицу Альберта, касаясь кончиками пальцев его висков. Оба закрывают глаза, и с ее губ сходят заклинания призыва на немецком. Кто-то из наблюдателей перепуганно крестится, уточняя у Ильи: — В нем сидит демон? Правда же? — Чистая правда, — кивает Ларионов, у которого от них шли мурашки ещё в прошлом году. А какая-то молодая девушка даже находит в себе силы нервно пошутить: — Почему ее речь звучит так, будто она готовит захват Польши? Но Рената сама не слышит их переговоров. Она слишком сосредоточена на брате и на переливе своей энергии ему ради того, чтобы его тело смогло выдержать давление адского маркиза. И когда Альберт открывает глаза… Его радужки уже не привычно синие, а ярко-золотые. Рената ненавидит этот цвет. Но на Декарабию смотрит прямо, с высоко задранным подбородком, когда пренебрежительно просит: — Ну… Блистай. — Ты правда думаешь, что можешь мной командовать? — усмехается он в ответ, выступая вперед. У Декарабии — совершенно другой взгляд. Хищный прищур желтых глаз безошибочно выцеплял из толпы самых слабых. Одну девушку он доводит до истерики, мимолетно бросив, что завтра ее дом сгорит. Второй женщине сообщает, что завтра же ее ребенок сляжет с простудой. Третьего мужчину предупреждает о травме его собаки. И этот театр одного актера, абсолютное наслаждение чужой болью, паникой и тревогой прекращается под суровым взглядом Ренаты. Декарабия разводит руки в стороны и отвешивает в толпу поклон в знак извинения. Чувства вины в этом нет никакого, конечно же. Но свою порцию негативных эмоций и внимания — ведь каждый хотел узнать, что плохого у него произойдет, даже если это будет что-то совсем ужасное — он получил. Подпитался. Теперь настало время показывать мастер-класс. Отовсюду пасет мечущейся энергией их святоши, и Декарабия мог бы просто пойти по ее следу, но он считает себя выше этого. Да и слишком редко в последнее время ему удавалось побыть единоличником в этом теле. Так что демон неспешно прогуливается вдоль домов, сыплет фактами об умерших, о каком-то Олеге-алкаше, изображает максимальную задумчивость… Но ответ все-таки приходит. Приходит, конечно же. Как к нему, великому и ужасному Декарабии, могла не прийти разгадка? Впрочем, озвучить ее он все равно не спешит сразу. Декарабия долго рассуждает о нормах морали, о смерти, о том, какую ценность имеют души мертвецов, пока не оборачивается к Ренате с самой озорной улыбкой, интересуясь: — Сущность уничтожить сможешь? — Что ты имеешь в виду? — уточняет длинный смешной человечишка в дурацкой розовой шапке. Он постоянно торчал с Дитрихами на испытаниях в их сезоне, а еще страшно бесил Декарабию просто тем, что существует. Запертый в чертогах собственного разума Альберт ехидно называет его истеричкой. Декарабия надавливает на него своей волей сильнее, заставляя заглохнуть. Нет. Рыжий малыш не заберет у него заслуженный звездный час. — Баба его тупая. Некромантшей себя возомнила, — усмехается Декарабия, махнув рукой. Снизошел. — Хотела мужика воскресить, а позвала девчонку-утопленницу. Душу ее перемолола в месиво. Вашу святошу напугала страшно. Лицо человечишки меняется. Декарабия и не сомневался, что он попал в цель. Поэтому продолжает даже еще охотнее: — Теперь девочка бродит по хутору и жрет всех, кто попадется. Кушать-то всем хочется. А ты, — он пальцем указывает на Ренату, — можешь очистить ее от ритуала этого и вернуть к состоянию чистенькой, прекрасной души, чтобы святая ее упокоила. Или… — Многозначительная пауза. — Мы можем просто всех тут поуничтожать. Даже сжечь. Провокация чистой воды. Декарабия отступает от Ренаты на шаг назад, поднимая руки вверх. Взгляд — совершенно ироничный. Конечно, сейчас она захочет отправить его восвояси, но Декарабия уверен, что он еще пригодится ей на консилиуме для ритуала. А значит… малышу Берти потом будет совсем плохо? Рената уже заранее понимает, что их ждёт в готическом зале. Упрёки в том, что их демон всех запугивает, что они не могут держать его в узде… То же самое было с Череватым на финале первого сезона «Битвы Сильнейших», когда Марбас его ртом проклинал всех и вся после одного из испытаний. Но Дитрихам плевать, верно? Главное, что их методы действенны. А уж кто решит выебнуться, что на адского маркиза нужно надеть ошейник — пусть сам попробует это сделать. Рената делает все, что в ее силах. — Мы не будем никого сжигать, — спокойно выдыхает она. — И с душой я поработаю сама. Без твоей помощи. В конце концов, перед камерами Декарабия сиял достаточно. Здоровье брата сейчас для Ренаты — приоритет, поэтому печать она накладывает молниеносно — пернатый демон даже не успевает возмутиться. С ее губ вновь срываются длинные немецкие заклинания, звучащие сейчас особенно давяще — каждое из них уникально, поскольку было написано в свое время самим Фридрихом Дитрихом. Тело Альберта сводит судорогой, но привыкший к подобной картине Илья успевает подхватить его за подмышки, не давая упасть на колени, а сама Рената звучит ещё более грозно, вновь зажимая пальцами его виски: — Im Namen der Unterwelt schließe ich den Vogel in einen Rippenkäfig! В конце концов, если Декарабия хочет славы, ему стоит уступить возможность говорить с наблюдателями ей, иначе им не видать высоких баллов — пусть они сделали все правильно, люди их просто-напросто боятся. И сейчас старшая Дитрих подходит к людям, стараясь придать своим хищным чертам максимально мягкое выражение. Берет их за руки поочередно, рассказывает что-то личное, но успокаивающее, отвечает на оставшиеся вопросы. Разве что… Добавляет по испытанию кое-что ещё, обернувшись к Илье: — Нужно отвезти нас всех на кладбище. Там могила и мужика этого, и девочки. И часовня… Часовня, о которой говорил в том числе и Олег Шепс. — Как и сказал… наш друг, я очищу душу от скверны, а Ева ее упокоит. Ведущий сначала хотел воспротивиться, узнав, что нужное кладбище находится вообще в другом поселении, но аргумент, что иначе людям не помочь, возымел действие. И вот, спустя почти сорок минут, всю тройку привозят на нужный погост. Альберт выглядел совсем бледным, даже губы белые, поэтому и здесь ведущую роль на себя берет его сестра, обращаясь к Христовой: — Я так поняла, мы почувствовали одно и то же? Искаженный ритуал, неудачная попытка в некромантию, и вот мы имеем мавку вместо души невинной девочки. Работаем вместе? Но и на Олега косится. Он кажется каким-то измотанным. Не настолько, насколько истощен Альберт, но… Старшая Дитрих подходит к Шепсу, энергетически его прощупывает, положив ладонь ему на грудь. — Тезка твой предупредить и пытался, — заявляет она. — Когда в тебя вселился. Но лучше воду из странных колодцев больше не пей. Не хотим же, чтобы такой очаровашка в козленочка превратился? — Не превращусь, — криво усмехается Олег. Контакта разрывать не спешит. Они стоят так какое-то время, и Шепс все упорно смотрит в карие глаза Ренаты, как будто пытаясь в них что-то разглядеть. И лишь потом, сам не зная, из-за чего, говорит коротко: — Спасибо. Ему и правда стало немного легче, потому что первое же испытание далось Олегу и в половину не так легко, как он привык. Собственно, именно поэтому вскоре он, отстранившись от Ренаты, вступает в бой с новыми силами — даже несмотря на то, что понимает, что идет против нее. Медиум уверен, что никакого колдовства здесь не было. Душа недолюбленной родными девочки откликнулась на зов вдовы, которая слишком часто приходила на могилу мужа. Она не мавка какая-то, не какая-либо другая сущность — просто неупокоенный призрак. Ритуал, о котором говорили Дитрихи и Христова, не сработал. Бледный Альберт, опирающийся на Илью, смеется. Его почти сразу распирает кашлем, страшным лающим кашлем, но это не мешает Дитриху поинтересоваться: — Ты себя слышишь, какой бред ты несешь, Олег? Колодец все-таки в голову ударил? — Мы не сможем ее упокоить, пока ее душа находится под действием ритуала, — тихо соглашается с ним Евангелина. — Олег, ты обрекаешь невинную девочку на продолжение страданий, отрицая магическое воздействие сейчас. — А лучше потревожить мертвых, осквернить могилу в погоне за мнимым колдовством? — уточняет Олег, в моменте взорвавшись. От него не ускользает то, как заметно вздрогнула Ева, когда он повысил тон, но Шепс все равно продолжает: — Это все бред. Это просто… — Ты сейчас ужасно Раю пугаешь, — глухо предупреждает Ева, снова увидевшая беспокойно мечущуюся погибшую. — Ей страшно. Олег чертыхается. На мгновение он вспоминает, как в первом сезоне отчитывал Сашу за то, что он кричит на кладбище, устраивает фарс. Сейчас, пытаясь предотвратить, по его мнению, неправильную работу, младший из братьев занимался тем же самым. — Делайте, что хотите, — бросает Олег все еще немного нервно. — Я проведу свою работу. — Только работать будет не с чем, — хрипло подкалывает его Альберт, едва ли не прямым текстом говоря, что девочки справятся и без него. А Ева оборачивается к Ренате. Как ни странно, несмотря на разные методы работы, разные эгрегоры, это была не первая их совместная работа на проекте. И Христова соглашается: — Работаем вместе. Как раньше. В конце концов, бедная Рая заслужила настоящий покой. Рената кивает. Ее эти споры с Шепсом не смущали и не волновали — умела отличать рабочее от… интимного. Перебесится. В конце концов, медиум, и правда, не мог увидеть всего, как бы ни доказывал, что магия есть в каждом. По сути, то, что о чем говорил Олег, — простая психология. Знания лучших ученых Третьего Рейха ему не переплюнуть. Могилу Раи найти легко — девочка мутным фантомом сама ведет к ней. Пусть Рената не видела призраков, сущей — ещё как. А девочка сейчас ею и была. И тогда старшая Дитрих, достав их кармана небольшой мешочек, в который собрала немного земли с могилы Тимофея с утра. Родная энергия греет озябшие пальцы, когда она сжимает твердын комья в кулаке и прикрывает глаза. Когда Вальтер Дитрих перебивался из Германии в Россию, он умудрился захватить с собой все записи деда Фридриха. Ни единой не оказалось уничтожено, ни одна не стала достояние общественности, не попала в музей. Все тайные знания остались у их семьи. И сейчас Рената их применяет. Вновь льются рекой заклинания на твердом немецком — со стороны могло показаться, что девушка ругается. Но, по сути, она смывает гниль и копоть с души утонувшей девочки. Негатив, отпечаток неудачного ритуала, боль и злоба, скопившиеся за годы проклятия, отваливаются от ее фантомного тельца, словно куски застарелой грязи, заставляя душу сиять прежней чистотой. Всю чернь Рената забирает себе. Подобное могло бы стать лакомством для Декарабии, но это укрепило бы его, сделав слабее Альберта. Нет. Его старшая сестра примет удар на себя. Просто позже, по заветам Череватого, она скинет негатив на того, на кого почитает нужным. Просто перенаправит поток. Ей чужда святость. Ее мораль — серая. Как солдатская форма ее предка, да? — Готово, — ухмыляется Рената, выпрямляясь и кивая Еве. Христова восхищается совершенно искренне. Она не умела работать с темными энергиями настолько тонко, как делала это Рената. Обратись Ева за помощью к своим покровителям, возможно, от души Раи не осталось бы и следа — ее выжгло бы вместе с тьмой, к ней присосавшейся. Но старшая Дитрих сделала все с воистину немецкой педантичностью, как хирург, и теперь настало время подарить Рае покой. Со стороны работа Евы не была такой зрелищной, однако она стала трогательной — многих женщин пробило на слезы от того, как искренне Христова молилась за душу утопленницы, прося для нее покоя. Прямо так, на коленях, на холодной земле, не слыша и не видя никого вокруг. И в этот раз ее слова оказываются услышанными. Рая исчезает всполохом мелких ярких звездочек, она покидает этот мир, в котором слишком сильно задержалась, чтобы больше никто не смог потревожить ее душу. Тем не менее, Ева все равно советует жителям хутора заказать отпевание по ней, хотя и отмечает, что девочка уже была отпета. Так будет лучше. Все будет хорошо. Экстрасенсов отпускают не сразу. К ним еще долго подходят, благодарят, задают новые вопросы, на которые Рената и Ева отвечают как слаженная команда. Лишь Олег остается словно не у дел. Задержавшись на кладбище, он долго смотрит вслед девушкам, уводящим все еще ослабленного Альберта, подмечая, что с обеих сторон в него льется совершенно разная энергия… Энергия Ренаты, очевидно, стала бы подкормкой для демона, но ее почти нейтрализует энергия Евы. И так двойной поток достается именно Альберту, а не его адскому сожителю. А у Олега внутри — каша. Первое испытание прошло для него гораздо хуже, чем он сам ожидал. И едва ли он признает даже самому себе, что после такого неоднозначного поединка гораздо больше его мыслей занимают не баллы в готзале, а огненно-рыжие волосы Ренаты Дитрих. *** Последующие два дня после возвращения с испытания, пока коллегам было дано время на ознакомление с отснятыми материалами, близнецы Дитрихи потратили не столько на отхода, сколько на приведение квартиры в божеский вид — Кристоф сообщил, что прибудет аккурат в день съемок готзала. И старший брат любил педантичный порядок. Весь в родителей. Альберт был на нервах перед его приездом, и Рената не могла его винить. Характер у Кристофа скверный. Даже Глиттер и Бруна чувствовали витающую в воздухе нервозность. И, тем не менее, день Х настал. Сегодня их впервые будут оценивать коллеги. Экстрасенсов запускают в готический зал стройным рядом, следом, по традиции, входит Марат Башаров. И сразу он совершенно по-актерски ведет плечами: — Мы только начали, а уже пошла жара. Рената, Альберт, Евангелина, поздравляю, сильный старт. У вас есть все шансы подвинуть старичков. Александр Шепс презрительно фыркает. — А вы не принижайте заслуги моего брата, — надменно советует он. И неважно, что на первом же совместном испытании он захочет принизить Олега сам. Проверено дважды на первой «Битве Сильнейших». — Никогда в жизни, — воркует Рената. Она сегодня, между прочим, облачилась в короткое черное кожаное платье с глубоким вырезом и молнией спереди. И завершила образ укладкой в стиле «пин-ап». Ольга Якубович с своих мехах выгнула бровь, оглядывая ее с ног до головы. А Марат предлагает рассудить всю ситуацию оценками наблюдателей. Олег сразу говорит, что у него будет всех десяток — даже верно предсказывает, что их окажется три из пяти. Другие две оценки — девятки с пометкой, что Дитрихи и Христова медиума немного обошли. И тогда Башаров решает перейти именно к скандальным немцам. — Рената, Альберт, а какие оценки видите вы? — Мы на гадалки, — с ухмылкой парирует старшая Дитрих, лукаво косясь на Олега. «Рената, Альберт, признаюсь, что сначала вы нас очень напугали, но я не могу снизить оценку за свой страх, потому что вы нам очень помогли» — говорит молодая девушка, переворачивая фото близнецов с десяткой. «Ваши методы наводят ужас, но они действенны» — подтверждает другая, демонстрируя ещё один высший балл. «Рената, вы оказались совсем не такой жесткой, как мне показалось сначала, спасибо вам за личный разговор» — подтверждает и третья с такой же десяткой. Четвертая женщина ставит десятку молча, а вот последняя, самая возрастная… Без каких-либо комментариев являет свою девятку. — Она боялась нас больше всех, — усмехается старшая Дитрих. — Даже не подходила почти. И я считала с нее, что ее дед прошел через плен во времена Великой Отечественной. Вернулся домой без глаза и ноги. Как всегда — стереотипы. А по мелькающему золоту в глазах Альберта Рената понимает, что Декарабия крайне недоволен подобной предвзятостью. Даже уязвлен — происхождение жалких людишек помешало ему потешить пернатое самолюбие. — Несправедливо, — качает головой Максим Левин. — Дитрихи и Ева проделали большую работу. — Спасибо за защиту, папуль, — смеется Рената. Александр Шепс теперь закатывает глаза. — А я предлагаю перейти к оценкам Евангелины Христовой, — кивает Марат. — Ева, волнуетесь? Старшая Дитрих с лисьей улыбкой пихает ее бедро своим. Подбадривает, как может. А на Еве не было лица. Сегодня она была в длинном темно-зеленом платье, и на контрасте с ним и рыжими волосами было особенно очевидно, насколько она бледная. Отправляясь сегодня на съемки, Христова получила строгий наказ — она должна оказаться лучшей. Если этого не произойдет, ее будет ждать наказание. И не только душевное — матушка сможет уничтожить ее физически, поэтому… Ева действительно была в ужасе. Она не могла уехать. Не могла оставить младших, ведь тогда весь праведный гнев матушки обратится на них. Вчера Филарет, ее десятилетний младший брат, перевернул банку с крупой. Ева взяла удар на себя. Она всегда брала вину на себя, убеждая матушку, ставшую особенно раздражительной после смерти отца, что она виновата во всем, что происходило не по ее воле. Младшие не должны страдать. Ева как-нибудь стерпит. А пока на экране снова появляются герои испытания. Ей говорят много приятных слов о том, какая она добрая, светлая, позитивная, как она помогла одним своим присутствием. И по итогу от четверых героев… Ева собирает все десятки. — Браво, Евангелина! — аплодирует ей Башаров. — Это первый высший балл в этом сезоне, поздравляю! Ева ломко улыбается, комкая в руках юбку платья. Оборачивается на Ренату, одними глазами говоря, что их с братом работу она считает гораздо более достойной, чем свою собственную. От одной только мысли виски простреливает болью, но она ухитрилась даже не скривиться. — Но будут ли столь же благосклонны наши самые строгие судьи? — провоцирует ведущий. — Уважаемые экстрасенсы, прошу вас достать из конвертов фотографию… — Лирическая пауза. — Олега Шепса. По факту, Олега поддерживает только старший брат. Остальные экстрасенсы единогласно сходятся во мнении, что как таковой версии у младшего Шепса не было, и это было, мягко говоря, не самое лучше его испытание. По итогу в сумме Олег получает восемь баллов от коллег, и тогда Башаров продолжает: — Рената, Альберт… Готовы узнать свои оценки? — Стреляйте, — криво усмехается младший Дитрих. — Можно в голову. Признаться, он бы не отказался. Сестре приходится пихнуть и его — только уже не бедром, а локтем под ребра. И в этот момент на него смотрит Соня. Признаться, Егорова была просто в ужасе, когда смотрела материалы с испытания. Она всегда была категорически против работы с бесами, за что не единожды хуесосила Влада. Но у Альберта, по его же словам, никакого выбора просто не было. Первой карточку с фотографией переворачивает Ольга Якубович. Восьмерка. Причем по лицу видно, как любовная ведьма кривится — она явно считала испытание пройденным успешно, но не могла отделаться от личной неприязни. Это она еще не выдала свою ассоциацию наряда Ренаты с немецкими БДСМ-роликами. Только хлыста не хватает. И что самое смешное — Ольга сама всегда хотела быть такой. Особенно в годы Ренаты. Далее идет старший Шепс с семеркой — и здесь тоже все более, чем очевидно. Соня, вопреки всему, ставит Дитрихам десятку, как и стоящий сразу за ней Влад, как и Левин. И завершается ряд Викторией Райдос с девяткой. — Я искренне не понимаю, что Дитрихи делают на проекте, — берёт слово старший Шепс. — Такое чувство, будто Рената только вертит хвостом, пока ее брат мучается. Это не формат «Битвы Сильнейших», это детский сад. Немка искренне смеется. Замечает, как Альберт напрягся всем телом, уже собираясь вступиться, но сестра берет его под локоть, успокаивая. Она может постоять за себя сама. — Не Александру Шепсу обвинять кого-то в экстравагантном поведении, — с ухмылкой подмечает она. — Но я поняла твой критерий оценивания, Саш. Главное — не лапать твоего брата, да? — Я снизила балл за… — начинает жрица культа предков, но Рената уже заранее знает, что та скажет. — За запугивание. Я категорически не люблю, когда людям сообщают об их возможных бедах, когда им угрожают. Научите своего демона фильтровать то, что он говорит. — Великая и ужасная считает, что смогла бы диктовать правила этикета адскому маркизу? — все так же смешливо фыркает старшая Дитрих. — Удачи. — Работа была сделана достойно, — не соглашается с мнением Виктории Максим. — Людям помогли? Помогли. — Но не от всего сердца! — а Якубович просто присасывается к словам Райдос, потому что сама так и не нашла, до чего доебаться. — Я тоже выступаю против запугиваний и грязных методов, — вступает Соня. — Но здесь я не увидела неискренности. Что бы ни позволял себе демон, Рената поработала с каждым героем испытания. — Я ожидала всего этого, — невозмутимо пожимает плечами Рената. — Меня никто не удивил. И не пристыдил. Наоборот, я рада, что в некоторых… Не разуверилась. И сама в этот момент лукаво смотрит на Череватого, пока что так ничего и не сказавшего. — Ну, шо я могу сказать, — начинает Влад, расценивший этот взгляд, как призыв к действию, — госпожа сегодня была адски хороша… Башаров от неожиданности даже закашливается. Смотрит на Череватого со святым недоумением, как будто он тут — ангел во плоти, и уточняет едва ли не с ужасом: — Госпожа? Влад, я не ослышался? — Ну так… — многозначительно протягивает чернокнижник, на расстоянии обводя руками фигуру Ренаты. А посмотреть там, действительно, было на что. — Госпожа, как она есть. Даже наших друзей приручила! И из его-то уст не оскорбительно вовсе. А то, какие развратные картинки ему подкидывает Марбас, в моменте преисполнившийся идеей женского доминирования, особенно от лица немецкой госпожи, Череватый пока оставит при себе. Разве что демонстративно, чтобы Рената видела, проходится взглядом по молнии ее платья — от груди до бедер, прекрасно оценив ход. Кожаное платье снимать удобнее. И, Влад готов поклясться, что как минимум лифчика под ним нет. Марбас нашептывает и о проколотом правом соске, ведь на первом готзале, что было очень зря, Череватый не обратил на него должного внимания. И глаза у него темнеют совершенно по-демонически. Влад не привык скрывать, что он… далеко не хороший человек. И, в принципе, и не скрывал, что именно ему Рената нравится. Чисто по-женски. Так и Марбас теперь проникся, оценив, как она управляется с его врагом. Дитрих становилась навязчивой идеей. А сопротивляться им Влад не умел. Да и хотел ли вообще? — Рената, — Башаров аж галстук поправляет, расплываясь в самой двусмысленной улыбке, — как вы относитесь к тому, что Череватый считает вас своей госпожой? С Альбертом вот все было ясно. Он оборачивается так, чтобы поймать взгляд Сони, кивает на сестру и Череватого… и изображает приступ тошноты. Только Егоровой улыбается все равно, хотя и немного вымученно. Слабость еще была. Соня же отвечает ему тихим, почти беззвучным смехом, прикрывшись карточкой с фотографией Дитрихов. Не потому, что чувствовала себя смущенной, а, скорее, чтобы сохранить их общую реакцию в секрете. Все знали, что Череватого Егорова недолюбливает. Ольга Якубович, которая на «Реванше» заявляла, что не чувствует у Влада сексуальной энергии, аж замирает. Ошиблась, блять. А Рената намеренно слишком медленно облизывает губы, как и всегда, накрашенные вишневым тинтом. Глаза подведены острыми кошачьими стрелками, и сейчас она с хитрым прищуром смотрит из-под полуопущенных ресниц то мельком на Влада, то на Башарова. — Знаете, Марат, — почти томно отвечает она. — Когда победитель считает тебя своей госпожой, можно считать, что ты уже выиграла, верно? — Наверное… — и даже ведущий отвечает как-то растерянно. Много чего чего повидал на своем веку, но такой звенящей пошлости — наверное, никогда. — Что и требовалось доказать, — презрительно выплевывает Саша, косясь в сторону брата. Не дай, блять, Бог, он тоже поведется на эту порнушницу, неприкрыто флиртующую прямо в эфире сразу с двумя. Старший Шепс очень надеялся, что подобное поведение аукнется Дитрихам на зрительском голосовании. Как-никак, позарилась на двух любимчиков публики. Да и до сих пор было принято таких вызывающих особ… публично порицать. Но самое смешное здесь то, что Рената не пытается никому ничего доказать. Она и без того уверена в себе. — Перейдем… — откашливается Марат. — К оценкам Евангелины Христовой. Ольга, даже слишком резко перевернув свою карточку, выставляет ей восьмерку. Может быть, к Христовой она относилась немного лучше, чем к Дитрихам, а особенно к Ренате, претендующей на ее звание самой сексуальной ведьмы, но свой проигрыш во втором «Реванше» Якубович тоже простить не могла. Ева ломко улыбается ей, кивает — а у самой руки холодеют, потому что это уже низкий балл. Уже плохо. Ей будет плохо. Александр выставляет ей девятку. Очевидно, не столько из-за симпатий или реального восхищения работой, сколько для того, чтобы принизить на ее фоне Дитрихов. Ева кивает только. Дальше, как и у Ренаты и Альберта, ее радуют тремя десятками — Соня, Влад, Макс. Замыкающая шестерку экстрасенсов Виктория ставит ей семь. Башаров присвистывает, отмечая: — Какое удивительное единодушие в оценках! Евангелина, Рената, Альберт, если я не ошибаюсь, то в сумме… Вы набираете одинаковый средний балл от экстрасенсов. — И это логично, — вступает Виктория. — Ведь это действительно была командная работа, настоящий консилиум. Но я снижаю баллы за то, что сама Евангелина не уверена в своих силах. Мы ведь все-таки в «Битвесильнейших». На последнем слове она особенно акцентирует внимание, и Ева кивает снова, вжимая голову в плечи. Ей нехорошо. Перед глазами от волнения все предательски плывет, руки ледяные, сердце бьется слишком быстро. Ева, на самом деле, такая слабая. — Не знаю, мне все понравилось. Виктория придирается, — непринужденно отмечает Влад, демонстративно перекрестившись. — Православье — наша сила… Берт прыскает от смеха, снова ловя взгляд Сони. А Ева за все время объявления своих оценок так ни слова и не сказала. Десять баллов от наблюдателей и девять от экстрасенсов пока что подняли ее на первое место в турнирной таблице, но Дитрихи отставали от нее на две сотых балла. Замыкал тройку Олег, но… Этого все равно не будет достаточно. Она не стала полноправной лучшей. Просто повезло, что люди боятся немцев. И у Евы все сжимается внутри, когда она представляет, что будет ждать ее дома. А Башаров тем временем напоминает о старте зрительского голосования, которое изменит все, и на этом съемки завершаются. Но день кажется бесконечным. Рената с усмешкой берет Евангелину под локоток, шепча: — Выдыхай. Все закончилось. Хотя, на самом деле, все только начиналось. Экстрасенсы стали собираться в гримерку за своими вещами, чтобы наконец отправиться по домам, вот только близнецов Дитрихов и Христову, которую Рената нещадно почти тащила за собой, ждал сюрприз — прямо за дверьми готического зала в коридоре, называемом архитекторами галереей, поджидал Кристоф. Старший из Дитрихов был хорошо сложенным и очень высоким, по-настоящему элегантным. Стоял, лениво оперевшись спиной о стену и вальяжно скрестив ноги в щиколотках. И, блять, курил. Плевать он хотел на правила особняка Стахеева. Едва увидев младших брата и сестру, Кристоф криво усмехается, бросая бычок прямо на пол, чтобы тут же затушить носком отполированного ботинка. Он отталкивается от стены, идет к ним неспешной походкой, нависая коршуном с высоты своего роста. Из присутствующих в особняке с ним мог потягаться лишь Влад. Кристоф привык общаться в семье на немецком, но сейчас, завидев испуганно цепляющуюся за Ренату прекрасную в своей уязвимости особу, решает перейти на русский. — Ну что, цыплята, закончили? В детстве он так называл их из-за яркого цвета волос, и тогда это было даже мило. Сейчас же звучало почти уничижительно. Рената напрягается всем телом, каменеет почти, неосознанно сжимая локоть Евы почти до синяков. Она не боится Кристофа. И отца не боится. Но, тем не менее, что тот, что другой, вызывали странное, необъяснимое благоговение, заставляя робеть и роптать. Боялась она здесь лишь за Альберта. За себя — нет. — Ты мог дождаться нас дома, — сестра обдает старшего Дитриха звенящим льдом. — Необязательно было тащиться сюда. — И упустить возможность посмотреть на ваши кислые мордашки? — усмехается Кристоф, поочередно обводя ее и Альберта тяжелым, почти насмешливым взглядом. А затем резко переключается на незнакомку, придавая своему лицу совершенно нейтральное выражение. — А это что за ангелочек? Он умел выглядеть чертовски равнодушным, когда хотел — эту роль Кристоф отыгрывал просто блестяще, на «Оскар». Тем не менее, сейчас в глубине его серо-зеленых глаз плещется такое древнее, первобытное зло, какое не видал даже Декарабия. Потому что — одно дело быть по природе своей демоном, и совсем другое — сломаться под чужим давлением, до хруста придушивая в себе любые чувства и эмоции. — Меня зовут Ева, — на выдохе шепчет Христова в ответ. Обычно она всегда представлялась именно полным именем, которое, по мнению мамы, приближало ее к лику святых, ярко обозначало, что она не такая, как все. Но сейчас Евангелине хочется быть именно Евой, первой грешницей, нарушившей волю самого Бога, пошедшей против его правил. Ее предупреждали о нем. Она знала, что однажды ее ждет столкновение с самым страшным злом, настоящим монстром, все существование которого сводилось лишь к разрушению. И сейчас, сталкиваясь с ним в живую, Ева понимает, что речь шла именно о Кристофе Дитрихе, том, кого при жизни страшно не любил ее отец. Чувствовал, да? Но страшным было не это. Страшным оказалось то, что глубоко внутри, под ледяной броней из тьмы и первобытного зла, Ева чувствовала свет. Слабый огонек, который потухнет, если с ним неосторожно обращаться, держащийся лишь каким-то чудом. Но он есть. Он есть! И все внутри Евы так болезненно-сладко трепещет лишь от одной страшной мысли, что на самом деле… Даже самый жестокий монстр жаждет любви. Просто по-своему. Всего на мгновение Ева набирается смелости, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Она редко позволяла себе с кем-то такой взгляд, разве что лишь с Ренатой. Мужчины — совершенно другое. Особенно такие, как Кристоф. Ощущение такое, что ее разрядом тока прошибло. Как будто все раны, которые она нанесла себе сама, разом вскрылись, истекая кровью. Черной, грязной кровью, и Еве самой кажется, что онаужесогрешила. Но пути назад нет. — Мне нужно домой. — И хотя она обращается к Ренате, смотрит все равно только на ее старшего брата. — Прости, пожалуйста. Кристоф терпеть не мог рыжих. Их мать, черствая и высокомерная, абсолютно избалованная женщина, заглядывающая отцу в рот, была рыжей. Рената и Альберт рыжие. Самому Кристофу достались отцовские черты лица и его же русый оттенок волос. Он не мог объяснить этого иррационального раздражения, но оно было. Оно пронизывало каждую нервную клетку в организме, и те нитями извивались, как электрические угри. Вот и сейчас он только громко хмыкает, глядя на эту девушку. Такая покорная, святая практически в этом своем зеленом платье — особенно на фоне платья доминатрикс его сестры. Эта Ева красивая, безусловно — чего одни глаза стоят. Но Кристоф не по монашкам. Он привык к тем девушкам, которые не ждут от него отчего в ответ, и с которыми можно договориться. Например, чтобы те делали вид, что они незнакомы, когда Дитриха-старшего в очередной раз покажут по телевизору. — Е-в-а, — смакует он, облизнув нижнюю губу. И вот ему в голову приходят параллели отнюдь не с библией. — Евой звали жену Адольфа Гитлера, ты знала? Ева Браун. Кристоф не нацист. Вообще ни разу. Он ненавидит одинаково всех, и ему нет необходимости делить людей на расы ради этого. Но вот байтить он умеет просто профессионально — иначе бы не обзавелся такой популярностью. Всегда считал, что мужчина на одной красивое мордашке далеко не уедет. И только сейчас до него медленно доходит, кто перед ним. Кристоф умышленно не смотрел двадцать четвертый сезон — не было ни желания, ни… Собственно, вот и всё. К чему смотреть, как твои родные брат и сестра позорят себя на всю страну? Причем ладно только себя. Делают фарс из их фамилии с богатейшей во всех смыслах историей. — Ну, так если нужно домой, — обманчиво сладко тянет он, но с отточенной актерской игрой вмиг перестает улыбаться и смотрит леденяще холодно: — То хули ты до сих пор здесь стоишь? — Кристоф! — шипит Регина. — То, что ты участвуешь в кринжовых продажных ток-шоу на телике, не дает тебе права… — О, надо же! — бархатисто смеется он в ответ. — Могу сказать то же самое про вас и ваше «кринжовое продажное шоу». Что, настолько не хватает мужской ласки, сестриц? И сам выгибает бровь, демонстративно оглядывая ее наряд с ног до головы. И фройляйн Дитрих реально закипает. Она могла слушать оскорбления и упрёки от кого угодно, не воспринимая их всерьез, но только не от старшего брата или родителей. Они всегда знали, куда давить. И — да. Да, блять, ей не хватает мужской ласки, потому что вообще-то у нее умер жених. Может, Рената эгоистка конченная. Пусть будет так. По справедливости. Но внутри все клокотало от злости на то, что семья понять ее нет может и даже не хочет. Не пытается и никогда не пыталась. Папа-то небось с облегчением выдохнул, когда Тимофей погиб. — Езжай домой и снимай свое шлюшье платье, — продолжает напирать старший брат. — Обязательно сниму, — язвит Рената, натянув ядовитую улыбку. — Но в другом месте. И резво оборачивается, скача в сторону гримерной. Кристоф не тиран. А ещё он не видел смысла за кем-то бегать. Так что догонять не станет. Хочется девчонке так себя вести — пусть. А сейчас под фокусом его тяжелого взгляда вновь оказываются надеющаяся просто уйти Ева и Альберт. — Vorwärts, was sind Sie aufgestanden? — он не рявкает, не рычит, вновь звуча предельно спокойно, что кажется даже более пугающим. А ещё… Вновь взгляд задерживает на красивеньком личике святоши. Ева хорошо знала этот тон. Таким с ними в моменты провинностей разговаривала их собственная матушка. Когда она говорила так, с ледяным спокойствием, ее младшие уже рефлекторно падали на колени и рыдали, прося о прощении, но матушка никогда не дарила его им. Лишь ледяной взгляд и… боль. Ее младшие слишком рано узнали смысл этого слова, за что Ева корила себя до сих пор. Но их матушка всегда была такой. Она не умела любить — она могла лишь делать больно. Это было сутью ее существования, это было заложено в ней с рождения. Но Кристоф… Его такимсделали, и, по мнению Христовой, это было в сто крат хуже. В отличие от брата, про него ей говорят. Говорят о мальчике, который хотел завоевать любовь отца, но никогда не оказывался достоин. Говорят о мальчике, что отчаянно защищал своих младших сестру и брата, пока слишком рано не выгорел. Говорят о почти юноше, осознавшем, что для того, чтобы отец егоувидел, он должен стать его полной копией. Говорят о мужчине, что возвел вокруг себя ледяные стены, о мужчине, внутри которого был комок боли и чистой ненависти. Мужчине, что делает больно всем, потому что больно ему. Но Ева ведь видела. В его сердце осталось место для любви, тепла. И он хотел этого. Хотел быть любимым, но вместе с тем — отказывался от этого, даже от своих младших, потому что любить — это больно. Это еще совсем маленький Кристоф Дитрих запомнил быстро. И потому сейчас слова, звучащие с очевидной лишь для нее бессмертной насмешкой, кажутся Еве омерзительными. Она представляет, как учила Агния, как выкручивает звук на своем радио на минимум, заставляя их замолчать. Она… она так глупо не хотела слышать этих мерзостей о нем! Кристоф Дитрих — не монстр. В этом Ева уверена. Он не абсолютное зло. Ему лишь… так больно… — Говорят, что Ева очень его любила и сильно переживала, когда не смогла сразу завоевать его внимание. И все же, они умерли вместе, — запоздало отвечает Ева. Она не знает, откуда эти знания в ее голове. Как и не знает, зачем говорит: — Мне кажется, это показывает, насколько в мире все относительно. Для кого-то — самое страшное зло, для нее — любимый муж. Она и не заметила, как из носа потекла кровь, пока Альберт с тревогой не повернулся к ней. Ева зажимает его пальцами, и кровь, которой слишком много, контрастирует с бледной кожей так ярко. — Простите, — гнусаво говорит Ева. — Увидимся. Она едва не сбегает от Дитрихов, лишь потом поняв, что ее последняя фраза прозвучала как адресованная сразу обоим братьям. Или… так и было? Альберт нервно, по-птичьи ведет плечами, оставшись в компании брата. И так плохо, еще и этот. И Рената, которая сейчас покажет Череватому немецкую госпожу. И пусть это будет не младший Шепс!.. — Gehen wir? — уточняет Берт. Он прекрасно знал, что сестру не остановит. Да и имел ли право? — Ich will nicht… Он хотел сказать, что не желает проводить с Кристофом и секунды лишнего времени, но осекается, когда видит, что к выходу направляется Соня. Егорова проходит мимо братьев, одарив обоих улыбкой. И если незнакомому ей Кристофу она улыбнулась дежурно, то Альберту — поддерживающе. — Oh mein Gott, — закатывает глаза старший Дитрих, хватая брата за плечо, чтобы уволочь за собой. Он не знал и знать не хотел, с кем приспичило заигрывать Ренате. Но лос стала такой сразу же, как отошла от горя после смерти Тимофея. Каждый скорбит и жалеет себя по-своему, да? А вот Альберт… Он-то куда? Маленький рыжик, не разобравшись с проблемами, тоже решил искать любви? Аж поплыл, блять, когда Соню эту увидел. А сам Кристоф… Слова этой Христовой его немного взбесили. В моменте он ощутил, словно она говорит двусмысленно, в душу ему лезет, вся такая правильная и ласковая. Ненависть — его защитный механизм с малых лет. И сейчас, когда кто-то попытался сковырнуть этот защитный слой, ему хотелось перейти в агрессивное нападение. Эмоции — это слабость. Никто не должен их видеть. Кристоф не может позволить себе распускать нюни, как-то постоянно делал Берт. Даже если в глубине души так хотелось, чтобы кто-то его принял. Настоящего. Впрочем, существует ли настоящий Кристоф Дитрих? Он так долго подавлял себя, сливался с отцом, что теперь временами сам не понимает, существует ли как личность. А распаленная собственным гневом Рената в это время успела собраться, забрать свои вещи и накинуть пальто, чтобы настичь… а кого получится, собственно. Но попадается ей сейчас первым тот, кого она и сама считала… более готовым, да. Череватый как раз и сам только вышел из Стахеева. — Я бы процитировала припев песни Раммштайн «Pussy», — бесцеремонно начинает она, поравнявшись с ним. — Но боюсь, что ты меня не поймешь, поэтому попробую по-другому. Хочешь, прокачу на своем «мерсе»? До твоего дома, разумеется. А припев «Pussy» ведь буквально звучит: «у тебя есть киска, у меня есть член, так в чем же проблема, давай же сделаем это быстрее». Тилль Линдеманн приколист, да. Тем не менее, Марбас все равно подсказывает, о чем шла речь. И Влад сыплется снова, сверкая белозубой улыбкой, ведь… Рената пока еще не знает, что до ее появления в гримерке происходило настоящее мракобесие. Ну, по мнению младшего Шепса. Влад чувствовал — в воздухе несет бессмысленным и беспощадным, абсолютно порочным сексом. И до Олега он доебался с одной целью — чтобы сделать ставки, кого из них Рената выберет первым. Череватый, конечно, ставил на себя, но и не исключал, что выбор может пасть на Олега. Из жалости. Испытание-то он залажал. Олега едва не за ручку увел Александр. Чтобы, упаси Боженька, которому здесь поклоняется только святая Евангелина, младший братик не познал женщины порочной, прекрасной в этой своей похоти! Еще и хлопотал над ним, как курица-наседка, что негоже ему, хорошему мальчику, с немкой-фашисткой водиться… А вот Влад — мальчик плохой. Ему в самый раз. Олежа еще поплачет, что ушел так рано. Влад ведь ему обязательно все расскажет. Красочно. В подробностях. И сейчас смех сменяется самой дьявольской усмешкой. Марбас, величественный лев, урчит у него в ногах послушным котом. Благословляет, мать его. И Влад, подходя ближе, опускает ладонь ей на талию, смотря сверху вниз… прямо в глаза. Пока еще — только в них. Мрак? О да. Но для Череватого, которого в этих стенах обсирали за все и сразу, в самый раз. — Это пиздец, госпожа. Многозначительная пауза. — Правда думаешь, что у меня нет машины? Рената только шутливо закатывает глаза, поясняя: — Мне все равно, есть у тебя машина или нет. Я принципиально не брошу свой «мерс» на стоянке. В конце концов, правила привыкла диктовать именно она. И потому сейчас они едут именно на ее машине — других вариантов девушка даже не рассматривает. Просто стремительно идет к своей малышке, находу доставая ключи. Рената за рулем — просто песня. Едут они, конечно, под знаменитую «Sonne», водит госпожа Дитрих аккуратно, зато матами на немецком кроет других водителей на раз-два, заставляя Влада ржать пуще прежнего — тут и язык понимать не надо. На немецком звучит даже эпичнее и более угрожающе. В холостяцкой берлоге Череватого на удивление уютно и чисто. Рената сбрасывает свое пальто ему в руки, снимает бархатные ботфорты, чтобы сразу по-хозяйски пройти в гостиную. Энергетика здесь черная. Ей нравится. Сразу чувствуется, что все необходимое Влад хранит дома — и бинты с покойников, и травы разнообразные, свечи, могильную землю. За стеклом стоит заготовленная для «Толика» водка. Даже забавно, как такая адская знать, как Марбас, ведется. Но Рената уяснила, что однажды Влад говорил, чтом чем дешевле алкоголь конкретно в его деле, тем лучше. Много смертей провоцирует этот змий. Вдоволь осмотревшись, Дитрих довольно хмыкает и оборачивается к коллеге-чернокнижнику. Выгибает бровку, игриво опираясь о бедро. — Хотела сказать, что мне всегда нравилась твоя татушка. Искаженный кадуцей, где вместо жезла используется крест. Грязненько. Она видела двадцать второй сезон и отлично помнила, какую истерику закатила набожная Эвелина Бледанс, когда Череватый появился на площадке, и она увидела его тату. Так вопила про крест со змеями, что аж смешно. Нашлась праведница. — У меня тоже есть тату, — сообщает Рената томным голосом, медленной плавной походкой подходя ближе. — Найдешь? Та самая руна «соулу» у левой бедренной косточки, да. Обычно мужчины думают, что это — просто знак молнии, даже не подозревая, какой смысл тот несет для войск СС. В этот раз Марбас ему не подсказывает. Впрочем, Влад бы и не стал слушать. Ему интересно было все узнать самому. От нее пахнет кровью, огнем и похотью. И вишней, кажется. Она переплетается с тонким, особенным запахом бесятины, и Владу нравится. Нравится пропускать ее огненно-рыжие волосы сквозь пальцы, смотреть в потемневшие глаза. Губы манят скорее коснуться их, и на контрасте с его первоначальными, даже слишком медленными действиями Влад целует ее даже слишком жадно и жарко. В гостиной — большой диван, который сейчас будет очень даже кстати. Именно к нему Влад ненавязчиво теснит свою сегодняшнюю гостью, усаживая. Скользит самыми кончиками пальцев по ноге от колена и выше. Сжимает бедро, но кожа платья мешает коснуться полноценно. «Раздень ее, блять!», — едва не рычит Марбас, сопровождая его даже сейчас. Влад усмехается, снова Ренату целуя, и тянется к молнии ее платья, на которую пропялился весь готзал сегодня, медленно-медленно потянув ее вниз. Рената — блядское искушение. Влад искушен во многом, потому что наличие личного демона открывает двери ко многим порокам, но такой, как Дитрих, в жизни еще не было. Это не зайдет дальше одной ночи. Череватый отдает себе отчет в том, что она просто хочет развлечься… Да и он — тоже. Бессмысленный и беспощадный секс — плохо разве? Рената подается вперед, позволяя расстегнуть молнию до конца. Она вообще любила свое тело и никогда его не стеснялась — прекрасно знала, как подчеркнуть явные достоинства. И сейчас, оставаясь сражу и без платья, и без лифа, которого, действительно, и не было изначально, она тянет Влада на себя, заставляя его навалиться сверху. Ее многое в нем привлекало. Ей нравится то, как он себя подает. Нравится, что он не боится ничего. Нравится то, насколько он откровенен с аудиторией, не пытаясь скрываться за маской идеального принца. А люди все равно идут за ним. Ни у кого из состава «Битвы Сильнейших» не было столько последователей, сколько у Влада Череватого. Интересно, такой выбор бы ее отец оценил, а? Их поцелуи — жаркие, похотливые, до ужаса пошлые. Дитрих почти задыхается, отдаваясь животному желанию, когда берет Влада за руку, чтобы положить его ладонь себе на грудь, самой же чуть сжать и издать сдавленный стон ему в губы. На нем объемная белая рубашка с вышитым «Череватый В.В.», и Рената уже заранее думает, что на ней бы она смотрелась еще лучше. И все же сейчас от фирменной вещицы стоит избавиться. Рената расстегивает пуговицу за пуговицей весьма торопливо, не забывая оставлять влажные поцелуи у Влада на шее. Сейчас все мысли — водоворот, в них царит хаос, безумие полнейшее. Телом руководит слепая страсть. Рубашка летит в сторону следом за ее платьем, и от соприкосновения голой кожи по спине и рукам бегут мурашки, а соски топорщатся, как на холоде. И пусть весь мир ее осудит, но Рената сейчас — чистое пламя. Адское пекло. И пожалеть о таком просто невозможно. Длинные ногти царапают его спину, когда она жмется к Владу ближе и на выдохе стонет: — Как много твоих поклонниц поставит нам с братом единицы, а? Но я готова простить эту оплошность, если ты докажешь, что я не ошиблась. Не ошиблась, выбирая его. Марбас ее хочет. Влад — тоже, сильнее, чем когда-либо кого-либо. Марбас часто рассказывал о суккубах, прекрасных соблазнительницах, подстраивающихся под любое твое желание — Рената была именно такой. Бес сидит в ее брате, но кажется, что на деле настоящая дьяволица здесь именно она. — Тебя ебут оценки? — усмехается Влад, на мгновение останавливаясь и отстраняясь, чтобы посмотреть на нее. — Щас исправим. Он избавляет ее от последнего элемента одежды. Вся такая… красивая, блять. Прям роскошная. На каждую ласку реагирует слишком ярко, когда Череватый касается ее между ног, аж прогибается в спине едва не до хруста. И это — не игра. Это — изголодавшаяся по чужому теплу и ласке демоница, мужика хотящая, сейчас, несмотря на порочность момента, по-своему уязвимая. Потому что подпустила. Не всех подпускает, о чем самодовольно заявляет ему Марбас. Влад вот так не умел. Вопреки расхожим слухам, он редко подпускал к себе людей настолько близко, как сейчас Ренату. Повзрослел, поумнел, стал менее агрессивным — а людям все равно не доверял. Но и это — просто секс, да? Это сейчас они своеобразно близки. На ближайших же съемках они сделают вид, что ничего не было. Влад — что не знает, как сладко она стонет, когда сначала он входит в нее пальцами, подготавливая, Рената — что не владеет священным знанием, сколько сантиметров хуй Череватого. Но вскоре Влад убирает пальцы и раздевается окончательно — не без ее помощи. Марбас нашептывает о том, что обеспечит, чтобы все прошло без последствий — ведь секс действительно максимально спонтанный. Однако, входя в ее слишком податливое сейчас тело одним глубоким и немного резким толчком, Влад не может отказать себе в искушении. След от его зубов на ее шее остается горящей меткой, и Владу совершенно не хочется, чтобы на ближайших съемках Рената его скрывала. Даже несмотря на то, что для широкой публики между ними ничего не было. Дитрих шипит, впиваясь острыми ногтями ему в спину. Обычно она не позволяет никому таких вольностей, не разрешает оставлять на ее теле любые метки — для нее соитие не больше, чем удовлетворение гниющей от боли стороны своей души, и ей не нравится даже запоминать лица тех, кого она банально использовала. Могла бы, как самка богомола, откусывать головы — уже бы это делала. Но на Влада она ворчит, скорее, по принципиальной привычке, чем из-за реального недовольства: — Пиздец ты парацетамол. Потому что, несмотря ни на что, от натуральных разрядов тока между ними она кайфует. Совершенно искренне. Рената двигается ему навстречу, оплетает его бёдра ногами, скрещивая их в щиколотках, позволяя тем самым войти глубже, и сама же дуреет от накатывающих ощущений — сладкие стоны звучат все громче, пока она кусает губы. То свои, то Влада. И словно в отместку она мажет губами по его подбородку ниже, оставляя небольшой укус на линии челюсти, а затем и дорожку из мелких, но темных засосов на шее с другой стороны от тату. — Ты так торопишься, — жарко шепчет Дитрих сквозь напрочь сбитое дыхание. — Притормози. И сама же меняет темп, начиная двигаться плавнее. Нетерпение нетерпением, но ведь хочется… удовольствие растянуть. В низу живота тугой узел скручивается до критической отметки, но… Ренате мало. Ей не так уж и часто попадались мужчины, с которыми она чувствовала себя настолько хорошо. Будет обидно, если все закончится слишком быстро. И поэтому теперь она чуть грубовато отталкивает Череватого от себя, но только для того, чтобы уложить его на лопатки и оседлать, вновь впуская в себя. Насаживается на него намеренно дразняще медленно, прекрасно зная, что изводит. А с такого положения вид на пышную грудь открывается просто волшебный. — Мне мало, — чуть театрально надувает губы Рената. Под таким углом проникновение получается особенно глубоким. Влад чертыхается, матерится громко с чуть заплетающимся языком из-за сбитого дыхания. Марбас в голове вопит о том, что они обязаны просто нагнуть ее и трахнуть так, чтобы забыла собственное имя, но пока контроль полностью принадлежит Ренате. Демон ждал женского доминирования? Получил, блять. А Влад может так откровенно лапать ее за грудь. С проколотым соском обращается осторожнее, но второй — дразнит, играет с ним, чтобы потом ущипнуть, выбивая новый стон. Дитрих, на самом деле, так развратно стонет, что умереть можно только от этих звуков. — Все что захочешь, — усмехается Влад, начиная двигаться чуть быстрее. Только теперь он замедляется уже сам, чтобы потом снова ускориться. Сжимает бедра, ягодицы, в шею целует, чтобы потом снова прильнуть к губам. Мысль ее нагнуть, втрахивая в подушки дивана, кажется особенно привлекательной. Но Владу слишком нравится и так. Рената не из тех, кого хочется подчинять, ломая под свою волю. В этом, наверное, и вся прелесть. Потому что они… равные? И именно оттого, что они равны, она и сама готова идти на поводу у его желаний. Потом. Сейчас ее слишком распирает от откровенной похоти, каждый толчок ощущается яркой вспышкой, вызывающей мелкую дрожь в бёдрах. Дитрих балансирует на грани, то приближаясь к пику, то вновь истомно отдаляясь, пока перед глазами не начинают плясать мушки, а глаза даже хочется прикрыть от сладкого головокружения. И теперь Рената сдается сама. Ускоряет темп, потому что объективно сойдет с ума, если не получит разрядку сию секунду. Ей душно, ей жарко до желания избавиться от собственной кожи, и когда долгожданная волна наивысшего удовольствия наконец настигает ее, Дитрих не может сдержать особенно отчаянно-громкого стона. Мышцы напрягаются в последний раз, чтобы резко сократиться и расслабиться до состояния блаженной неги. Рената чувствует, как своего пика достигает и Влад после того, как она вся сжалась вокруг его члена. Несколько долгих, почти бесконечных мгновений томной тишины, нарушаемой лишь оглушительно громким тяжелым дыханием обоих и ускоренной пульсацией сердца в ушах. И тогда Рената хрипло шепчет Череватому в губы: — Я бы как-нибудь повторила. Не в ее правилах дважды прыгать в одну койку, да. Но сейчас отчего-то хочется внезапно поменять собственные принципы. Тем более, что на ночь она не останется — получив дозу новых впечатлений и успокоившись, Рената понимает, что должна вернуться к Альберту и Кристофу, пока не случилось братоубийство. Влад бы и не предложил. Оставить ее на ночь — это пообещать нечто большее. Оставить на ночь — это автоматически сделать произошедшее большим, чем просто секс. Однако в одном Череватый с ней полностью согласен. — Повторим, — усмехается он, шально мазнув губами по ее острой скуле. — Только следующий раз будет уже не со мной. На улице младшего Шепса тоже ведь должен быть праздник? *** Кристоф переехал из Санкт-Петербурга не один, что говорило о том, что планировал старший Дитрих задержаться надолго. Вместе с ним перебрался его кот, ужас во плоти — немецкий рекс по имени Тилль. Надо признать, черному чудовищу передались повадки его тезки, вокалиста группы Раммштайн. Кот крайне дурной, наглый, абсолютно беспринципный, умудрившийся закошмарить и Глиттера, и Бруну во время отсутствия хозяев. Когда Кристоф и Альберт приехали в квартиру в гнетущей тишине, Тилль сразу же выбежал встречать прибывших с таким невинным видом, будто не запугал добермана и таксу до смерти. Старший Дитрих подхватывает любимого питомца на руки, чешет его в районе холки, и тот урчит, пока не замечает Альберта. Тут же начинает шипеть. — Ну что, братец, — усмехается Кристоф, явно поощряя поведение своего кота. — Запал на эту ведьмочку, да? Что же она такое сделала, что ты смотришь на нее, как побитый щенок, м? Альберта передергивает. Его раздражает сам факт того, что Кристоф говорит о Соне в настолько пренебрежительно-ироничном тоне. Он вспоминает, как она тихо засмеялась, как они поймали общее настроение, как она улыбнулась ему сегодня, уходя… Как поправляла ему воротник в день съемок первого готзала, как касалась его рук, успокаивая и поддерживая. Соня Егорова за несколько коротких встреч смогла сделать для него больше, чем родной брат за последние несколько лет. Кристоф ведь на них просто… забил. Он был занят карьерой, отцом, чем угодно, но только не своими младшими братом и сестрой. Берт никогда не признается, что до последнего ждал, что Кристоф появится на их финале. Они ведь победили. Это было достойно. Они разгромили всех, несмотря на стереотипы, что до сих пор их окружают, и скверный характер Декарабии, не способного держать язык за зубами. Для брата — нет. Для родителей — нет. Наверное, если бы была возможность, они бы променяли близнецов на парочку таких же Кристофов, чтобы прославляли имя их семьи дальше. Но разве Рената и Альберт не делали то же самое, хоть и своим путем? А Декарабия все шепчет. Берт не может разобрать слов, но это разжигает пламя его злости только сильнее. К нему подбегает Брунхильда, и Альберт поднимает ее на руки. Такса немедленно заливается воинственным лаем на кота, а ее непутевый хозяин дышит через раз. Ему бы Ренату сейчас. Оставшись один на один с братом, прекрасно знающим, куда бить, Берт был… не способен Декарабию контролировать. — Гораздо больше, чем ты, — огрызается Альберт, даже не задумавшись. В глазах — ярко-желтые крапинки, но пока контроль все еще у него. — Не смей говорить о ней в таком тоне. А Кристоф усмехается, качая головой. Отпускает кота и лишь потом снимает пальто и обувь. У него не было цели просто сделать младшему брату больно. Не было цели беспричинно Альберта уязвить. Возможно, то была простая семейная забота — искаженная, неправильная, как в кривом зеркале, но только так старший из Дитрихов и умел. За долгие годы его душа словно… деформировалась. Она была протравлена насквозь, как если облучить радиацией растение. Оно ещё живо, но структура ДНК меняется, заставляя обычные процессы протекать совершенно иначе. И сейчас Кристоф беззлобно хлопает Альберта по плечу, почти умиляясь тому, как легко вывести его из себя. Он — объективно слабейший из Дитрихов. Сила воли на нуле — так всегда говорил отец. Даже Рената чаще скалилась и показывала характер — вон, в бунт ушла, едва не вышла замуж за андеграундного музыканта. Всегда выбирала быть счастливой, а не следовать семейному кодексу. Альберт же… Мотался ни туда, ни сюда. То пытался угодить, то просто расстраивался до слез. Неудивительно, что, стоило какой-то девушке уделить ему крупицу внимания, так он уже у ее ног. — У меня на днях прямой эфир по «России-1», — как ни в чем ни бывало, меняет тему Кристоф, проходя за младшим братом на кухню. — Будем сраться на тему политики канцлера Штольца и правительственного кризиса в Германии. Разбирать причины, почему великая держава лижет зад США, всячески прогибаясь вместе со всей Европой. С приходом Трампа вообще цирк начался, все переобуваются с молниеносной скоростью. И самое смешное, что все эти диванные эксперты будут доказывать мне, что Германия пала, в то время, как о плохом, происходящем в РФ, на федеральном канале говорить я не имею права. Если не хочу прослыть иноагентом, разумеется. Он знал, что Альберт далек от политических дрязг. Что он просто всегда мечтал сделать мир лучше, добавить в него хоть каплю добра, облегчить чужие жизни. И, будучи талантливым программистом, он был на это способен. Но судьба распорядилась иначе. Теперь ему не принадлежало даже собственное тело. — Расскажи мне хоть, — продолжает Кристоф. — Чем занимаетесь на этих своих испытаниях? В этот момент Альберт чувствовал себя таким… невероятно глупым. Да, у него вышка, да, он чертов программист, хотя из-за Декарабии толком и не мог заниматься любимым делом. А ведь до того, как все случилось, Берт мечтал создать идеальную социальную сеть. Такое безопасное пространство, где каждый чувствовал бы себя комфортно, права пользователей уважались, и ты мог бы просто быть собой, без оглядки на действующие законы. В разумных пределах, конечно. Он ведь поэтому и игнорировал «Россию-1» и прочие подобные каналы, потому что был в ужасе от того, что происходит в мире. Сейчас распространено убеждение, что человеческая жизнь не стоит ничего. Берт хотел бы доказать обратное. И все же… он умный. Иногда, как уверяла Рената, даже слишком. В конце концов, в его теле заперт демон, любящий в рандомные моменты вбросить какой-нибудь факт в стиле: «Помню, вселился я однажды в египетского фараона…». Багаж знаний Декарабии теперь принадлежал и Альберту, поэтому нет, глупым он не был. Но в мире было всего два человека, заставляющих его почувствовать себя так. Отец и, конечно, Кристоф. — Я не всегда все помню, — признается Берт. Первым делом он лезет за кормом для собак. Глиттер, явно задолбавшийся сегодня от жизни такой, ломится вперед, но Брунхильда отгоняет его страшным лаем. В этой квартире первой ест всегда именно таксячья альфа-самка. — Рената открывает ему двери, моя задача — не сдохнуть, пока контроль тела не у меня. Очевидно, в глазах Кристофа это будет звучать унизительно. Берту уже все равно. Он опасливо косится на кота, но тот всем своим видом демонстрирует, что если младший Дитрих попытается покормить и его, особенно рядом с собаками, наличие демона его не спасет. — Но в этот раз получилось посмотреть. Рената чистила душу от воздействия горе-некроманта, а Ева ее упокоила. Это… красиво было. — Как минимум, потому, что он слишком редко видел сестру, работающую в команде с кем-то, кроме него. — Но это, вроде, легкое испытание было. В первом сезоне было поинтереснее. Мне понравилось, как в одном выпуске они проводили экзорцизм. И иронично, что тогда блистал именно Череватый, который сейчас, скорее всего, и трахает его сестру. Берта передернуло чисто рефлекторно. Перед глазами — сестра с раздвинутыми ногами и двигающийся в ней чернокнижник… Декарабия смеется с вороньим карканьем, зная, что со своими видениями попал в точку. — Там в холодильнике яблочный пирог, — невпопад признается Альберт. Ему самому толком кусок в горло не лез с самого испытания, но это не помешало Берту, как и всегда, заняться готовкой. — Жалкая пародия, но… я пытался с претензией на баварский. Любил же вроде, а? По крайней мере, раньше. Кристоф вновь усмехается. Ставит чайник, действительно, лезет в холодильник. Сам не ел с самого прибытия в Москву сегодня днем, поэтому пирог будет очень кстати. И, разогревая себе кусок, он не может не покоситься на младшего брата. Альберт — кожа да кости, бледный страшно. Всегда таким был, но сейчас ключицы из-под одежды так торчат, что становится жутко. — Ты бы и сам поел, — ненавязчиво предлагает Кристоф, стараясь звучат пренебрежительнее, чтобы скрыть заботу. — Выглядишь как пленник Освенцима. Сам старший Дитрих был искренне рад, что судьба уберегла его от магии и вообще чего-либо сверхъестественного. Было очевидно, что все эти силы только рушат людские жизни, пьют из них соки. Рената потеряла жениха, Альберт мучается с подселением. И сейчас… Вдруг вспоминается, как Ева эта сегодня убегала, зажимая пальцами нос, из которого текла кровь. Кристоф был лишен эмпатии, жалости к чужим не испытывал никакой, поэтому объективно мог признать, что алые струйки на бледной коже смотрелись даже красиво, но… Сам бы он себе подобного в жизни не пожелал. И все же ему было интересно. — Давай, посплетничай со мной, — продолжает Кристоф. — Мне нужна подноготная на ваших соперников. Хотелось, блять, знать, кто трахает их сестру. Хотелось знать, чем брата так зацепила Егорова. И… Почему на него так пялилась святоша. Но именно это заставляет Альберта окончательно растеряться. Он привык, что семья не проявляет к эзотерической стороне их жизней никакого интереса. А тут вдруг — как проходят испытания? Посплетничать с ним? Рассказать о соперниках? Они с Кристофом толком и не разговаривали последние несколько лет вообще. С Ренатой они хотя бы спорили — Альберт обычно вжимал голову в плечи и спешил ретироваться. И поэтому сейчас он все еще ждет подвоха, но… Все равно садится рядом. Доверие Берта, на самом деле, завоевать проще простого. Крупица внимания — и вот он уже заглядывает тебе в рот, готовый ради тебя на все. Годы льда со старшим братом перешагнуть сложно, но… Берт ведь и не сидел с ним рядом давно. Либо напротив, либо так, чтобы их разделяло как минимум несколько стульев. — Потом поем. Тошнит еще. Так всегда после Декарабии, — откликается младший Дитрих, но вот эту заботу, своеобразную, чуть пренебрежительную, искренне ценит. — А про соперников… Ну, Череватый тоже с демоном. И Декарабия и Марбас терпеть друг друга не могут. Но Череватый сам ничего такой. Ну… Пока не решил трахнуть их сестру. Кристоф должен понять и без слов. Берта опять аж передергивает. Но Череватый — это еще неплохо. А вот второй вариант… — Есть еще Олег Шепс. Но он, ну… никакой. Не знаю, что Рената в нем нашла. Правильный. Против магии, проклятий и бесов. Только если Рената захочет переманить его на свою сторону и показать настоящую бесовщину, чтобы поверил. Но… — Или тебя интересует кто-то конкретный? — уточняет Берт. Не с целью подкусить как-то, а просто… правда, интересно. Младший Дитрих был из тех, кто любит угождать. Кристоф хмыкает, жуя кусок пирога. Значит, его догадки были правдивы — сестричка выбрала себе не одного мужика, а сразу двух. Заигралась Рената совсем. Он однажды застал одну из ее истерик после смерти Тимофея — и ему было кристально очевидно, что никого другого она не полюбит. Старший брат не судил ее за удовлетворение физических потребностей в целом, но… Это ж его мелочь, черт возьми, какие бы у них не были дерьмовые отношения. И некий внутренний диссонанс у него все происходящее все же вызывало. Сначала Кристоф хочет спросить про Егорову. Но вдруг решает не тревожить внезапно доверительный момент между братьями — как бы он не не хотел этого признавать, но ему самому дышалось легче вдали от отца. За Соней этой он последит сам. Альберт — не Рената, которая не даст себя в обиду. Он уязвим. — Допустим, — по итогу выдыхает Кристоф. — Тогда расскажи мне про святошу вашу. Часто так мироточит, как икона? А. С этого и надо было начинать. Декарабия заливается пуще прежнего, выдавая свое традиционное: «Я же говорил». Берту так сильно захотелось ударить самого себя по щеке, в надежде на то, что демон почувствует. — Это ее так ангелы наказывают, — пожимает плечами Альберт. — Ее вообще все вокруг наказывают. Святоши за то, что сказала или подумала что-то не так, семья за то, что просто существует. Она в нашем сезоне все побои за младших собирала. И вовремя прикусывает язык, чтобы не сказать — «Как ты раньше». С одним отличием: в семье Христовых наказывали физически, тогда как у Дитрихов — морально, буквально уничтожая тебя, как личность. Тогда, получается… Еве нашептали про Кристофа что-то такое, что она решила его защищать, даже несмотря на то, что ей же будет хуже? Берт не говорит этого вслух, но не сомневается, что Кристоф догадается и сам. — А теперь еще режется. Не знаю, что случилось, но, кажется, Ева поняла, что тут… что одна, что другая сторона такое себе, — заключает младший из братьев. И пока он старается даже не думать о том, чем вызван интерес Кристофа. Как будто если Берт попытается объяснить поведение брата, весь этот вполне мирный разговор окажется лишь сном. — Ну… насмотришься еще, получается. Они с Ренатой пока ведь только предполагали, что брат задержится в Москве надолго. По всем признакам совпадало, но официально он им ничего не говорил. А он, в самом деле, просто не хотел больше оставаться в Петербурге. Воспользовался приглашением на эфир, забрал кота и просто махнул в столицу. Ему нужно было время, нужна была возможность продышаться, подумать. В конце концов, в октябре ему исполнилось тридцать лет. Некий… кризис никто не отменял. А слова о Евангелине вновь заставили его испытать очередной диссонанс. Ему плевать с высокой колокольни на несправедливую судьбу чужой для его семьи девчонки. Но Альберт сковырнул его собственные, напомнив об отце — от Кристофа не укрылось то, что младший брат в один момент осекся и не договорил. Ему не нужна ничья жалость ровно так же, как он не жалеет никого. И все же… Он ненавидел в себе то, как внутри что-то шевелилось, откликаясь на историю Христовой. И в итоге он даже не доедает. С раздражением отбрасывает вилку, и та нервно звякает о тарелку. Взгляд вновь тяжелеет, лишая атмосферу кухни беззаботности, на время воцарившейся между братьями. — Битва фриков какая-то, — в итоге заключает Кристоф, поднимаясь из-за стола. Он заметил, как Альберт дернулся и сжался из-за внезапной перемены его настроения. Но поделать с собой уже ничего не мог. Потому просто вышел с кухни, никак не объяснив собственной реакции. Будет ли ему в Москве проще, чем в Питере?