Все хорошие девочки попадают в ад

Дни до съемок следующего готзала Рената провела, не выходя из дома. Она, в целом, за последние два года редко куда-то выбиралась. Лишь в сомнительные клубы, где цепляла парней на одну ночь, но сейчас в этом необходимости не было никакой — она сполна подпиталась энергетикой Влада несколько дней назад. А теперь… внутри вновь осталась пустота. Какое-то время после смерти Тимофея она ещё поддерживала общение с его друзьями, но вскоре оно сошло на нет по ее инициативе. Слишком больно находиться в кругу людей, в котором не достает самого важного звена. Ребята ещё писали ей, интересовались жизнью, состоянием, но… Чаще всего их сообщения оставались без ответа. И эти дни были по-ужасному прекрасны тем, что могло было не покидать комнату. Дитрихи всегда жили хорошо. На широкую ногу, как говорится — что в Питере, что в Москве их семье принадлежали большие квартиры в исторических районах. В столице это был старый Арбат. Пять комнат, потолки почти три с половиной метра, колонны в коридоре и гостиной. Даже имелся камин и был предусмотрен собственный чёрный ход. Вид из окон и на тихий внутренний двор, и на одну из самых старинных улиц города. Закрытая парковка. Настоящий дворец, в холодных стенах которого были заперты одни из несчастнейших людей. И даже в день, когда близнецы должны узнать свои первые оценки от телезрителей, Рената не могла заставить себя вылезти из постели. Из включенной смарт-колонки негромко играла одна из посвященных ей песен Тимофея. И когда я умру, я буду преследовать тебя. Так звучала одна из строчек. И сколько бы не проходило времени, становилось будто бы лишь больнее. Могильный холод сжирал ее душу. Мерзло и тело. Рената в своей шелковой пижаме лежала, сжавшись в комочек, натянув одеяло до носа, но все равно никак не могла согреться. Песня крутилась по кругу, мягко обволакивая приятным голосом любимого, но собственные шипы, впивающиеся в сердце, ощущались лишь острее. А ещё ныл укус на шее. Рената не плакала. Давно уже разучилась. Просто пялилась в стену отсутствующим взглядом, когда в ее спальню беспардонно вошел Кристоф. Он оценил апатичную обстановку привычно тяжелым взглядом, тут же поймав себя на мысли — хорошо, что сам он никогда никого и не любил. Любые его отношения с женщинами строились на взаимной выгоде. — Фройляйн Дитрих, — чуть насмешливо зовёт старший брат. — Какого черта в должен гулять с твоей собакой? Рената не отвечает. У нее не было сил даже на раздражение. Сейчас она не чувствовала ни-че-го. Кристоф демонстративно громко вздыхает, закатив глаза, и проходит вглубь комнаты, чтобы одним резким движением распахнуть блэкаут-шторы. Его сестра игнорирует и этот жест — молча морщится, накрываясь одеялом с головой. И честно — брат понятия не имеет, что в такой ситуации делать с человеком. Будь тут отец, он бы уже назвал Ренату тряпкой, со злобной усмешкой пройдясь по ее гноящимся ранам. Точно бы сказал, что Тимофей был слабаком и заслужил то, что с ним случилось. И Кристоф бы, скорее всего, с ним согласился, зеркаля хлесткую ухмылку. — Ренат, у вас разве не съемки сегодня? — но сейчас он избирает иную тактику. — Если ты не затащишь себя в душ, то не сможешь соблазнить больше ни одного экстрасенса. И ответом вновь служит молчание. Вот-вот Кристоф взбесится. Тут нужен другой подход. Мягче. Потому… — Берт? Ты можешь подойти? В комнату просовывается вторая, не менее взъерошенная рыжая голова. Под глазами Альберта пролегли черные тени, черты лица как будто заострились еще больше. За ночь он не смог сомкнуть глаз, съедаемый кошмарами, сути которых не мог вспомнить к утру. Там был Кристоф. Соня. Рената. Мешанина образов заставляла метаться по кровати, тревожно отключаться и снова подрываться… Но сейчас, особенно на контрасте с братом, он влетает в комнату, как солнышко. Быстро оценив обстановку, первым делом Берт собирается отключить колонку, только она на него не реагирует. Песня Тимохи все продолжает настойчиво играть, и по итогу младший Дитрих только с трудом убавляет на ней звук. Декарабия все смеется. Альберт кривится, но терпит. Садится на край кровати и мягко улыбается, хотя знает, что сестра и не увидит. Ее импровизированный кокон он не трогает, а вместо этого просто наваливается сверху, крепко обнимая. — Фройляйн Дитрих, — самым ласковым тоном зовет Берт, — wir müssen noch alle in den Arsch treten. Du wirst mich nicht allein lassen, oder? Маленькая манипуляция, но Берт… он же знает, в чем причина, но никогда с момента произошедшего он не говорил о Тимофее. Вместо этого — отвлечь пытается любыми способами, переключить, успокоить. По-своему, как умел. — Ich möchte wieder mit Sonia sprechen, — продолжает Берт. Это было… навязчивой идеей — поговорить с Соней. О чем-то. Попросить номер? Что-то подарить? Берт почти не контактировал с девушками близко, даже шарахался от них, но к Соне хотелось. С ней было… спокойно. — Но я сбегу, если тебя не будет рядом. Пойдем, фройляйн Дитрих? Я еще такой вкусный завтрак сообразил… Рената стягивает одеяло с головы и сосредоточивает взгляд на лице Альберта. Смотрит на него потерянно, но теперь на ее лице проскальзывают эмоции. И это — нежность. То, что от нее получали лишь Тимофей и брат-близнец. — Угу, — сипит она, обнимая Берта через пушистое одеяло. На большее количества слов пока сил не было, но это уже была небольшая победа. Может, дело в связи близнецов — убеждает себя наблюдающий со стороны Кристоф. Но в глубине души он прекрасно понимает, что это не так. Весь жизненный прикол состоит в том, что эти двое всегда были чуткими друг к другу. Они не гасили интересы друг друга, проводили вместе много времени. Не только из-за того, что родились с разницей в пятнадцать минут. Просто они любили друг друга той самой правильной любовью и никогда не боялись ее выражать, как боялся сам Кристоф. И в моменте… Так неприятно становится. Он так не мог. Он подбирал не те слова, даже когда искренне старался. Но сестра холодно игнорировала его попытки, зато сразу среагировала на Альберта. Старший брат понимал, что сам отдалился от них, сам спровоцировал этот процесс. Отталкивал годами, повторяя отцовские интонации и мимику. Но неужели он не заслуживает, чтобы его тоже просто любили, несмотря ни на что? Несмотря на внутреннюю составляющую? В его душе хлюпает гной, его душа уродлива. В нем нет той красоты, за которую можно любить. Какая есть у Альберта, какую разглядел Тимофей в Ренате. И кто здесь ещё слабый, а? И сейчас Кристоф жестко приказывает: — Прекратите разлеживаться. А сестра его будто и не слышит даже. Позволяет себе тихо всхлипнуть, уткнувшись носом Берту в шею, но тут же берет себя в руки. Соня ему нравится, значит? Значит, получит. Рената не будет задавать лишних вопросов, пока Егорова не обижает ее порой даже слишком ласкового брата. — Алиса, выключи музыку, — командует она, и колонка все же слушается, затихая. Близнецы отлипают от кровати, но не друг от друга, будто были рождены сиамскими, чем ещё больше выводят Кристофа. А Рената через силу, сжав зубы, приводит себя в порядок — такова ее ежедневная рутина. Отмокает в джакузи в просторной ванной, укладывает волосы, рисует фирменные стрелки. Сегодня она облачается в белое короткое платье-пиджак с классическим для себя глубоким вырезом. И след от укуса Череватого из принципа не замазывает. В гримерку Дитрихи приезжают вовремя. Кристоф уехал на съемки очередной политической передачи, пообещав вновь заехать за младшими после готзала. Рената проходит сразу вглубь помещения, ее каблуки отбивают четкий ритм, когда она, не удостоив никого и взглядом, настигает Еву и элегантно присаживается рядом. Будто бы и не провела в полнейшей апатии несколько пустых дней и бессонных ночей. — Тревожишься? — невозмутимо интересуется она у Христовой. — Перед первыми оценками. Евангелина сегодня снова была в любимом зеленом. Классическое сочетание, идущее почти всем рыжеволосым девушкам, однако сама Христова открыла его для себя только недавно. Сегодня это снова было платье, однако максимально закрытое — высокий воротник, длинные рукава, юбка в пол. Как принцесса из какой-то сказки, наверное… если бы не синяки, которые она пыталась так скрыть. Агния снова сбежала в клуб и вернулась лишь к утру, но матушка обнаружила ее отсутствие. Филарет подрался с Прохором, и они разбили матушкину любимую вазу с вербой. Есфирь, самая маленькая из детей, долго плакала, впав в беспощадную истерику, из которой Ева не могла ее вытащить, а у матушки болела голова. Она посчитала, что Есфирь — дитя Дьявола, если действует родительнице на нервы. Вдобавок ко всему, баллы за первое испытание, которые матушка посчитала низкими, а главное — следы крови на ее одежде, как признак того, что Ева снова ослушалась их покровителей. Матушка ужасно боялась их кары. И с виду — Еву почти ничего не выдавало. Только красный след на ладони был заметен — она не успела увернуться от розги. Даже глаза почти не красные, как будто и не плакала всю ночь. Разве что корочки на свежих ранах жгло от любого движения. Вчера Ева… снова нанесла себе вред. И вчера как будто бы стало легче. Перенаправление боли, да? — Не очень, — мягко улыбается Ева в ответ. — А ты? И сама аккуратно пододвигает ближе к Дитрих стаканчик с кофе и сладкий батончик. Кофе ей принесли девочки-гримерши, сказав, что надо взбодриться, а батончик дали Филарет и Прохор. Сказали, что подарили в школе. Прощения у нее просили, глупенькие. — Тебе для фигуры вредно, — тихо смеется Альберт, перехватывая батончик. — А мне полезно. От сладкого коматозный после вторжения Декарабии мозг обычно начинал работать лучше. Тем более, так Берт мог сделать вид, что не пялится на Соню, пока что разговаривающую с Александром. Младшего видно не было, а Декарабия шептал, что Шепса надо сжечь. И Берт уже хочет сказать об этом вслух, но… — Ваш брат сегодня снова приедет? — вдруг спрашивает у них Ева. Берт бросает быстрый взгляд на сестру. Естественно, именно ей он первой рассказал, что Кристоф, вообще-то, тоже заинтересовался Христовой. Рената тоже многозначительно смотрит на Альберта. На самом деле, в глубине души она все ещё любила старшего брата, хоть и не показывала этого так, как с младшим. И, естественно, она бы хотела, чтобы Кристоф был счастлив, но… Почему кажется, что он не сможет добиться того самого классического понимания счастья, не уничтожив на этом пути потенциальную партнершу до самого основания души и личности? И при всей любви к нему… Если жертвой станет Ева, то Ренате ее совершенно искренне жаль. Не заслужила. — Приедет, — по итогу выдыхает она, берясь за предложенный кофе. Но про интерес к Кристофу не спрашивает. Если их с Альбертом догадки верны, то диалог выйдет бессмысленным. Рената уверена, что Ева и сама видит их старшего брата насквозь. А как-то переубеждать и отговаривать… Значило бы лишить его шанса, да? И как раз на этой неловкой паузе к ребятам подходит Соня. Рената замечает, что Берт аж вздрагивает — не ожидал. А Егорова совершенно невозмутимо сообщает: — Я видела в интернете настоящую агитацию ставить вам и Шепсу единицы. Осудила. Ни он, ни, тем более, вы не прошли на такой балл. Старшая из близнецов усмехается. Конечно, все очевидно — Дитрихов топят за то, что она посмела заигрывать с любимчиками аудитории. Ренате-то на их балл плевать, а вот Декарабия будет беситься. Возможно, сожжет особняк Стахеева. И как раз в этот момент виновники торжества входят в гримерку вдвоем — Влад и Олег собственной персоной. У Череватого на шее засосы Ренаты, но она почти на него и не смотрит. Ей не до того. Как бы она ни старалась привычно хищно улыбаться, сердце все ещё болезненно ныло, а в голове, как назло, снова и снова по кругу крутилась песня Тимофея. Зато следы бурной ночи замечает Соня. Оборачивается на Влада, затем на старшую Дитрих. Сложить два и два не так уж и сложно. Игнорированием со стороны Ренаты Череватый нисколько не уязвлен. Так даже правильно. Оскорблен лишь Марбас, не желающий показаться не достойным любовником в глазах своего демонического соперника. Сам Влад лишь широко улыбается, продолжая пересказывать Олегу подробности, которые он бы точно не хотел знать… Но младший Шепс его не слышит. И не потому, что не хочет. Его внимание приковывает что-то за спиной Ренаты, и, кажется, Олег не слишком доволен увиденным. — Какого черта он на тебя так пялится, фройляйн Дитрих? — шипит Берт. Он только успел относительно выдохнуть насчет того, что после предыдущих съемок сестра все-таки… провела время с Череватым, но теперь выполз еще один. Более того, оставив Влада одного, проигнорировав шагнувшего к нему наперерез брата, Олег решительно направился к ним. — Он чем-то обеспокоен, — резюмирует Ева. — Чем-то эзотерическим. Альберту не к месту вспоминается отказавшаяся реагировать на него утром Алиса. А Олег уже рядом, мельком кивает Христовой, Егоровой и Берту, чтобы потом обратиться напрямую к Ренате: — Можно с тобой поговорить? Наедине. Декарабия будничным тоном вещает, как прекрасны были времена инквизиции. Берту хочется вопить. Он всегда расстраивался из-за того, как именно сестра выбрала справляться с болью, но никогда ее не останавливал — понимал, что не имеет права. Не тогда, когда на нее его глазами смотрит убийца ее любимого. Но сейчас, когда с ними Кристоф… Слишком близкое общение сразу с двумя мужчинами было опасным. А ей ведь Олег тоже интересен, Берт чувствовал. И если через старшего брата узнает отец… И все же, Альберт позволяет себе наградить Ренату полным мольбы взглядом, в котором так и читалось: «Не ходи, пожалуйста». Однако, ее сейчас волнует не вопрос привлекательности младшего Шепса. Безусловно, старшая Дитрих провела бы время и с ним, как восполнит моральные силы, но… Куда больше ее взволновали слова Евы. Чем эзотерическим можем быть обеспокоен медиум? — Отойдем, — соглашается Рената. Потому что… Внутри колыхнулась болезненная надежда, пустила рябь по всему отравленному горем телу. Она ведь столько раз пыталась, но мир мертвых был ей не неподвластен. На уровне тончайшего подсознания Рената чувствовала Тимофея, но увидеть и услышать не могла. А ведь если бы обладала таким даром, такой волшебной возможностью… Связалась ли бы хоть с одним мужчиной после него? Она так скучала по нему. По глупенькому смеху, по глубоким карим глазам. По каждой татуировке, зная и помня каждый узор и каждую надпись наизусть по сей день. По худощавому телу, по вечно холодным рукам. По нежностям, что Тимофей шептал ей на ухо и днем, и ночью. Даже по его периодическим депрессивным эпизодам, когда он не мог подняться с кровати, и она просто лежала рядом, обнимая. И по истерикам, нервным срывам, по тому, как он мог запереться в туалете прямо перед концертом, лишь бы принять таблетку, что химически распустила бы болезненно пульсирующий узел в сердце. Только Рената всегда могла его успокоить, и сразу после он падал на колени, по-детски надрывно хныча, пока прятал лицо где-то на уровне ее солнечного сплетения. И все же Тимофей был самым лучшим. Если бы можно было умереть вместо него, она бы это сделала. Мир просто не заслуживал такого прекрасного, чистого душой человека. И Дитрих никогда не сможет признаться себе в том, что хотела бы вновь ощутить себя настолько любимой. С каждым, кого она встречала после, она чувствовала, что ей не смогут этого дать. И вон — даже Череватый воспринял их мимолетную связь как что-то, не заслуживающее внимания после. А разве этого Рената и не добивалась? Всегда четко обозначала, что не ищет ничего, кроме секса. И тем самым разрушала сама себя. Ведь никому не говорила, как, бывало, мерзко чувствовала себя после. И в этот раз тоже. Она всего лишь… Так хотела вновь увидеть глаза Тимофея, пропустить через пальцы его к черту выжженные краской волосы, обнять, уткнувшись носом ему в шею. И хотела бы остаться с ним навсегда. Не такая уж она и сильная, да? Ведь от мыслей о собственной смерти ее удерживала лишь ответственность за Альберта. Тогда ее младший брат останется совсем один против всей семьи, против мира, против Декарабии. Рената и Олег выходят из гримерки, тормозя в коридоре. Ей так отчаянно не хотелось показывать кому-то собственную уязвимость, но, как бы она ни старалась звучать твердо, голос все равно дрогнул на вопросе: — Что ты хотел? В таких ситуациях, как считал Олег всегда, важно говорить прямо. Особенно если человек так же, как и он сам, связан с эзотерикой. Обычно подобные истории никогда не закснчивались хорошо, причем для обеих сторон. Человек, к которому привязывался гость из потустороннего мира, слабел и умирал, а призрак, задержавшийся в этой реальности, со временем превращался в уродливую сущность, с которой приходилось бороться уже совершенно другими способами. Но сейчас… — Ты хорошо себя чувствуешь? — осторожно интересуется Шепс. По правде говоря, его вопрос был скорее риторическим. Несмотря на яркий макияж, было видно, какая Рената сегодня бледная и уставшая. Очевидно, не спала несколько дней. И то, как дрогнул ее голос, заставило и внутри Олега что-то болезненно сжаться. А силуэт за ее спиной почти плакал. И Олег, фанат рэпа, музыки, которую так категорично осуждал Саша (как, в принципе, и Дитрихов), прекрасно знал, кто это. Hellboy, погибший при загадочных для обывателя обстоятельствах. Тимофей, бывший жених Ренаты Дитрих. Олега перекосило тогда, когда он слушал, как перед финалом двадцать четвертого сезона Ренату расспрашивали о гибели ее жениха. И сейчас он поджимает губы. Тимофей тянет к ним татуированные руки, а на них уже видно первые следы разложения. Разложения его души, слишком задержавшейся в этом мире. Олег сжимает плечи Ренаты исключительно из соображений того, что боится, что иначе она упадет. И тогда все-таки набирается смелости коротко сказать: — Он здесь. Твой жених. Этого следовало ожидать. Этого следовало ожидать, но у нее все равно на этих словах все внутри крошится в мясные ошметки, стирается в прах. И Дитрих искренне благодарна Шепсу за то, что он ее держит — на своих каблуках она бы иначе, действительно, не устояла. Она быстро хлопает густо накрашенными ресницами, чтобы не дать пролиться непрошенным слезам, потому что глаза вмиг начало печь. Рената совсем глупо и растерянно оборачивается по сторонам, прекрасно зная, что Тимофея увидеть не сможет, но… Может, хоть… Она тоже знала правила. Знала, что для его души вредно задерживаться в их мире, но, выходит… Он сам сделал этот выбор? Он решил не уходить, не присоединиться к своему роду на лучшей стороне? Решил… остаться с ней? И сейчас Рената буквально кровью истекает изнутри от мысли, что он видит, как она мучается. Видит и сделать ничего не может. Видит, как она отдается мужикам, лишь бы эфемерно ощутить себя не так хуево. Иллюзия нужности. — Он… — полузадушенно хрипит она. — Он что-то… говорит?.. Олег переводит взгляд с Ренаты на Тимофея. Кажется, для мертвеца становится настоящей неожиданностью то, что его видят и слышат. Он почти мгновенно меняется в лице, подходит ближе к Шепсу, по-детски проводит ладонью перед его лицом, привлекая внимание, и невольно заставляя улыбнуться. — Я тебя вижу, — мягко говорит Олег. — И слышу. Тимофей ведь не был самоубийцей. Да и то, как уже успел выяснить Олег, если перестать цепляться за мысль, что суицидники не разговаривают, которую в основном продвигал ему Саша, можно установить с ними контакт. И, получив положительный ответ, Тимофей начинает почти щебетать. Олегу вспоминаются все эти птичьи отсылки, и он снова улыбается, пока не вспоминает и демона, теперь засевшего в Альберте. Можно было бы впустить призрака в себя. Подарить ему возможность попрощаться с Ренатой, прежде чем упокоить. Но Олег опасается. Его душа осквернена демоном высокого ранга. И он уже подвергся изменениям, которые могут сделать из него монстра. Но, тем не менее, ничего не мешает Олегу передавать: — Он говорит, что очень сильно тебя любит. И что ему очень больно от того, что теперь он не может быть рядом. И еще, что… Олег тихо смеется, качая головой. Тимофей наигранно виновато разводит руками, хотя глаза у него смеются тоже. Мол, а что ты хотел? Все исключительно по фактам. — И что Декарабия — зазнавшийся павлин. А она нервно смеется и тут же всхлипывает. Не считая той истерики, которую в свое время застал Кристоф, слезы Ренаты никогда не видел никто, кроме Альберта. И то все равно было редкостью. Но сейчас она просто не выдерживает — дыхание сбивается, хочется тоненько завыть, но нет сил издать ни звука, пока по щекам струятся горячие слезы. Соль попадает на дрожащие губы. И ей даже плевать, что это происходит при Олеге. Тимоша здесь. Рената прикрывает глаза, тихо-тихо шепча срывающимся голосом: — Я тоже тебя люблю. Я так сильно тебя люблю, Тимош, я просто… просто… Ей не хочется говорить, как без него плохо. И так же все видит, очевидно. Зачем травить и без того травмированную душу? Ведь он не виноват, что не может быть рядом. В этом виновата она. Если бы не пошла на поводу у отца со всеми этими знаниями Аненербе, если бы не зазналась и не полезла туда, куда не следует… И сейчас, глотая слезы, разъедающие тушь, Дитрих просто продолжает сипеть бессвязным потоком: — Ты помнишь… Помнишь, как мы останавливались в Кёльне по пути на твой концерт в Бельгию? Тогда ты сделал мне предложение прямо на площади у собора. Была включена подсветка, и ты так восторженно восхищался, глядя на эту готическую мощь. Не верил, что все это спроектировал мой предок. А потом вдруг встал на одно колено, сказал, что больше не можешь ждать и… У меня дыхание перехватило. Я смотрела на тебя, такого родного, растрепанного, смотрела в твои светящиеся глаза… Я вот не могла поверить, что ты выбрал меня. Такой чудесный, светлый, ранимый. Я не могла понять, что ты во мне разглядел. И когда ты прямо сказал, что хочешь связать наши судьбы навсегда, я… я… Рената больше не может держаться — ревет в голос, пока идеальные черты лица искажает гримаса боли. Тот его тур по Европе, где его активно слушали и очень любили из-за большого количества англоязычных песен, стал для их отношений особенных периодом. Тогда Тимофей не только сказал, что хочет видеть ее своей женой, но и подарил ей настоящую веру в то, что она достойна такой любви, что у нее все может быть хорошо. И теперь ничего этого нет. Она перестала носить кольцо всего месяц назад. Оно всегда отталкивало мужчин, а ей слишком сильно хотелось… Перемалывать себя в фарш всеми этими случайными связями. Рената чувствовала, что заслуживала… Быть грязной. Но Олегу она в этот момент кажется такой сломленной. Именно сломленной, не слабой, потому что внутреннему стержню Ренаты Дитрих мог позавидовать любой. Она — как разбитое зеркало. Красивые блестящие осколки с острыми гранями, которые кое-как склеили, чтобы получилось подобие того, что было изначально. А по факту — уже не будет. Она никогда не сможет быть прежней. Олег аккуратно Ренату обнимает, привлекая к себе. Оставляет маневр для того, чтобы она, если против, могла вырваться, но, честно, просто очень хочет поддержать. Хоть как-то, как умеет. А его руки сверху накрывают призрачные руки Тимофея, которые больше не могли почувствовать тепло и мягкость кожи его невесты. И Олег, на самом деле, именно в эту секунду готов был пустить рэпера в свое тело, но Тимофей только качает головой. Уже сам понимает, как это работает. Сам понимает, что опасен. И по-настоящему проклинает себя за то, что все еще держится в этом мире только благодаря тому, что черпает энергию от Ренаты. — Он тебя сейчас обнимает, — почему-то шепчет Олег. — И очень просит его простить. За то, что не смог выдержать. И за то, что теперь… опасен. Ему так страшно уходить. Так страшно остаться в неизвестности одному, без нее. Да, покинув этот мир, Тимофей сможет присоединиться к своей родовой системе, но там не будет ее. Не будет любви всей его жизни. И, снова поймав на себе взгляд Олега, призрак отшатывается от него едва ли не в ужасе, как будто Шепс изгонит его прямо сейчас. Он исчезает в облаке темного дыма, мрака, который пожрет его, если ничего не сделать, а у Олега все внутри болит и выкручивается так, как будто это он — жених, оставивший свою невесту одну, вынужденный наблюдать за тем, как она справляется с болью, уничтожая себя, и не способный с этим сделать совершенно ничего. Шепс шумно выдыхает, кладя ладонь между ее острых лопаток, чтобы так начать передавать свою энергию. Не так много, но достаточно для того, чтобы восстановиться. — Прости меня, — еле слышно просит Олег. — Но сейчас он… действительно опасен для тебя. Шепс качает головой. Виски прошибает мигренью, и он чуть запоздало добавляет: — Он просит оставить кольцо на могиле, когда приедешь в следующий раз. И тогда нужно будет… Он не может сказать этого вслух, блять. Но Рената понимает и без слов. Она понимает, и ее горло сводит спазмом, внутренности почти выворачивает наизнанку, ее тошнит. Тошнит из-за того, что придется сделать. Того, что она делать абсолютно не хочет. Она и с кольцом расставаться не хочет. Смотрит на него каждый чертов день, иногда надевает на ночь, прижимая к губам в приступах удушья… Но если того хочет ее Тимоша… Если он страдает, если… — Мне плевать, — хрипло шепчет Дитрих, так и не отстранившись от Олега. — Мне плевать, если он опасен для меня. Но я сделаю то, о чем ты говоришь, если ему будет от этого лучше. И лишь сейчас она понимает, что и сама не чувствует налета присутствия духа. Ушел. И теперь ситуация становится неловкой. Рената аккуратно выпутывается из рук Шепса, прячет взгляд заплаканных глаз, понимая, что только что… слишком открылась при чужом человеке. Вывалила всю свою боль, подала собственную уязвимость на блюдечке. И за это становится так… чертовски стыдно. — Извини, — Рената прочищает горло, стараясь звучать тверже, и порывисто стирает с лица поплывшие черные дорожки. — Ты не должен был всего этого видеть. И слышать. Ей все еще было мало. Ей было так мало одной возможности поговорить с женихом, ей бы хотелось… Но все это невозможно. Ей уже приходилось блокировать призрачный негатив, и самостоятельно упокоить дух она вполне в силах… Но лишь эзотерически. Не морально. На кладбище эмоции вновь возьмут верх и могут все испортить. Потому придется унизиться вновь. Она бы могла попросить Еву отпеть душу Тимоши, но… Раз Олег уже стал свидетелем ее микро-истерики, то терять уже нечего, да? — Ты сможешь мне помочь?.. На днях. Как раз, пока у ребят идет испытание. План по соблазнению, похоже, провалился. Ренату метает из крайности в крайность, потому она уверена, что Шепс на нее теперь и не посмотрит. Только не после того, как видел в слезах и соплях. Мужчины никогда не хотят себе лишних проблем. Но она не знает еще, что Олег — не такой. И сейчас он аккуратно касается ее щеки, чтобы стереть черную дорожку, что утекла почти к ушам. Ненавязчиво, чтобы не спугнуть. Понимает, насколько ей сейчас неловко и стыдно за проявление слабости, но осуждать не собирается. Только не после того, что увидел, услышал, почувствовал. -Ему не плевать, что он для тебя опасен, — с легким нажимом говорит Олег. — Но ты права, да. Ему нельзя… находиться здесь еще дольше. Иначе его душа подвергнется искажению, и тогда будет плохо. А он бы не хотел на глазах убитой горем Ренаты уничтожать ее жениха. Но до этого, к счастью, не дойдет. Она согласна. Олег ожидал, что все пройдет гораздо сложнее… И все-таки, ему больно. Больно за девушку, которая казалась до этого порочной, дерзкой, насмешливой и даже слишком уверенной в себе. А он еще Саше говорил, что он слишком сильно пропускает через себя истории, которые им предлагают в проекте. — Ренат, я все сделаю, — заверяет Олег в итоге. — И я сделаю так, чтобы вы могли… поговорить полноценно. Впущу его в свое тело. Это жалкая альтернатива, я понимаю, но… так будет правильно. Только… В конце концов, Рената показала, что может справиться с этим, когда очищала душу Раи на их совместном испытании. А после такого подселения помощь, скорее всего, понадобится самому Олегу. — Его душа разрушена. И после того, как я его упокою, мне может понадобиться твоя помощь, — аккуратно предупреждает Шепс. — Но я все равно это сделаю. Дитрих смотрит на него с легким недоверием и сомнением. Не привыкла к людям, которые могут помогать другим настолько… безвозмездно? Тем более — в ущерб себе. Альберт тоже был таким, но Рената считала брата каплей в море. Ева была такой, но в ее случае она перекладывала ответственность на религиозное воспитание. И… Тимофей тоже был таким. Для него ничего не стоило дарить фанатам свой дорогущий мерч, он занимался благотворительностью, даже мог ездить волонтером в приюты и детские больницы. Никогда никому ни в чем не отказывал. До этого момента Рената не смотрела под таким углом на Олега. Отец всегда учил взаимно-выгодным отношениям. Как и Кристоф. Брак Вальтера и Марии Дитрихов вообще, кажется, держался на их общей ненависти к человечеству и восхвалении идеологии Третьего Рейха. Потому и их дочь не слишком верила, когда, смотря первый сезон «Битвы Сильнейших», видела, как все они пыжатся помочь людям. Считала все это показухой и лицемерием ради хороших баллов и репутации. — Спасибо, — неловко облизнув губы, кивает Рената. — Спасибо, я… Спишемся тогда, да? Нас, наверное, заждались. И она первая весьма поспешно возвращается в гримерку. Проскакивает мимо Влада, поближе к зеркалу, чтобы поправить испорченный макияж. Прячется. И даже Соня, все ещё стоявшая рядом с Альбертом и Евой, сочувственно хмурится. Может, Егорова и не любит людей, но столь болезненные вибрации принимает на себя слишком легко. А сейчас агония чувствуется со всех сторон — от Христовой и ее свежих ран, от обоих Дитрихов, пострадавших от работы с демоном. И даже не хочется выдавать очевидное: «я же говорила». Но состояние Ренаты не осталось незамеченным. И Влад действительно готов был оступиться принципами, которые они сами себе придумали, и подойти к ней, но пришедший следом Олег его останавливает. Шепс наклоняется к нему, что-то шепчет, и Череватый мгновенно меняется в лице, смотря на Ренату с искренним сочувствием. Но не трогает. Тоже дает время переваритьтакиеновости. А Берт нервничает. Он привык, что у них с сестрой нет и никогда не было секретов друг от друга. И сейчас ее совершенно оглушенный вид, заплаканные глаза, а самое главное то, что Шепс и Череватый в курсе, что произошло, а он сам — нет, вогнали младшего Дитриха в совершенный ступор. Он и сам в моменте почувствовал себя не менее оглушенным, а вокруг у всех такие лица, как будто они на похоронах. — Фройляйн Дитрих? — глухо зовет Альберт, но очевидно, что Ренате сейчас немного не до него. Это что-то личное. Что-то, задевшее ее за живое, и все это чувствуют, а Шепс — даже знает. Ему снова вспоминается вредная колонка. Но даже быстрее, чем Берт успевает вдуматься, мысли сменяются совершенно другими. «Ты такой бесполезный, — вопреки обычному карканью, почти мурлычет Декарабия, — ей плохо, а ты даже не можешь ей помочь. Ты такой жалкий, малыш Берти!». Тревожнику по своей натуре, Альберту было достаточно и этого. Декарабия лишь распалялся сильнее, и его голос, уверяющий в собственной ничтожности, становился все громче. Пришлось закрыть уши руками, но смех демона становился только громче. Он умел изводить. Умел возвожить любую минутную слабость до абсолюта. А Берту, действительно, и не надо было много, чтобы уже впасть в тревогу. — Берт? — тихо зовет его Ева, но младший Дитрих только мотает головой. — Пошлите в готзал, а? Съемки скоро… А на сестру смотрит совсем жалобно, одними глазами прося ему все рассказать, но… потом. Когда он будет способен слышать что-то, кроме голоса Декарабии. Рената, чудом поправив макияж, ему кивает. Конечно, она с ним поделится. Разве может быть иначе? А съемки сегодня проходят в тревожной атмосфере с самого своего старта. Башаров, поприветствовав экстрасенсов и, в частности, недавно прошедшую свое первое испытание тройку, напрямую спрашивает про интернет-агитацию с единицами. И едва Шепс-младший успевает ситуацию прокомментировать, как заговаривает Соня: — Я лично это видела, да. Призывали ставить колы и Олег, и Дитрихам. — Но кто это делал? — театрально удивляется Марат. — Не знаю, что там с Олегом, — отмахивается Егорова, которой, в сущности, на него-то было плевать. — Но я уверена, что Дитрихов потопила фанбаза Шепсов и Череватого. Ведущий переводит взгляд с Влада и его очевидных следов на шее на Ренату и укус уже на ее. И просто не может не попытаться спровоцировать дальше: — А между вами двумя, действительно, что-то есть? — Нет, — невозмутимо пожимает плечами старшая из близнецов. — Ничего такого, из-за чего фанатам стоило бы переживать. По факту же. Боятся, что коварная немка затащит холостяка в свои сети, женит на себе? Хрен там. Она навсегда невеста лишь одного человека. И ей очевидно, что сам Влад придерживается того же мнения. — Что ж, тогда перейдем к оценкам, — вздыхает Марат. — И начнем с Олега Шепса. Новый формат волшебного зеркала нервирует — балл скачет, то поднимаясь вверх, то опускаясь вниз. И тормозит он на отметке семь целых и пять десятых. Ведущий продолжает колупать Олега, расстроился тот или нет, напоминает о высоких оценках в прошлом сезоне, давит, и Рената закатывает глаза, мимолетно проводя кончиками пальцев по ладони стоящего рядом младшего Шепса. Поддерживает в ответ? — Рената, что вы сейчас сделали? — вновь цепляется Башаров, заметив ее жест. — Ничего, — невинно улыбается она. — Давайте уже к нашим оценкам. Размажьте… Меня. Потому что Альберт в возможном низком балле точно не виноват. И даже Декарабия. У него появилась собственная толпа фанаток, между прочим. Сладкий рыжий мальчик, по щелчку пальцев меняющийся до неузнаваемости из-за одержимости. Любимый всеми концепт для шоу. Топить будут именно его сестру. Цифры вновь накручиваются до предельно высокой отметки, а затем падают до четверки, и так происходит несколько раз. Пытаются нагнать интриги, но старшая Дитрих лишь вновь закатывает глаза — для нее они лишь тянут время. Наверное, каждый из присутствующих ждал эту оценку больше, чем она сама. — Шесть целый и шесть десятых, — наигранно поджав губы, сообщает Башаров. — Третьей шестерки не хватает, — отшучивается Рената, боясь лишь одной вещи — гнева Декарабии, что может отразиться на ее брате. Экстрасенсы возмущаются практически синхронно, даже Виктория Райдос выдает короткое «пиздец», и только Александр Шепс остается доволен, даже не скрывая белозубой улыбки. Якубович делает вид, что поджимает губы. Ей ведь так важно, чтобы ее не порицали и оценили лучше. — Не было здесь работы на шесть и шесть, — вступается Левин. — Дитрихи отработали от и до. — Рената, Альберт, не расстраивайтесь, — продолжает играть ведущий. — Хочу напомнить, что в прошлом сезоне один участник тоже набрал маленький балл, а потом стал победителем… — Мы не нуждаемся в утешении, — обрывает его старшая из близнецов. — Разве вы видите, чтобы кто-то ныл? Оценка зрителей это оценка зрителей. Какие баллы хотят, такие и ставят. «Мало! — на контрасте с ней надрывается Декарабия, — Мало, мало, мало!». Альберт кривится, потирая болезненно ноющие виски. Умереть ему, скорее всего, Декарабия не даст. Конечно, он любил поиграться — сердце Берта то билось невероятно быстро, словно пыталось покинуть каркас ребер, то замедлялось так, что сложно было прощупать пульс. И все же, демон сам обмолвился однажды, что найти сосуд, способный его выдержать, не так-то просто, а слоняться по миру, скача из одного тела в другое, у маркиза не было особого желания. И все же, изводить его Декарабия умел. И постоянно напоминал, что жизнь Альберта зависит лишь от него. Он поворачивается влево. Первым делом рефлекторно смотрит на Соню, но Декарабия силой смешает фокус внимания к Череватому. А рядом с ним — все тот же лев. Марбас. Адский губернатор счастлив почти что по-человечески — у них ведь, очевидно, зрительский балл будет выше, что тешило демоническое самолюбие. Люди их любят, и Марбас был доволен. Молчаливый Череватый — не очень. И во взглядах, которые он бросал на Ренату, читалось слишком очевидное сожаление. — В таком случае, — продолжает Башаров, сегодня не получивший желаемой реакции ни на одну из провокаций, — я предлагаю перейти к оценкам Евангелины Христовой. И снова — этот цирк с то повышающимся, то понижающимся баллом. Этого представления хватает для того, чтобы Ева, более-менее переключившаяся на беспокойство о коллегах, снова занервничала из-за оценки. Она мнет юбку платья в руках, расковыривает только зарубцевавшуюся рану на ладони, кусает губы, тоже почти в кровь, и так до момента, пока не… — Шесть целых и семь десятых! — объявляет ведущий, когда прыгающие цифры наконец останавливаются. — Евангелина, вы расстроены? — Нет, — как-то механически откликается она. — Это достойный балл, и я благодарна зрителям за него. — Но зрители признали лучшим на испытании Олега, — настойчиво давит Башаров. И быстрее, чем сам младший Шепс собирается вступиться, объективно сказав, что это испытание объективно не было его лучшим, и Дитрихи, признанные зрителями худшими, хоть и с разницей в сотую балла, сделали намного больше, Виктория вмешивается с насмешливым: — Просто зрители вновь выбирают красивых мальчиков, а не оценивают работу. — Но Дитрихам это не помогло, — наигранно сочувствующе замечает Марат. — Получается, для зрителей Альберт, как выразилась Виктория… некрасивый мальчик? — Scheiße, — срывается с губ младшего Дитриха. Сегодня что, весь мир над ним издевается? — Покрасивее многих будет, — фыркает Соня даже быстрее, чем успевает подумать, что именно сказала. Вообще-то чаще всего она взвешивала свои слова, но сейчас вдруг… Вырвалось. Она, и правда, считала Альберта привлекательным, возможно, сама себе в этом не признавалась, но где-то на уровне подсознания он четко попал в ее вкусовые предпочтения, что теперь и всплыло само собой. Плюс — это внезапное неистовое желание его защитить… Башаров присвистывает. Он весь готзал пытался вывести хоть кого-нибудь, а тут пришло, откуда не ждали. — Соня, вы… — Давайте просто закончим с этим цирком на сегодня, — устало просит Егорова. Марат понятливо кивает. Объявляет новую тройку — Виктория Райдос, Ольга Якубович и Влад Череватый. И едва он им желает удачи, с уст любовной ведьмы срывается: — Мне удача не понадобится. Оставьте ее Ренате вместе с пожеланием достойно себя вести. Она-то уверена, что пройдет блистательно. Но тут Башарову подкидывают новый повод для удивления. Операторы еще не успели отключить камеры, а Влад вдруг отделился от ряда экстрасенсов, чтобы подойти к любовной ведьме и деловито взять ее под белы рученьки. — Конечно-конечно, Оленька! — совсем не убедительным тоном щебечет Череватый. Птичьи аналогии в присутствии птичьего демона кажутся особенно прекрасными. — Вам нет равных! Он буквально выводит недоумевающую Якубович из зала. Впрочем, очевидно, что внимание любовной ведьме приятно, хотя от Влада они не могло не настораживать. Особенно тех, кто с Череватым знаком не понаслышке. И именно поэтому Виктория, прежде чем отправиться за своими сегодняшними соперниками, как бы между делом роняет: — Проклянет ведь. И тоже бросает многозначительный взгляд на Ренату. Райдос вкладывала в него предостережение, намекая на то, что Дитрих может стать следующей жертвой. Косящийся на сестру с другой стороны Альберт был не согласен, как, впрочем, и Ева, которая тоже вступает: — Он Ренате зла не желает. Еще бы, блять, желал. Но плохо, что Берт упустил момент, когда жизнь его старшей сестры превратилась в какую-то мелодраму. И, кажется, его собственная немного тоже?.. Дьявол. Он все-таки должен это сделать, а времени не так много, потому что за дверями, скорее всего, они снова обнаружат Кристофа. Декарабия подначивает — «Не сможешь». У Берта немного трясутся руки, но он все равно как бы между делом подходит к чуть задержавшейся Соне. Догадывалась, что подойдет?.. У него от одной мысли сердце опять в горле стучать начинает, и поэтому Берт так глупо выпаливает на едином духу: — На самом деле, самая красивая здесь ты, а красивее тебя я точно не буду. Только не говори Ренате, ладно? А Егорова вдруг смеется. Не насмехается, а, скорее, умиляется. Качает головой, позволяя себе заговорить гораздо более мягким, чем обычно, тоном: — Ты сейчас ко мне подкатываешь? И нет — она не издевается. Внимание со стороны Дитриха неожиданно приятно, как и его комплименты. А бесовщины Соня никогда не боялась — демонов высшего порядка в том числе. Гораздо больше ее интересует не периодами мелькающее опасное золото в его глазах, а истинная глубокая синева. То, как этими сами глазами он смотрит на нее по-щенячьи перепуганно. Как взволнованно кусает губы и как нервно поправляет рыжие волосы, что так и норовят залезть в глаза. Поэтому Егорова сама делает шаг вперед и заправляет выбившуюся прядку ему за ухо. — Не переживай ты так, — все так же мягко усмехается она. — Я не против. В этот момент у Берта правда перехватывает дыхание — и вовсе не потому, что внутри беснуется Декарабия, потому что его игнорируют. Берт ведь действительно… не слышит его. Обычно птичьего демона получалось заставить замолчать только магией Ренаты, а Соне оказалось достаточно всего лишь мягко коснуться его лица и сказать, что она не против. То есть… она… буквально… Она ему разрешила… проявлять к ней внимание, да? На всякий случай, Альберт с силой щипает себя за все еще ходящую ходуном ладонь. Боль ощущает, Декарабия все еще злится, а значит это не его морок. И тогда глупенькая счастливая улыбка становится только шире. Он не знал, на что рассчитывал, когда заявил утром сестре, что хочет поговорить с Соней. Понятия не имел, что Егоровой скажет, как подойдет. А в итоге реальность превзошла все ожидания. — Значит… — начинает Дитрих, а сердце все еще бешено бьется в груди. — Я даже… могу позвать тебя на свидание? Декарабия верещит угрожающе-воинственным клекотом, но Берт его не слышит. Он всегда пользовался вниманием у девушек. Рыжий милашка-программист, у которого едет крыша — ну чем не мечта? По соцсетям разлетались комментарии о том, какой он сексуальный, когда говорит на немецком, но Берт от девушек бежал едва ли не галопом. Ему просто было… неловко, блять. И стыдно. От неопытности собственной. И страшно залажать. Да он даже на свидания ни с кем в жизни не ходил! И все же, Соне он сейчас это сказал. — Можешь, — охотно соглашается она, улыбаясь. Егорову ничуть не смущала их разница в возрасте — она так-то была старше на десять лет. Она считала этот факт мелочью. Гораздо важнее не то, когда Альберт родился, а то, каким он вырос. А Соня нутром чувствовала, что более чуткого и чистого человека в мире просто не найти. — Спишемся тогда, хорошо? — она вновь одаривает его теплой улыбкой и направляется к выходу. А Рената, наблюдавшая за ними со стороны, чувствует даже подобие облегчения. Привыкшая быть настроенной на волну Декарабии, чтобы улавливать его настроение и знать, когда брату стоит прийти на помощь, она и сама почувствовала, как Соня своим вниманием словно бы блокировала влияние демона. И если все будет продолжаться так дальше… Альберту сестра больше не понадобится. Он будет не один, будет любим, и опытная ведьма, может быть, будет даже в силах избавить его от адского маркиза вовсе. А сама фройляйн Дитрих… Сможет уйти к Тимоше, да?.. Просто прекратить свое бессмысленное существование. Ведь скоро это будет мир, в котором рядом нет любимого даже в призрачном обличии. Останется лишь беспросветная тьма, члены семьи, которых язык не повернётся назвать родными, кроме Берта. Не останется буквально никого, кто любил бы ее так… Как Тимофей. И никого, кого так же любила бы она. И сейчас она подходит к аж покрасневшему от волнения брату, ломко ему улыбается, беря под руку, чтобы тоже вывести из готического зала. И когда они оказываются в коридоре, их уже традиционно настигает Кристоф — он всегда был пунктуальнее часов. И, как и ожидалось, старший Дитрих был на взводе. Раздраженно приглаживал уложенные гелем волосы, приближаясь размашистым шагом длинных ног. — Эти бляди зовут меня либерастом, даже не подозревая, что я бы с радостью отправил каждого из них в концлагерь, — уведомляет старший брат, едва поравнявшись с младшими. Видимо, эфир не обошелся без очередного политического скандала. — Я требую, чтобы вы меня отвлекли. Поедем отмечать ваши первые баллы от зрителей. — Мы набрали шесть и шесть, — фыркает Рената, все ещё держащая Альберта под локоть. — Тут нечего праздновать. — И тут обосрались, да? — не может не поддеть Кристоф. Ему кажется, что это звучит беззлобно, но на деле он по отцовской привычке лишь в очередной раз указывает на то, что у близнецов, как считал Вальтер, ничего не получается. Что они ни на что не способны. Рената тотчас каменеет, сжимая зубы. Ей плевать на баллы. Но не плевать то, что она по собственной вине проебала любовь всей жизни и возможность построить собственную семью, навсегда отказавшись от фамилии Дитрих. — Пошел ты нахуй, Кристоф, — тихо огрызается она. — Какая обидчивая, — и вновь невольно он делает ещё хуже, когда ухмыляется. — А ты, Берти, что такой вознесенный? Альберт всегда очень хорошо чувствовал настроение старшей сестры. Иногда даже лучше, чем собственное. И он кожей чувствовал, что сейчас Рената буквально трещит по швам. Знал прекрасно, что гораздо лучше, когда она кричит, срывая голос, язвит, откусывается, нападает в ответ. Но когда она огрызается так тихо… Одно лишь «но». В памяти все еще был свеж тот разговор с Кристофом на кухне, когда впервые за много лет Берт почувствовал, что у него есть старший брат. С такой неумелой заботой, реально интересующийся его жизнью, окружением, оценивший его старания. Пока в один момент все не пошло не так снова, но тут объективно — Берт сам налажал. Потом чуть не разревелся, пока выкидывал недоеденный пирог, к которому никто больше и не притронулся. Но все же было хорошо. На краткое мгновение, но было! И сейчас Альберт физически не может, как раньше, просто послать брата нахуй. Хотя вместе с тем и понимает, что если сейчас Кристоф еще раз откроет рот… — Не лезь к ней. Пожалуйста, — тихо просит Берт, обнимая сестру за плечи. И вопрос про себя тоже игнорирует вполне осознанно. Может быть, расскажет. Потом. Но сейчас Альберт прекрасно знает, что это не та ситуация, когда он может снова занять роль миротворца и утихомирить старших. Поэтому он не изменяет себе. Он выбирает Ренату. — Ты делаешь только хуже. Это без злобы, без оскорбления, просто — как данность. Наверное, Кристоф и сам это понимает. Но почему тогда… почему тогда Берту сейчас почти стыдно это говорить? Не прощаясь, он уводит Ренату за собой, решив, что они прекрасно могут добраться и на такси. Да, дольше, но это поможет ей проветриться, а ему — узнать, что именно произошло, и успокоить ее. Хотя бы попытаться. А заодно… ну, самому проветриться. Он поведет Соню на свидание! Кристоф не эмпат. Казалось, он был лишен этого навыка напрочь, потому что никогда не мог понять, что переходит грань в общении с младшими. Они и без того испортили ему утро, но он все равно шел навстречу, все равно приехал в этот блядский особняк Стахеева, чтобы провести с ними остаток дня. Потому что… Вообще-то, у него никого, сука, кроме них, и не было. До беспомощного одинокая душа тоже искала тепла так, как умела. У тех, кому, как ему казалось, он может доверять. И это точно не родители. Это Рената и Альберт, уходящие сейчас от него по коридору так, словно он чужой. Они снова отрезали себя от него, снова провели четкую границу, так и говорящую, почти вопящую — ты другой, ты никогда не сможешь быть таким, как мы. Эти двое всегда были друг у друга. У Кристофа не было никого. И он смотрит им вслед, пока массивные двери, ведущие в гримерку, не закрываются за их спинами. Зато тут же они открываются вновь, выпуская в коридор другого персонажа. Еву. И ему бы уже развернуться, уйти, но… куда? Домой? Вновь смотреть на то, как близнецы закрываются от него в одной из комнат, делясь сокровенным, поддерживая друг друга, пока он остается не у дел? Заслужил ли? Заслужил, безусловно. Но этой мысли становилось только хуже — Кристоф прекрасно понимал, что он не человек, а ходячее скопище мерзости. У него то уродство, которое просто нельзя полюбить. И потому он провожает тяжелым, но задумчивым взглядом Христову, пока она, опустив голову, не проходит мимо. И тогда он небрежно обращается к ней: — Эй, святоша. Хочешь в церковь? И сам же саркастично усмехается, хотя не шутит. В Бога Кристоф верит, но не поклоняется ему. Напротив, он привык винить жестокие небеса во всех грехах. Во всей своей боли. Ведь где был Бог, где было его крылатое войско, когда отец равнял его личность с землей? Когда делал то же самое с младшими братом и сестрой? Когда их прадед Фридрих остался безнаказанным после всех своих злодеяний? Ведь кто ему помог? Ад. Именно демоны сделали так, что один из самых жестоких людей в Третьем Рейхе не просто выжил, а даже продолжил спокойно обитать в Германии, оставаясь при всех своих средствах, прожил долгую и счастливую жизнь. Но Кристофу нравились церкви. Как культурный феномен, и чисто с точки зрения архитектуры как части искусства. А ещё… Там было спокойно. Ева оборачивается к нему не сразу. Просто не готова даже самой себе признать, как быстро забилось ее сердце лишь от того, что она услышала его голос. Знала же ведь, что приедет, знала, что ей нельзя даже думать о нем, за что уже и поплатилась, но… Все ее существо реагировало прямо противоположным образом. Почему? — Мне гораздо больше нравится, — даже слишком мягко начинает она, снова смотря на него прямо, — когда меня называют по имени. Не с целью уязвить, огрызнуться или как-то оскорбить — тоже как факт. И даже несмотря на это, Ева знает, что стерпит. Не потому, что ей очень нравится это пренебрежительное «святоша», а потому, что понимает — он пока не может по-другому. А она не может, да и не собирается давить. — Но, на самом деле, — осторожно продолжает Евангелина, как если бы говорила с диким животным, которого боялась спугнуть, — я правда собиралась в церковь. В лавке храма преподобного Пимена Великого в Новых Воротниках либо перед школой, либо после нее подрабатывали ее младшие. Сегодня, за все недавние провинности, снова была очередь Филарета. Он сильно переживал, что неправильно посчитает деньги, потому что в последнее время отставал по математике, а еще ему было всего десять, но матушку это не волновало. Сегодня у Филарета было всего два урока, значит он давно работает. Ева обещала, что заберет его после съемок и сводит куда-нибудь в кафе, а в заработанную сумму вложит собственные деньги. Обман? Да. Она не прибегала к нему раньше. Но… ей так хотелось видеть своих младших счастливыми. — Если ты правда хочешь, то поехали. — И улыбается ему. Искренне. — Я не против. Кристофу хочется на нее огрызнуться. Чисто так, для профилактики, за всю вот эту нелепую покорность и святость, потому что… Что? Он сам искал тепла и доброго обращения с собой, но, когда это получал, все в нем закипало от ярости. Отец вдолбил ему в голову, что так быть не может и просто не должно. Тем не менее, он заставляет себя глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы унять беснующееся внутри раздражение. Кивает: — Я с утра отжал машину сестры. Погнали, отвезу. А близнецы пусть, действительно, добираются на такси. Жаль, что собственный немецкий красный «порше» остался в Петербурге. И вот, они выходят на улицу. И Кристоф даже открывает Еве дверцу Ренатиного «мерседеса» — он, блять, не смотря ни на что, хорошо воспитан. В этой машине всегда играют либо песни Тимофея, либо Раммштайн. Третьего не дано. И эта поездка не становится исключением. Ты красива, как бриллиант, Приятно посмотреть — ну точно бриллиант. Но, пожалуйста, позволь мне уйти Как драгоценный камень, такой прозрачный и чистый, Твой тонкий свет был для меня всем. Я хотел завладеть твоим сердцем, Но то, что не может любить, должно ненавидеть. Ева не могла понять текста на немецком, но Кристофа все равно аж перекосило. Особенно с последней строчки. Он тотчас, чертыхнувшись, психанул и выключил льющуюся из колонок нежно-драматичную музыку. Вдох, выдох, герр Дитрих. Вдох и выдох. — Вот как ты считаешь, — переводит он тему, лишь бы вернуть душевное состояние в привычное русло. — Чем Сталин отличается от Гитлера? — А они отличаются? Это было максимально странно услышать именно от Евангелины. Она даже не отводит взгляд, как сделала бы обычно. Смотрит на него, на мгновение задержав взгляд на руках. Руль сжал так, что костяшки побелели, и даже не чувствует. Ева давит в себе предательское желание аккуратно коснуться его руки своей, попытавшись успокоить… Он так странно на нее влиял. — Я не так хороша в истории, — честно признается Ева. Она ведь была ребенком домашнего обучения, и вся информация, преподносимая ей, проходила строгий отбор. И все же, уходя в библиотеки, что поощрялось родителями, Евангелина залпом читала все, до чего только могла дотянуться. А потом настало время интернета. — Но ведь и Сталин, и Гитлер продвигали политику, которая приводила к одному — к смертям. Смертям многих людей, очень многих. И причем… жестоким смертям. Она болезненно ежится, когда говорит о чужих страданиях. Впрочем, достаточно быстро находит в себе силы продолжить: — Однако даже сейчас среди людей пожилого возраста ты можешь найти поклонников Сталина. Знаешь вот это, как говорят, что при Сталине было лучше? Как, думаю, и в Германии можно найти сторонников идеологии Гитлера. При этом каждая сторона будет дискредитировать и дегуманизировать вторую, не обращая внимания на прегрешения собственного идола. Отворачивается Ева лишь тогда, когда в голове нарастает предостерегающий шепот. Ей говорят — у нее еще есть время передумать. Контакт с врагом — это хорошо. Но от нее ждут, что она заставит зверя склониться. Ева не станет этого делать. — Все относительно. В глазах кого-то тот, кого все считают абсолютным злом, может стать идеалом. Я пыталась сказать тебе это еще тогда. — И снова улыбается. Даже виду не подает, что ангелы говорят все громче. — А ты всегда разговариваешь только о Гитлере? — Подловила, — вдруг смеется Кристоф. И правда — он даже не заметил, что за две встречи он только о Гитлере ее и спрашивал. — Но неправда, — продолжает он уже более непринужденно. Пальцы на руле расслабляются. — Еще могу о Гиммлере, Гейдрихе и многих других… А если серьезно, то ты права. Даже не ожидал. Он-то думал, что святоша святошей. Что сейчас начнет задвигать про то, как пресвятой Иосиф имеется право зваться героем, что ему должны быть прощены все грехи лишь из-за победы на войне. Но все не так. Именно, что все в мире относительно. — Прямо перед тобой сидит сын человека, до сих пор верящего в идеологию нацисткой Германии, — продолжает Дитрих. — Наш отец профессор истории. Родился в Кёльне, но переехал в Питер ещё в студенчестве. Кристоф не мог объяснить, с чего вдруг решил начать делиться историей своей семьи, но рассказывать сухие факты всегда было проще, чем позволять копаться в сокровенном. — Хотя, наверное, ты и так все это знаешь. Понятия не имею, что мелкие успели рассказать на финале вашего сезона, я не смотрел. Но родовые бесы у нас были всегда. Ещё когда наш предок, мастер Герхард, продал свою душу. Это был тринадцатый век. Мужик был так одержим своей церквушкой, что пиздец. Они с женой пытались обмануть Дьявола, и тот просто взял и проклял Кельнский собор. Мол, если его когда-нибудь окончательно достроят, случится конец света. Строительство началось в тринадцатом веке и закончились лишь в семнадцатом, но его постоянно закрывают на реставрацию. Даже в данный момент. И когда шла Вторая Мировая, наш собор был едва ли не единственным уцелевшим зданием в городе. Чем занимается сейчас Кристоф? Разумеется, прославляет свою семью по всем заветам отца. Но, на самом деле, он не хвастается. Просто пытается отвлечься от навязчивой мысли о том, что святоша… Ева проявляет искренний интерес. Впервые в его жизни. Не к его лицу, не к его деньгам, не к его имени. Она со своими ангелами буквально видит его насквозь. — Вот и пригодилась сделка нашему прадеду Фридриху, а? — подмигивает он Христовой. — Его-то так и не судили за военные преступления. А Ева вряд ли сможет и самой себе, зная, что ее мысли ей не принадлежат, признаться, какой кульбит сделало сердце в груди от такого для многих простого жеста. Она снова улыбается, как-то совершенно невольно, хотя тема разговора была совсем не радостной. Как и то, что она собиралась сказать дальше. — Мой отец не так давно заболел. Матушка была категорически против любого врачебного вмешательства и сказала, что мы должны усиленно молиться за его здоровье. Особенно я. И я правда молилась, не поднимая головы, но ему не становилось легче. Она ведь, и правда, не вставала с колен. Агния потом долго ругалась и даже материлась, пока пыталась ее поднять, но Еву от слабости не держали задеревеневшие ноги. — А потом он умер. Сердце остановилось. Матушка считает, что я виновата, потому что я не молилась достаточно хорошо, еслионименя не услышали. Но я знаю, что… Зачем она это говорила? Почему стала такой откровенной с ним? Не призналась ведь даже Ренате, с чем связано ее эмоциональное потрясение, многое изменившее в мировоззрении говорящей с ангелами. А с ее братом получилось так… легко. — Я знаю, что они слышали. Они всегда слышат. — Особенно если в ее голову закрадывается что-то дурное. — Но они не пожелали помогать. И я до сих пор не понимаю, почему. Ответом ей становится тонкий писк, граничащий с ультразвуком. Ева шумно выдыхает, потирая виски. В этот раз отпускает быстро, но… Она прекрасно знает, что сказанное еще ударит по ней. И не жалеет. — Видишь, да? Твоей семье помог Дьявол. И если во время войны здание уцелело, значит не только им. Моей семье не помогли ангелы. Это все так относительно, что… — Что она не понимала, как в ее душе не зародилось сомнение раньше. — Вот здесь нужно свернуть. Кристоф покорно выкручивает руль и сам не замечает, как подхватывает тему дальше. Разговор шел сам собой, так легко и просто, что и… Внутри становилось как-то теплее, несмотря на то, что в данный момент они вместе осуждали тех, кого осуждать по всеобщей морали нельзя. Права не имеют. Ага. Как же. — Потому что ангелы — жестокие и бездушные уроды, — хмыкает Дитрих. — И это в прямом смысле. Душ нет? Нет. Выглядят, как натуральный ночной кошмар, если верить Ветхому Завету? Да. Они слепо следуют мнимой праведности, заставляя людей лицемерить. Дьявол хитер, но честен. Я не наивен и не считаю, что адская помощь бескорыстна. История моего предка доказывает, что нет. История моих младших доказывает, что нет. Демоны изворотливы, но они выполняют свою часть сделки. Они не судят. По сути, если верить работам прадеда Фридриха, то половина из них — падшие ангелы, а другая половина, более низшего ранга, — бывшие люди. А это значит, что эти самые ангелы обрели волю, обрели чувства и разум, когда сами решили последовать за Люцифером и покинуть несправедливые небеса. Говорят, что самый прекрасный из ангелов, любимец Бога зазнался, когда увидел любовь Всевышнего к Адаму и Еве. Но опять же — не это ли говорит о том, что он смог почувствовать гнев и обиду? Это ли не делает это живым и настоящим? И тем самым — более близким к людям. Как и других ангелов, избравших тот же путь. Про бывших людей я вообще молчу. Они имеют души, просто те искажены. Давно ему не было так легко говорить с кем-то, кроме собственного, блять, отражения. На самом деле, Кристоф просто тонул в вынужденном одиночестве. — К чему я веду? — они заезжают в узкий переулок, по которому ещё и ездят трамваи, поэтому удобное место для парковки приходится искать довольно долго. — К тому, что ад нас понимает. Небеса — нет. Им плевать на наши чувства, на наши просьбы. Они осуждают, говорят, что мы неправильные, греховные. Сатана — это про освобождение. Про то, чтобы позволить себе быть собой. И лучше я проживу свою жизнь так, как считаю нужным сам, а потом окажусь в котле, чем прогнусь ради мягких облачков. Была ли твоя жизнь в вере хороша? Не спорю, что моя без — нет, но здесь обстоятельства немного… Иные. И он пока не готов в них углубляться. Но ключевое здесь — это «пока». Найдя удачный закуток, Кристоф тормозит и глушит двигатель. Отстегивается быстрее Евы, что позволяет ему первому выйти из машины и открыть ей дверь, подавая руку: — Я знаю, что это за церковь. Не сразу понял по названию, но читал, что ее фрески расписывали ученики Васнецова. Буду рад посмотреть вживую, если ты покажешь. В момент, когда Ева касается его ладони, как и хотела до этого, ей кажется, что это начало конца. Кажется, словно по телу пускают мощный разряд тока. Кажется, что шум в голове становится только громче, но она впервые не слышит голосов ангелов, потому что смотрит только на Кристофа. Кристофа, что вкладывал в ее истерзанную душу греховные, тревожные мысли, которые сама Ева никогда не могла позволить себе раньше… И вместе с тем — в которых так отчаянно нуждалась. Ведь именно это знание давало ответы на вопросы, мучившие ее так долго. Папу не спасли, потому что ангелам плевать. Потому что она нужна им только тогда, когда может нести их волю в массы. Потому что она для них — не больше, чем пылинка, которую можно уничтожить в любой момент. И в этот момент Ева даже не думает о том, что гораздо раньше она может пасть от руки Кристофа. — Ее храмовый интерьер до сих пор считается одним из лучших, созданных в Москве, на рубеже девятнадцатого-двадцатого веков. — А она все никак не может перестать улыбаться. — Храм множество раз расширяли, реконструировали… — Прямо как Кельнский собор. — Говорят, что он застал даже хана Тохтамыша. А еще именно здесь император Александр III принял Священное Таинство Коронования на Царство Русское. Мне очень нравится хоругвь, посвященная этому… Внутри церкви, как и всегда, тихо. В этот час здесь нет людей — только за прилавком мелькает родная рыжая голова. Увидев старшую сестру в компании незнакомого мужчины, Филарет аж подпрыгивает, и Ева невольно хочет на него шикнуть, но уже в следующую секунду мальчик кивает ей по-взрослому понятливо и ныряет под прилавок, как будто его там и не было. Ева улыбается. И не сразу понимает, что впервые в жизни, переступив порог церкви, не начала креститься. — Здесь очень любят предание о том, что однажды, на месте строительных работ по расширению трапезной, игравший здесь слепой мальчик-музыкант поднял с земли некий предмет, а потом протер глаза той же рукой и мгновенно прозрел. В своей руке он увидел высеченную в камне маленькую икону Божией матери. Но… — Но теперь она не очень верила в это предание. И, кажется, Кристоф это понимает. — А еще это один из немногих храмов, не закрытых в советский период. Даже во времена Сталина. Дитрих никак не комментирует предание — и правда, сам заметил, как она осеклась. И следующие слова он говорит совсем не потому, что хотел бы уязвить ее веру: — Я считаю, что институт религии должен умереть. Он существует лишь для контроля над людьми. И именно поэтому вряд ли от него возможно избавиться. Люди слишком слабые. Им необходимо верить в божественное спасение, в судьбу, чтобы была надежда. Но и это — удел слабых. Да, иногда она дает силы бороться, но чаще всего приводит только к сильнейшему разочарованию. Оправдывая веру, многие приводят в пример солдат на поле боя. Они могут быть атеистами при жизни, но, столкнувшись с первобытным страхом смерти, вдруг начинают молиться. Кому-то это помогает — представить, что они особенные и обязательно выживут, они начинают биться с большим остервенением. Но ты знаешь статистику? Большая часть все равно умирает. Крайне жестоко. Потому что это — рандом. Кому-то просто везет выжить, а кому-то нет. Божья помощь — вымысел. Иначе как он решает, что, допустим, отец какого-нибудь семействадолжен погибнуть в окопе с оторванными конечностями, а некий зэк, осужденный на убийство, но помилованный за службу отечеству, — выжить? Кристоф замечает то, как мрачнеет Ева. Как заламывает пальцы, сжимая подол юбки. Но он не жалеет о своих словах. Он не пытается разбить ее розовые очки, сломить или что-то доказать. Он просто констатирует факты. И вдруг… сам замечает рыжего мальчугана за прилавком. Он неожиданно до боли в сердце напоминает Кристофу маленького Альберта. И Дитрих вальяжно проходит к нему, улыбаясь. Кто бы что ни думал — он умеет обращаться с детьми. Они, в отличие от взрослых, способных отвечать на свои слова и действия, ни в чем не виноваты. И сейчас Кристоф просит у пацаненка: — Эй, продай-ка мне вон тот ладан с розой. Сколько стоит? — Сто рублей, — по-предпринимательски важно отвечает мальчуган, и лишь теперь Дитрих замечает его явное сходство с Евой. И… протягивает ему пятитысячную купюру, подмигивая с наигранно сокрушенным вздохом: — Прости, меньше нет. Оставь сдачу себе. Рената любит запах розы. А Берту будет полезно подышать ладаном. Как там говорится? Черти от него шарахаются? Кристоф сам не мог объяснить своего внезапно улучшившегося настроения. Но вдруг все забывается. И очередной выматывающий скандал на федеральном канале, и бросившие его близнецы. Просто он, наверное… Впервые за очень долгое время чувствовал, что кто-то его слушает и… слышит. И потому оборачивается к Христовой, продолжая тему храма: — Здесь невъебенно красиво, — пацан за прилавком краснеет до кончиков ушей, услышав сквернословие. — Мне нравится эта ортодоксальная готика и зеленая подсветка. Ева краем глаза косится на младшего брата. Филарет, включив предпринимателя, пока Кристоф не обращает на него внимание, деловито проверяет купюру на то, настоящая ли, как будто что-то в этом понимал. Она грозит ему пальцем, шутливо ворча, а у брата впервые за долгое время сияют глаза. Ева готова была поклясться, что он уже представляет, как отведет сестру в кафе и они накупят всего-всего, как подарит цветы Маше, однокласснице, которая ему очень нравится, как купит куклу маленькой Есфирь, сколько сладостей может на это набрать… Только и половине из этих мечт не суждено будет сбыться. Матушка будет недовольна, если обнаружит такую сумму. И неважно, что это честно заработанные деньги именно Филарета. Но Ева знает — она все проблемы возьмет на себя. А счастливая улыбка брата стоила того. И не только он. Даже без обращения к своим покровителям, Ева чувствует — Кристофу легче. Спокойнее. И ей самой от этого… так тепло внутри. А еще она все никак не может отделаться от мыслей о том, что ей понравилось, как он мимолётно взял ее за руку. Боже, да что с ней такое?.. — Мне нравится, что несмотря на это готическое величие, здесь так… спокойно. Легко, — не сразу отвечает Ева, но все равно — улыбается снова. — Даже из простого. Это один из немногих храмов, куда женщины могут приходить без платка, и их за это не осудят. И когда нет таких строгих правил, даже… дышится легче. Но мысли все равно снова возвращаются к его первоначальным словам. Наверное, Филарету не стоило слышать этих слов от старшей сестры. Но Ева все равно просто… говорит. — Вера — это удел… слабых. — Моментный ком в горле она проглатывает. — Я это знаю. Слабый человек ищет опору в мире, что-то, в чем он может быть уверен. Что-то, за что можно уцепиться, когда мир рушится. Но со временем это перерастает… в перекладывание ответственности. Гораздо легче сказать, что это Бог послал кару, чем то, что жизненные трудности — это результат твоих собственных решений. Как и для матушки Евы было легче сказать, что в смерти их отца повинна старшая дочь, а не то, что они отказались от врачебной помощи. — Сейчас вера искажена. И дело даже не только в людях. Искажена сама суть. — Она завуалированно пыталась сказать об ангелах. — Но иногда… это помогает удержаться, когда ты тонешь. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, но он не будет спасаться, если уверен, что обречен изначально. — И Ева ломко улыбается, признаваясь, вбивая последний гвоздь в крышку своего гроба: — Я тоже так держалась. Раньше. Пока в ее душе не проросли первые зерна сомнения, что сейчас набрали бурный цвет, когда она поговорила с Кристофом. Ведь еще никто так точно не попадал в саму суть. Никто не говорил то, что Ева, на самом деле, хотела услышать. Ей вообще… хоть когда-нибудь… было так легко? Хоть с кем-то? И все же, она позволяет себе немного поспешно перевести тему. Снова улыбается, лукаво смотря на брата, и говорит Дитриху как бы между делом: — Обычно подсветку включают, когда уже темнеет. Филарет решил тебя впечатлить. А вот теперь он буквально сливается с их общими на двоих рыжими волосами. — Молодец, пацан, я под глубоким впечатлением, — усмехается Кристоф, с уважением склоняя голову. И, признаться, не только от него, но и от его, очевидно, старшей сестры. А она, оказывается, не такая и святоша. Что не глупая, доказала ещё тогда, когда они впервые про Еву Браун и Гитлера заговорили. И сейчас Дитрих подходит к ней ближе, встает рядом и задирает голову, разглядывая мрачную роспись на потолках. Здесь все казалось будто изумрудным — возможно, дело в подсветке, но не было этого удушающего золота, такого типичного для православных храмов. Кристоф всегда отдавал предпочтение католикам. Но это место ему, действительно, понравилось. Оно подходило Еве. Здесь ощущалась святость, намоленность, но при этом готичнее православного храма не найти. Здесь мрачно. Вот и Христова повидала некоторое дерьмо, да? Как Берт и рассказывал тогда на кухне. Как она призналась ему теперь сама. Кристоф теперь смотрит на нее. Долго, изучающе, чуть склонив голову набок. Красивая ведь. В ее лице есть одновременно что-то стойкое, слегка грубоватое — но Дитриху кажется, что эти черты просто выточены временем. Глаза-то другие. Огромные, что пиздец, и прям как у олененка. Мягкий овал лица, губы, нос. Кристофу никогда не нравились маскулинные девушки. Он — типичный фанат вот таких цветочков. И если бы он относился к Еве, как к куску мяса, как привык, то предложил бы снять номер в отеле сию секунду. Но вдруг он проникся к ней каким-то… уважением? Но сам ведь понимает, что это — ровно до того момента, пока она не лезет ему в душу. Все, что он рассказал сегодня — либо сухие факты о его семье, достояние общественности, по сути, либо пространные философские рассуждения. Кристоф не сказал ни слова о личных переживаниях. И потому чувствовал себя уверенно. Можно сказать — на коне. И он все смотрит и смотрит на Еву в полном молчании, сканирует пугающими серо-зелеными глазами, прекрасно подмечая, как ей хочется отвести взгляд, как она слегка приоткрывает губы, потому что дыхания через нос не хватает. — Ты… — начинает было он, но оказывается перебит детским: — А вы правда тот дядя из телевизора? Кажется, Филарет припомнил, где его видел. Матушка их смотрит Соловьева — Дитрих готов душу на это поставить. Такие праведники обожают, как правило, телеканал «Спас» и именно политические передачи. И сейчас Кристоф вновь усмехается, с неохотой отрывая хищный взгляд от лица старшей Христовой, чтобы обратиться к мальчугану: — Похож на страшного немца-фашиста? — Н-нет… — тут же оправдывается ребенок. В детском мировоззрении, пусть и со стержнем взрослого, человек, что добр к нему и его сестре, по определению не может быть плохим и злым. Если бы все было так просто. — Кристоф Дитрих, Freut mich, Sie kennenz. — Вау… — восторженно выдыхает мальчик, услышав идеальное жесткое произношение. А сам немецкий политолог возвращает внимание Еве, не стирая с лица ухмылки: — Если в этот раз мы были на твоей территории, полагаю, в следующий раз я должен отвести тебя в немецкую пивнуху? Или сразу на Октоберфест. Жаль, не сезон. Судя по лукавым глазам младшего брата, то, что их Еву зовут наследующий раз, сегодня станет достижением всех младших. И самое страшное будет, когда об этом узнает Агния. В отличие от старшей сестры, она всегда сильнее тянулась к свободе, и за счет этого, игнорируя все родительские запреты, успела… гораздо сильнее познать жизнь. Ее такими предложениями было не удивить. А у Евы коленки затряслись. Но очередная улыбка была такой… совершенно счастливой. Она, наверное, и не улыбалась ни с кем так часто? — Ты не похож на посетителя пивнушек, если честно, — смеется Ева. — Но, вообще-то, все в этом мире относительно, да? И вот пойми, серьезно он или нет. В сущности, любительницей ничего, связанного с алкоголем, Ева не была. Даже клубы, которые так активно посещала Агния, приводили в тихий ужас — сестра считала, что она просто не умеет развлекаться. Но, вообще-то… это даже было бы интересно? И не только как сам шанс попробовать что-то новое. Евангелину ведь нисколько не смущало, что она выложила ему почти всю свою историю, тогда как Кристоф ограничился лишь парой фактов. Ей этого было достаточно. То, как он рассуждал, как смотрел на мир, оценивая все даже слишком рационально… То, сколько невысказанной боли в нем было. Это было важно. Ей… действительно было интересно. И Ева и правда не хотела давить, выпрашивать что-то, лезть в самую душу. А стоило ли говорить, насколько ей тепло внутри от одного осознания, что ему сейчас действительно стало легче? Это — капля в море, иголка в стоге сена, но… Ева умела ценить каждый момент. — Значит, до следующего раза? Где бы он ни был, — смеется она. — Мне еще нужно сводить одного молодого человека в кафе. Или теперь… это, скорее, он ведет меня? — Я куплю тебе мороженое, — совсем по-взрослому ворчит Филарет, но обращается как будто больше все равно к Кристофу. Отчитывается. — Хвалю, — салютует ему тот. — Мужик в семье растет. Настоящий добытчик. Потому что Дитрих знает, как никто другой, как важна элементарная похвала, даже если ты не сделал ничего особенного, когда ты ребенок. Знает, что это такое — видеть перед собой мужчину, которого воспринимаешь за авторитет. Его одобрения добиваешься особенно остервенело. И он, блять, в этом ни за что не хотел быть похож на своего отца. А потом он вновь обращается к старшей сестре: — Не заскучай, Ев. Обещаю удивить. Если оставишь номер телефона. И впервые обращается к ней по имени, а не «святоша». На самом деле — про пивнуху была, действительно, шутка. В Москве есть куда больше не стереотипных немецких мест, чем банальные пабы. Сохранилась куча исторических зданий с экскурсиями (и каждую бы Кристоф провел лучше), а еще имеется Гёте-институт, в котором даже осуществляется обмен студентов с Германией. Но у Дитриха на уме кое-что другое. Он, и правда, хотел бы увидеть в ее большущих глазищах такое же искреннее восхищение, как у него, когда он сегодня смотрел на росписи на стенах и потолке. И он в последний раз одаривает Христовых обворожительной улыбкой — на такие мерзавец был ой как способен, но далеко не всем доставались искренние. И выходит из церкви. А Филарет, едва не переваливаясь через прилавок, громким восторженным шепотом интересуется: — Ева, он что… Твой парень? Евангелина же в ответ беззаботно смеется, шутливо щелкнув его по носу. Головой качает, а улыбается при этом так… И вроде — ничего из ряда вон выходящего не произошло. Они просто разговаривали. Нокакразговаривали. — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — в шутку грозит ему пальцем Ева. — Пойдем уже, кавалер. Я ужасно голодная после съемок. Красть такого ценного работника посреди дня — это, конечно, преступление, но Ева идет на него с удовольствием. Они идут пешком, не спеша — Филарет без умолку болтает о школе, о своей Маше, о том, что Прохор дурак, а Агния вредина, а еще биологичка дура, естественно. Старшая сестра улыбается ему, смеется, кивает, но мыслями, на самом деле, далеко не с ним. Она все еще тонет в чужих серо-зеленых глазах. И все еще продолжает прокручивать каждую секунду их разговора в голове. Сложного, неоднозначного, не самого простого, но такого… неожиданно душевного разговора. В итоге они доходят до ближайшего «Rostic's"а. Ева скромничает, на что Филарет на нее страшно ворчит. Такой взрослый уже. А казалось, что совсем недавно она еще качала его, маленький красный комок с хохолком волос, на руках, пытаясь успокоить… — Позвони домой, — просит брат ее в какой-то момент. — Я хочу всем принести. Заметать следы «преступлений» — это навык, с которым рождаются все Христовы. Даже Есфирь, несмотря на то, что ей четыре года, умела прятаться. Ева сама видела, как она, пролив на пол воду, идет за тряпкой, чтобы матушка не увидела. Агни пишет, что матушки нет дома и вернется она еще не скоро. Поэтому Филарет сам выбирает еду домой — картошку-фри, наггетсы, стрипсы, крылья. Агни выбирает целый бургер. Им с Прохором — один на двоих. По дороге домой они еще покупают маленькую куколку для Есфирь, а остальные деньги Филарет обещает надежно спрятать и потом потратить на что-нибудь важное. Вскоре они приходят домой. Квартира Христовых — скромно обставленная, небольшая. Еве казалось, что после смерти отца ее словно затянуло паутиной — ей постоянно было темно. На пятерых детей комнат не хватало, поэтому Евангелина, Агния и малышка Есфирь жили в одной, а мальчики — в другой. Самую большую спальню единолично занимала мама. Ева успевает только разуться и снять пальто, а Филарет уже несется вглубь квартиры, крича: — А у Евы появился парень! И ее позвали на свидание! Им повезло, что матушки сейчас нет. Но все же, даже маленькая Есфирь, выглянув из комнаты, объявляет: — Филарет — дурак! А следующей на зов прилетает Агния. У нее их семейная черта лица — глазища как блюдца — выкручена на максимум настолько, что она похожа на мультяшку. И сейчас, после слов, казалось, они стали ещё больше. — Повтори-ка! — хлопая ресницами, ошалело требует она. — Немец из маминого телевизора, — гордо сообщает Филарет. — Я сам видел. Он добрый. Дал мне пять тыщ! Агния окончательно лишается дара речи, переводя взгляд на старшую сестру. Даже со стороны можно увидеть, как у нее в мозгу напряженно вертятся шестеренки, когда она пытается понять, о каком немце идет речь. А когда до нее доходит… Она шумно ахает, но звук тонет в радостных возгласах детей, когда Филарет убегает к ним в большим бумажным пакетом, полным вкусной горячей еды. А Агния все пялится на Еву. Сложить два и два просто — старшая Христова участвовала в одном проекте в Дитрихами уже второй год подряд, и Кристоф — их старший брат. Неоднозначная фигура, которого, кажется, и зовут во все эти передачи, чтобы более провокационно было. Вот только законтрить его не удавалось даже взрослым мужикам и профессорам. Кристоф разносил их с таких хладнокровием, что те срывались и начинали краснеть и почти верещать, отчаянно пытаясь пытаясь доказать собственную правоту и на ходу теряя аргументы. Но едва ли Агния его осуждала. Красивый, зараза — это раз. А два — она либералка до мозга костей. И те мысли, что публично высказывал Дитрих, были ей близки. — Не-е-ет, ну я знала, что у меня сестра роскошная, — отойдя от первичного шока, смеется она. — Но чтобы закадрить Кристофа Дитриха… Ты видела, как по нему девчонки в инете кипятком ссутся? Так смело высказывать оппозиционную позицию надо уметь. По лезвию ножа ходит чувак. — Никого я не кадрила! — в сердцах восклицает Ева. Но щеки у нее все равно краснеют страшно. — Агни, не говори глупостей! Как она вообще только могла подумать, что… Ева собирается праведно возмутиться снова, но в последний момент прикусывает язык, когда осознает кое-что важное. Ее ведь предупреждали о Кристофе. И предупреждали именно в контексте того, что она умрет, если свяжется с этим монстром. Но ведь… он не монстр. И сейчас уверенность Евы в этом лишь крепла. — Это глупости, — упрямо повторяет она и спешно берет сестру под руку, чтобы потащить ее за собой в комнату мальчиков. — Пошли. Иначе они сейчас съедят все без нас. В комнате, и правда, царит настоящее пиршество. Филарет и Прохор уже дерутся за картошку — приходится рассадить их по разным углам. Есфирь больно задумчиво жует наггетс, а потом вдруг интересуется все так же серьезно: — А кто такой «парень»? — Ну это типа как муж, — деловито откликается Прохор и тут же его оленьи глаза округляются еще сильнее, когда он восклицает: — Ева, ты что, выйдешь замуж за немца?! Если до этого старшей Христовой казалось, что еще сильнее она покраснеть не может, то… оказывается, пик наступает именно сейчас. Она отмахивается от брата, от смущения не в силах вымолвить и слова, а Филарет подливает масла в огонь: — Да-да-да! Вы бы видели, как он на нее смотрел! Чуть… это… глазами не съел! — Боже, откуда ты набрался таких выражений? — выдыхает Ева, ладонями касаясь действительно горящих щек. — И он ей сказал, что в следующий раз удивит! — продолжает закапывать ее Филарет. — Да, я сам видел! Прохор, прямо с набитым картошкой ртом, вздыхает: — И почему сегодня работал не я… Агния по-кошачьи стреляет глазками в сторону Евы и почти мурчит, когда тянет: — Евангелина Дитрих… А звучит-то как… Сестра, блять, заслужила нормального мужика. — Они же богатые ещё, — подмечает Агния. — Вспомни квартиру, которую на финале показывали… И представляю, сколько Кристоф зарабатывает. Не хочу показаться меркантильной, но, Ев, это же ты сможешь вырываться из… Всего этого. — Чего — «всего»?! — слышится голос с истеричными нотками за их спинами. Мать. Варвара Павловна Христова была не просто набожной женщиной. Она — религиозная фанатичка. Вся кухня в их небольшой квартирке была увешана церковными календарями. От строгих глаз святых было не скрыться. И после смерти мужа вся подавляемая годами агрессия вылилась с новой силой. Если с супругом эта женщина лепетала, то на детях срывалась, как могла. Она считала их неблагодарными в любом их недовольстве. Она подарила им жизнь. «Почитай отца и мать твою». Эта заповедь буквально означала почитание самого Творца. А эти наглые, грешные создания не ценили ничего из того, что имеют. Ева не ценила собственной избранности. Когда ее старшая дочь начала слышать голоса ангелов, Варвара Павловна плакала от счастья. Ведь это значило, что они их слышат. Это значило, что сама мать Христовых выполнила свою главную функцию, это значило, что лично она сделала все правильно, если смогла привести в мир… Пророка Божьего? И теперь… Теперь эта девчонка… Взгляд холодных глаз женщины бешено мечется от ребенка к ребенку. Она смотрит на то, какую гадость они едят, несмотря на то, что с утра она наварила им щи. В этом году Великий Пост начнется лишь третьего марта, но Варвара Павловна была убеждена, что они обязаны жить в скромности и в обычные дни. Они не должны быть искушены. А теперь сидят, жрут, разговаривая на самые омерзительные темы. Матушка успела услышать достаточно — она тихо вошла в квартиру практически сразу, как дети скрылись в комнате. Она слышала каждое слово. Хотелось ворваться к ним мгновенно, но Варвара Павловна сдержала себя, с тихим хладнокровием направившись сначала за розгами. Дети бледнеют, дети дрожат. В сердце матери нет ни капли жалости — за преступлением должно следовать наказание. Кара Небесная. — Кто принёс в дом эту гадость?! — взрывается матушка, и прежде чем Ева успевает вступиться, трясущийся от страха Филарет смело заявляет: — Я купил. Варвара Павловна угрожающе направляется прямо к нему, но тут на ноги вскакивает Агния, заслоняя брата собой. Розги бьют ей по рукам, попадают по щеке. Есфирь громко плачет, ее детская психика не выдерживает происходящего дома ужаса — особенно на контрасте с тем, как было хорошо и легко без матери. А душегубица, тем временем, поворачивается к старшей из дочерей, глядя на нее исподлобья. — Дрянь. Шлюха богомерзкая, решила дать под хвост фашисту?! Опозорить наше честное имя?! Твой несчастный отец в гробу переворачивается! Потому что ты не смогла ему помочь! Тебе не хватает веры, тебе не хватает истины! Неблагодарная дрянь! Она ещё не отошла от того, как старшая дочь в эфире работала совместно с немцами. Не отошла от мысли, что у Евангелины не получается нести в массы то, что проповедуют их покровители. Она же даже не старается! И это Варвара Павловна ещё не спросила про сегодняшний балл от телезрителей… — Не смей так про него говорить! Все хорошее, что было в сегодняшнем дне, разбивается в мелкие осколки. Это — жестокая реальность. Это — реальность Евангелины Христовой, полная боли и абсолютного ужаса. В моменте она сама не понимает, как сильно ее задело брошенное в адрес Кристофа «фашист». Комната слишком маленькая, а матушка стоит в проходе, но Еве нужно вытащить младших. Быстрее, чем матушка успевает среагировать на ее дерзость, она впихивает в руки обескураженного Прохора ревущую навзрыд Есфирь. Заставляет его взять за руку Филарета, который не мог оторвать взгляд от разошедшейся кожи на щеке Агнии. Прохору — девять. Они с Филаретом погодки. Прохорувсегодевять, а он, давно наученный Евой, умеет успокаивать младшую сестру, приводить в чувство брата, а главное — закрывать двери и быть очень тихим, пока матушка срывает гнев на старших. Раньше она думала научить их, к кому из соседей можно обратиться. Но ни один из них, даже видя Еву со свежими ранами, слыша, как матушка кричит на Агни, каждый день встречая напуганных исхудавших детей, не верил, что это — дело рук Варвары Павловны. Она умела быть милой, доброй для всех, кроме своих сыновей и дочерей. Органы опеки? Они лишь разводили руками, когда их вызвали со школы. «Лучше с мамкой, чем в детдоме», — снисходительно качала головой высокая полная женщина в очках, когда писала в отчете, что в семье Христовых все хорошо. Единственным вариантом был побег. Ева откладывала деньги — те крупицы, которые отдавала ей мать. Весь ее гонорар за съемки уходил… куда-то. Матушка владела всем. Но Еве нужно было украсть младших от родительницы, устроить их, решить документальный вопрос, а у нее не было ни средств… Ни сил. Она была такая слабая. Но сейчас вдруг словно обретает силу. Ева резко бросается вперед, как будто хочет то ли вырвать матушке волосы, то ли отобрать у нее розги, теснит ее вглубь комнаты, чтобы освободить проход младшим. Прохор реагирует быстро — выбегает в коридор, таща за собой Есфирь и Филарета. Ева не сразу понимает, что Агния не ушла, но когда осознает, то теряет драгоценные секунды времени. Оказывается, розгой по лицу — это действительно больно. — Дрянь! — продолжает верещать мать. — Неблагодарное животное, невоспитанная скотина! Она вновь замахивается на Еву, но Агния со всей дури толкает родительницу так, что ты впечатывается плечом в дверной косяк. — Я обожаю, когда родители зовут детей невоспитанными, — выплевывает младшая из сестер. — Ничего, что воспитание — ваша забота? Варвара Павловна звереет. Краснеет, как помидор, готовая засвистеть, как чайник. Она пытается схватить Агнию за волосы, и у нее даже получается выдрать приличный клок, когда ее вновь заслоняет Ева, а розги мать все ещё держит во второй руке, и… Теперь у старшей кровавая полоса не только на щеке, но и на губах. — Будешь теперь думать, как открывать свой поганый рот! — надрывается Варвара Павловна. — И как им же защищать нацистских ублюдков! Еда из «Ростикса» раскидана по полу. Когда крик матери смолкает, наступает звенящая тишина, и слышно лишь тихие детские всхлипы из соседней комнаты. Варвару Павловну кривит, по ее лицу проходит искажающая судорога, когда она, успокоившись, цедит: — Уберите это дерьмо с пола. Иначе прямо с него жрать и будете. И она выходит обратно в коридор, а оттуда — в свою спальню, демонстративно громко хлопнув дверью. Еву трясет крупной дрожью. Щека болит, ужасно печет губы. Она медленно-медленно касается распоротой кожи, не сразу попадая по ранам из-за того, что руки трясутся. На пальцах остается кровь, и с пострадавших губ срывается бессвязный писк. Она не плачет. Слез нет. Внутри — только звенящая, стремительно разрастающаяся пустота. Ева оборачивается к сестре, и в глазах темнеет, когда она видит на Агнии почти такие же кровавые раны. На лице будет заживать долго. На лице все заживает очень долго. Скорее всего, останется шрам. И Еве больнее не за себя. Гораздо больнее за ее красавицу-сестренку. За забившихся в соседней комнате ревущих мальчиков и Есфирь. За то, что их жизни были разрушены с самого начала. И ей вновь вспоминаются слова Кристофа. Та часть, про войну и солдат. Считается, что дети — это благо, подарок от Бога, что жизнь, подаренная тебе — это высший дар. Но разве Агни, Филарет, Прохор и Есфирь заслужили…такойжизни? Разве заслужила ее сама Ева? — Прости, прости меня, пожалуйста… — лихорадочно повторяет Евангелина, бросившись к младшей сестре. Она чуть не поскальзывается на отвратительном месиве из картошки и наггетсов, но все равно сгребает ее в самые крепкие объятия, не боясь запачкаться ее кровью. — Прости, прости, я… Я не смогла… тебя защитить… — Ничего, ничего, — успокаивает Агния, крепко прижимаясь к ней в ответ. — Я об этом и говорила. Тебе нужно бежать, Ев. Выйти замуж за богатого принца Дитриха. А там… Он бы, может, и им помог? Если он отдал Филарету пять тысяч рублей просто так… Агнии самой неприятно мыслить подобным образом, но сейчас кажется, что в мире не может быть ничего хуже, чем то, что происходит в их семье. Потому что… У них просто нет возможности исправить ситуацию. Они сами не могут сделать ни-че-го. — Пойдем к мелким, — шепчет младшая сестра. — Только сначала кровь сотрем, чтобы их… не пугать ещё больше. Больно даже думать о том, сколько денег они будут тратить в будущем на психологов. Если… доживут. *** В назначенный день Рената заехала за Олегом на своей машине. И… Сегодня она даже не пыталась прихорашиваться. Это казалось кощунством, и настроения не было никакого. И сейчас на ней ни капли макияжа, волосы не уложены, а одета она в самые обычные вещи. Она не знала, всегда ли Тимофей рядом, всегда ли ее слышит, поэтому сама говорить не пыталась, а лишь покорно ждала, когда Шепс исполнит свое обещание и позволит им… попрощаться. Вест путь до кладбища Дитрих вспоминала день похорон. Тогда собрались лишь самые близкие для Тимофея — Рената вместе с его матерью лично проследила, чтобы те, кого таковыми не считал, и близко не подошли. Из Дитрихов, конечно, присутствовали только сама Рената и Альберт. И именно в тот день они выяснили, что Декарабия выбрал новый сосуд. Мерзкий демон не мог не опорочить похороны того, кого сам и убил. Заставил Берта истечь кровью из носа до обморока. С тех пор сюда часто приезжали фанаты рэпера. У памятника всегда можно было найти свежие цветы, огарки свечей, мягкие игрушки — в частности розовых кроликов, которых Тимоша считал своим символом. И Рената знала, что многие поклонники, кто верит в эзотерику, винят в его смерти ее. И они, блять, чертовски правы. В корень зрят. Сегодня холодно. Январь в Москве выдавался аномально теплым, почти весенним, но именно на кладбище складывалось ощущение, что тело промораживает до костей. Кровь стынет. Рената и Олег идут к могиле в полном молчании, слышен лишь хруст застарелого грязного снега, покрывшего асфальтированные дорожки и глиняной слой земли между оградками. Обычно Альберт ездил с ней, чтобы Рената не оставалась здесь одна. Был случай — на сороковой день после похорон он не мог дозвониться до сестры, потому что она… просто уснула. Легла на снег рядом с могилой, скрючившись в позе эмбриона, и рыдала так долго, что организм не выдержал ни истерик, ни собачьего холода. Просто отключился. Могла и насмерть замерзнуть. И вот они с Олегом тормозят у нужной черной оградки. Витиеватые прутья добавляли атмосфере ассоциаций с готическими фильмами ужасов. Рената смотрит исключительно на фотографию на могильной плите, словно весь остальной мир находится в режиме расфокуса. Она ведь не видела и не слышала Тимофея все эти два года. Почему тогда так дерьмово и больно от мысли, что сейчас они с Шепсом проведут ритуал, отправляя его дух на покой?.. Это нужно сделать. Ради самого жениха, и только ради него. Дитрих не имеет права думать о себе. Она не просто должна, она обязана сжать зубы и позволить ему пойти дальше. Даже если для нее это будет… последняя капля. Олегу не требуется совершать ритуал призыва — Тимофей был здесь все это время. Сейчас он с каким-то почти детским удивлением смотрел на собственную могильную плиту, как будто лишь сейчас осознавал, что теперь она станет его вечным пристанищем. И самым дерьмовым во всей этой ситуации было то, что, на самом деле, он так… хотел жить. Не жизни как таковой даже, а просто иметь возможность быть с ней. И сейчас Олег окончательно разорвет их связь. Он делал это сотни раз, но всегда большее внимание уделял мертвым — не только как тем, кто представлял большую опасность, но и как тем, кто не справится, если их не провести на небо. Верил, что живые справятся. «Магия внутри вас», да. Сейчас Олег не был уверен в том, что Рената справится одна. И вместе с тем ощущал… ответственность за нее. Навязчивое желание быть рядом, когда ей будет по-настоящему плохо. Дать опору, которая ей нужна. Зажигая принесенные с собой свечи, Олег смотрит на Тимофея. Хотелось бы сказать, что это призрак влияет на него, подселяя свои мысли, чувства и желания, но высокий парень, в котором до сих пор было слишком много жизни, лишь улыбается ему, возражая — это желание самого Олега. И он одобряет. Доверяет, потому что хочет, чтобы Рената жила. Даже без него. Эта история слишком брала за живое. Шепс садится прямо на снег, прикрывает глаза, снимая все свои защиты, снося барьеры, открывая проход для Тимофея. Он быстро понимает, что делать — чисто интуитивно, влекомый желанием коснуться своей невесты… в последний раз. И проходит несколько бесконечно долгих минут, когда Олег поднимается снова. Так странно. Это тело такое… здоровое. Он глупо хлопает глазами на свои, но при этом не свои руки. Сильные. У него в последнее время от таблеток и нервных срывов они тряслись так, что он не мог удержать кружку в руках. Интересно… а эти руки смогут удержать Ренату? Тимофей оборачивается. Чужое лицо искажает его совершенно искренняя улыбка, и губы так глупо трясутся от осознания того, что сейчас он может… просто коснуться ее. Он столько пытался поймать прядь ее волос, погладить по щеке, поцеловать, но она никогда не чувствовала. Тогда Тимофей перешел на другое. Баловался с ее Алисой. Перекладывал вещи. Пытался оставить послания, понятные только ей. А теперь можно… прямо вот так? Он срывается с места, едва не запутавшись в непривычно коротких ногах. Бросается к Ренате, отрывает ее от земли, подхватывая на руки, и совершенно беспорядочно целует везде, куда дотягивается… даже не задумываясь о том, что физически это сейчас делает вовсе не он. И ей тоже было плевать на это. Она сразу поняла, кто именно ее обнимает, кто именно целует. А если закрыть глаза, то можно почувствовать именно его — ее Тимошу. Его губы, его руки. В воздухе витает именно его запах. Такой родной. От жениха всегда пахло чем-то сладким, от него пахло детской жвачкой и сахарной ватой. И сейчас Рената задыхается. Кислорода в легких не остается, его целиком заменяет родная сладость. По щекам вновь невольно скатываются слезы, которые сдержать просто не представляется возможным, и Тимофей сцеловывает каждую. Дитрих решает не открывать глаз. Она жмурится, обнимая его за шею, зарывается пальцами в волосы — и даже мягкие локоны Шепса сейчас ощущаются как сухие, напрочь убитые цветной краской пряди. Рената рыдает в голос, подвывая, жмется так близко, как только может, и сквозь жалкий скулёж все равно пытается разговаривать, прекрасно зная, что и голос услышит именно свой любимый и родной: — Тимош… Тимоша, я тебя… Чувствую… И в это мгновение ее жизнь вновь наполняется эфемерным смыслом. Легче не станет — нет, когда Тимофей покинет тело Олега, все будет хуже в разы, будет так больно, что душу с треском прогнивших нитей разорвет на части, а в районе солнечного сплетения останется лишь комок пульсирующей боли. Ренату ждёт агония. Но сейчас… — Я тебя люблю, я так тебя люблю, Тимош, я просто не могу… Как люблю… — она плачет надрывно, на все кладбище, но, к счастью, они сегодня единственные посетители. — И всегда буду любить… Я… Я… И теперь Дитрих уже сама целует его сначала в щеки, потом в нос, а затем и в губы. И вновь — чувствует именно жениха. Его черты, которые знала и помнила слишком хорошо. — Прости меня… Пожалуйста, прости, что я… Что из-за меня… Если бы я могла, я бы отдала все… Что угодно, Тимош… Что угодно… Я просто хочу быть с тобой. Мне больше… Больше ничего не нужно… — Нет, нет, нет! — Он тоже почти задыхается от накатившего волнения. Наверное, поэтому они так хорошо сблизились с Альбертом — потому что безгранично любили Ренату и потому, что, на самом деле, были страшными тревожниками оба. — Нет, пожалуйста, не говори так! Тимофей отстраняется лишь на мгновение — чтобы посмотреть ей в глаза. А в его собственных — тревога, смешанная с бесконечной нежностью и любовью. — Так не должно быть! — судорожно щебечет Тимофей, снова прижимаясь не-своими губами к ее. — Я… я так хочу, чтобы ты жила! Жила, улыбалась, была такой красивой… Я иногда сидел… смотрел, как солнце блестит на твоих волосах… Это преступление, да? Лишить мир тебя… Он никогда не был именно мудрым. Берт раньше шутил, что он как какой-нибудь глупый котенок из мемов, который глазищами хлопает, но при этом у него лапки. Но смерть… оказывается, так меняет. Тимофей, хрупкий, ломающийся от любой сложности, так сильно хотел сейчас… поступить правильно. — Мне страшно. Мне очень-очень страшно. — Он все-таки опускает ее на землю — боится, что от волнения не удержит. — Я так… я так не хочу уходить. Но я не могу… не могу делать тебе хуже. Ты заслуживаешь другого. Моя принцесса. Жизни, да? Мне кажется, что так будет… правильно. Я так хочу, чтобы сейчас было правильно… чтобы тебе… не было больно… Держись. Держись сейчас. Ей ведь так сложно… А Тимофей даже горбится от того, какой груз сейчас опускается на плечи. Но он, глупый наивный герой, радуется. Хочет взвалить на себя и ее груз, чтобы только стало легче Ренате. — Я ведь… я всегда буду рядом, да? В пении птиц, в ветре… В сахарной вате, в розовом цвете… В твоем сердце, да? Значит… получается, что я никогда тебя не оставлю!.. И губы все равно трясутся. А улыбаться старается. Ради нее. Рената тоже смотрит ему в глаза, и вместо обычной синевы глаз Олега видит именно глубокий темно-карий оттенок. От боли хочется согнуться пополам, хочется выть, хочется вновь лежать на холодном снегу клубочком. Хочется, чтобы внутри все уже наконец расщепилось на атомы, чтобы все закончилось. По ее щекам слезы струятся нескончаемым потоком, но она так не хочет, чтобы последним, что увидит Тимофей, была ее истерика. И она тоже давит улыбку. Стоят, блять, и оба улыбаются, хотя внутри все трещит, крушаясь острыми обломками, что впиваются в тонкую материю души. Этого мало. Того, что он говорит — так мало. Быть в сердце… Это не то же самое. Но Рената не позволит себе его расстраивать. Он должен уйти счастливым, что они поговорили, что он коснулся ее, он не должен думать о том… Какая пустота останется в ее жизни, в которой никогда не было места чему-то прекрасному, пока не появился он. И что будет теперь… — Прости… Прости, я сейчас успокоюсь, — обещает Рената, утирая слезы. — Я просто… Забавно. Она думала, что ей хочется сказать так много, а по итогу и двух слов связать не может. Из-за ребер давит разбухшее от гноя сердце, гниль лезет через кости, разъедая последние остатки жизни в грязном теле. И просто так… Больно. Больно, блять! Возьми себя в руки. Он умер из-за тебя. — Я просто хочу, чтобы ты знал, Тимош, что ты — лучшее, что случалось со мной за всю мою жизнь. Ни до, ни после… Не было никаких просветов во тьме. Никогда. Но ты — ты мой лучик света, ты мое всё. И так будет всегда. И снова Тимофей упрямо мотает головой. Как будто чувствуя, что происходит внутри нее, касается грудной клетки, там, где за ребрами бьется сердце. Касается едва-едва, но так ласково, что от одного только прикосновения можно расплавиться. Хочет убрать всю боль внутри, всю гниль и яд, чтобы осталось только… солнце. Теплое, ласковое солнце, дающее силы жить. Именно такой Тимофей Ренату всегда и видел. — Когда мы познакомились, я просто… я увидел солнце. Впервые за всю жизнь. Помнишь, я говорил тебе, что хочу от тебя сгореть? Я не жалею. Я не жалею ни о чем, только о том, что больше… больше… — А теперь и у него ком в горле. Не понимает даже, что слезы уже текут по щекам. — Что больше не смогу… быть рядом… Но! Тимофей улыбается так широко, как только может, сквозь горячие слезы, обжигающие щеки. И он сам сейчас действительно верит в то, что говорит. И даже… готов верить за двоих. — Но ты показала мне… Ты показала мне, понимаешь? Что не бывает беспросветной тьмы. Что солнце обязательно покажется даже сквозь самый страшный мрак. Потому что каждый его заслуживает. И я знаю, я чувствую, что… Оно зажжется снова. Я для этого все сделаю, ты мне веришь, да? Все-все сделаю, когда буду… Когда упокоится с миром и отправится на небеса. И все равно, он будет присматривать за ней. Будет делать все, чтобы у Ренаты все было хорошо. Как… ее личный ангел, да? — Тьма не может быть вечной. И она не будет. Я тебе обещаю. Я же ведь… я так сильно тебя люблю, я всегда тебя буду любить, даже когда… перестану существовать… И именно поэтому он должен уйти. Чтобы больше не причинять ей вред. Чтобы дать шанс. Чтобы в ее жизни снова зажглось солнце. Ей вновь хочется воспротивиться. Хочется объяснить, что она даже не хочет больше никогда никого любить, что… Просто хочет к нему. Ей неважно, где быть с Тимошей — в мире живых, в мире мертвых. Но Рената вновь умалчивает. Только обнимает его крепче, снова зажмуриваясь. Даже сердце перестукивает по-птичьи быстро, не очень ровно, с перебоями, как и было у него при жизни. Потому-то и не выдержало. Организм Тимофея был слишком ослаблен, чтобы вынести в себе демона высшего ранга. — Я люблю тебя больше всего на свете, — вновь шепчет Дитрих. Он подарил ей возможность быть той, кто она есть на самом деле. Их отношения начались с ее бунта против отца, когда она завалилась в максимально порицаемую им компанию. Рэперы, тусовщики, употребляющие. И в итоге… Тимоша освободил ее. Заставил чувствовать себя по-настоящему важной и нужной. Ни с кем, кроме Альберта, она в жизни такого не чувствовала, но тут другое, он — ее брат. А любимый человек… Он был ее смыслом дышать. Так зачем ей воздух теперь? И когда Рената чуть отстраняется, чтобы вновь заглянуть в морок именно его карих глаз, то с ужасом замечает, что у Олега уже синеют губы. Как медиум и говорил, душа Тимофея слишком много времени провела в мире живых, и это вселение могло нести разрушительные последствия для Шепса. Дитрих могло бы быть плевать. Для нее нет никого, кто был бы важнее любимого жениха. Но Олег слишком много для нее сделал. Если бы не он, этот разговор не состоялся бы вовсе. Если бы не он, душа Тимоши рано или поздно деформировалась бы настолько, что он бы просто стал сущью. — Я люблю тебя, — в последний раз повторяет Рената, понимая, что дух вот-вот покинет тело медиума. — Я люблю тебя, пожалуйста, не… Она успевает прижаться своими губами к его, уже ощущая подступающую истерику. Перед глазами пляшут насмешливые цветные блики, а в горло словно опухает изнутри, не пропуская воздух в трахею. Целует Рената уже не Тимофея. Понимает это, когда хлопает ресницами и видит перед собой уже вновь синие глаза. Отстраняется оглушенно. Задыхается. И вот теперь… Теперь она сгибается пополам и просто воет от боли. Олег успевает ее удержать — ему кажется, что иначе она упадет. Держит крепко, бережно, хотя теперь у него самого трясутся руки. Подселение в себя души, искаженной влиянием птичьего демона, ударило по нему энергетически. И сейчас, ослабив все свои защиты, Олег мог стать еще слабее, нацепляв на кладбище всего, что только можно. Страшно было представить, какую истерику ему устроит Саша, которому придется помогать это все вычистить… Но сейчас Олег и не представляет. Его заботит только Рената. Он шепчет ей это бестолковое «Тихо, тихо», обнимает, держит. Объективно знает, что сделал даже больше, чем в этой ситуации можно было желать. Однако все равно считает, что этого недостаточно. Конечно, Шепс не мог воскресить Тимофея. Не мог сделать для них ничего, кроме возможности попрощаться. Но почему… так больно самому? — Дай мне кольцо, пожалуйста, — тихо-тихо просит ее Олег. — И, если хочешь… можешь отвернуться. Нужно его отпустить. Рената держится за Шепса, как за единственный возможный спасательный круг. Только что она целовала его губы, и это ощущается… Странно. Но сейчас нет места для неловкости. Только для… благодарности. — Да… Да, сейчас, — кое-как выдыхает она, выпрямляясь в руках Олега. Дрожащие пальцы достают из кармана пальто помолвочное кольцо. Драгоценный камень такой огромный, что всегда занимал половину костяшки пальца. И сейчас Рената смотрит на его блики в последний раз. Это кольцо — буквально самая дорогая ее сердцу вещь во всем блядском мире. И теперь ее лишают даже этого. Перед глазами плывет, когда она вкладывает подарок жениха в ладонь медиума. Хочется закричать во всю глотку, но сил нет. Хочется драть на себе волосы, царапать лицо. И глубоко внутри Дитрих это делает. Но в реальности стоит на месте, не отворачиваясь, пока Олег, разрыв руками снег, прикапывает кольцо в промозглую землю. Он что-то говорит, жжет толстую свечу, сыплет на огонь перемолотые сухие травы. А Рената стоит холодной статуей, ощущая, как родной запах Тимоши сменяется прогорклым душком горелых растений. Облегчения нет. И она уверена, что не будет. Медленно хлопает ресницами. Почти сонно. Мир теперь ощущается, как в замедленной съемке, и вдруг… Рената чувствует, как незримая ниточка, тянущаяся к ее сердцу, обрывается. И становится так… невыносимо. В груди печет, стонет и пульсирует. Но она молчит. Будто вовсе разучилась говорить, потеряла надобность в словах. Олег выпрямляется, оборачиваясь, и, как кажется Дитрих, проходит целая вечность, прежде чем она абсолютно не своим, напрочь мертвым голосом говорит: — Спасибо. Спасибо, что увидел и не прошел мимо. Спасибо, что помог ему освободиться. И что дал нам… поговорить. Там Тимоше будет лучше. У него были плохие отношения с отцом после развода родителей, но он всем сердцем любил дедушку по его линии. Сильнее, чем самого недоделанного папашу. Теперь они снова увидятся, да? А Рената… Просто будет тут. — Я твоя должница, Олег. Можешь просить все, что захочешь и когда захочешь. Ты… Очень хороший человек. Но Олег только мотает головой. Он ведь не благодарности ради это делал. И не для признания. Он просто… физически не мог пройти мимо. Как не может уйти и сейчас. С героями испытаний, которые они проходили в рамках проекта, было проще. Если это требовалось, Олег поддерживал с ними связь какое-то время, но обычно они обходились и без этого. Но Ренату он оставить не может. Тимофей сказал ему едва ли не прямым текстом, что не внушал своих желаний. Это стремление самого Олега, и оно такое… странное. Возможно, он лезет не в свое дело. Возможно, такую утрату Ренате важно пережить самой. Он еще много «возможно» мог выдать… И все равно не уходит. — Ему сейчас спокойно, — чуть невпопад шепчет Шепс. — Он больше не питается твоей энергией. Для него это правда очень важно. Но главное… его больше не будет отравлять этот мир. Он был… таким чистым. Даже слишком. Их души соприкоснулись совсем ненадолго, но Олег успел многое понять. — Он жил только благодаря тебе. Я чувствую, что… он должен был умереть раньше. Но ты его спасла. И спасаешь сейчас. А он постарается спасти ее. Они стоят так какое-то время, но задерживаться больше нельзя. Догорают свечи. Обнимая за плечи, Олег аккуратно тянет Ренату за собой. Медленно, шаг за шагом, ловя, когда она опасно пошатывается на снегу. Сейчас Дитрих не менее уязвима для кладбищенской энергетики, чем сам медиум, открывший все свои каналы. Вскоре они оказываются за воротами. Олег все равно не отпускает Ренату из своих объятий, хотя не знал, не слишком ли это сейчас. И как будто бы сейчас… настало время прощаться. Олег не уходит. — Ты домой сейчас? — уточняет он осторожно. Говорит медленно, как с ребенком. — Берт там? А она и сама поднимает на него такой взгляд… Так, действительно, только дитя и могло бы смотреть. Дитя, что лишилось дома. — Нет, Берт… На свидании, — рассеянно отвечает Дитрих. Она тоже не отстраняется от Олега. Жмется к его, в первую очередь, душевному теплу чисто инстинктивно, как мотыльки летят на свет. И тогда она наконец замечает. Чувствует здоровенную проплешину в его защите. Да боже… Она вся дырявая, как решето. Будто из дробовика прострелили. И ещё кислоты сверху брызнули — края гноятся. У нее в голове все еще отдаются глухим эхом его слова. «Он должен был умереть раньше». «Жил благодаря тебе». — Олег, я… — Рената выворачивается в его руках, но только для того, чтобы повторить маневр с их общего испытания и положить ладонь ему на грудь в районе сердца. — Прости, я же обещала тебе помочь, если что-то пойдет не так… А обманщицей она никогда не была. Кем угодно, но только не безответственной перед другими людьми. Тем более — теми, кто делал для нее так много. А Шепс сделал даже больше. Потому что… помог Тимоше. И сейчас Рената сосредотачивается, концентрируя последние силы в своей ладони. Не спрашивая разрешения, латает дыры, штопает их так, что даже швов не останется — ее работа всегда была тонка и аккуратна. В глазах темнеет. К себе манит спасительный мрак, бездна без чувств, в которой нет места, в том числе, и боли. С каждой выкачанной частицей силы Дитрих ощущает себя все невесомее, будто вот-вот воспарит и долгожданно расщепится, переставая существовать. Ее уносит далеко-далеко. Туда, где свободно дышится. Туда, где поют соловьи. Туда, где она слышит смех своего жениха. Она стремительно слепнет, а тело слабеет. И в итоге Рената просто падает без чувств прямо в руки Шепса. И тогда Олег начинает действительно паниковать. Он пытается растормошить Ренату, но она не реагирует, провалившись в слишком глубокий обморок. Пытается нащупать ее энергию, отдать ей свою собственную, но ощущает лишь совсем тоненькую ниточку жизни, которая настойчиво выскальзывает из рук. — Нет, — лихорадочно шепчет Олег. — Нет, не смей… не смей уходить сейчас! С его губ едва не срывается показавшееся таким естественным «Не смей оставлять меня. Только не сейчас!». Он поудобнее перехватывает Дитрих, чтобы она не упала, и одной рукой вызывает такси. Первая проблема встает перед Шепсом сразу — он понятия не имеет, где она живет, они не общались настолько близко. Но ему нужно было спокойное, тихое место, чтобы восстановить поток ее энергии, и именно поэтому Олег вызывает такси на их с Сашей адрес. Брата порвет, но в этот момент Олегу плевать. Он не оставляет попыток привести Ренату в чувство до последнего, пока не подъезжает машина. Картина маслом, конечно же — загадочный парень вызывает такси к кладбищу. В его руках — бессознательная девушка, и он позволяет себе касаться ее… весьма настойчиво. Не объяснишь же, что так Олег пытается удержать ее жизненную энергию, впервые за годы практики сталкиваясь с тем, что, упокаивая мертвеца, он словно положил рядом с ним в могилу и его возлюбленную. К счастью, водитель не задает вопросов, когда Олег докидывает еще тысячу сверху. Он аккуратно устраивает Ренату рядом с собой, держа, чтобы не упала, и машинально гладит по волосам. И снова — злится сам на себя. Он ведь… не сможет залечить ее разбитое сердце. Или… сможет? Сама мысль кажется кощунственной. Олег трясет головой, пытаясь их отогнать. Это… неправильно. И все-таки, ему правда хочется Ренату спасти. Они едут не так долго, но вскоре в полной тишине — Олег попросил выключить музыку, чтобы иметь возможность прислушиваться к слабому дыханию Дитрих — разрывается телефон. По долбящему Раммштайну, понятно, что Ренаты, и Шепс снова заставляет водителя тревожиться, когда начинает его искать. Находит. Мотив был простой — Олег надеялся, что это Альберт, ведь присутствие родного брата-близнеца могло помочь облегчить ее состояние. И это правда был ее брат. Только… другой. Лицо Кристофа Дитриха, на самом деле, Олегу знакомо — его терпеть не могла их мама, с недавних пор увлекшаяся политикой. И все же, Шепс принимает вызов, сразу говоря: — Это не Рената. Олег Шепс. Ей сейчас очень плохо. Куда мне ее увезти? Сначала в трубке слышится поток крайне агрессивных ругательств на немецком, затем — отборного русского мата. И наконец, собравшись, старший Дитрих выпаливает: — Ебаные евреи Шепсы, лично печь организую! Кристоф вчера вернулся домой настолько вознесенным, что честно предпринял несколько попыток сестру растормошить — она выглядела просто ужасно. Он жег чертов ладан в палочках, заставляя бледнеть и болезненно морщиться Берта. И в итоге… Вновь махнул на близнецов рукой. Однако, решил сегодня поинтересоваться, почему обоих нет дома весь ебаный день. Обычно эти затворники себе такого не позволяли. И тут… Такие новости. — Улица Арбат, дом сорок, — страшно рычит Кристоф в трубку. — Въезд со двора. Если ты хоть пальцем ее тронул, молись, чтобы я не подверг тебя каждому из экспериментов Освенцима поочередно. Гипотермия, малярия, горчичный газ, сульфаниламид, морская вода, яды, сжигательные смеси, воздействие перепадов давления… И это лишь малая часть того, что себе позволяли немцы в концлагерях. Шепс пройдет все это не по одному кругу. К моменту, когда такси подъезжает, Кристоф уже ждёт их на улице. Выбежал, блять, в домашних тапках Берта и без куртки. И едва желтая машина тормозит, он срывается к ним, злобно глядя на то, как Олег поднимает на руки бессознательную Ренату. — Я сам, блять, — огрызается старший Дитрих, настойчиво забирая ее. Бледная, как смерть. Они поднимаются на третий этаж из пяти имеющихся, Кристоф командует генеральски поставленным голосом, чтобы Шепс открывал двери. И уже внутри пятикомнатной роскоши с колоннами он доносит Ренату до гостиной, чтобы уложить на диван. — Камин зажги, — требует Кристоф. — Она холодная вся. И, сука, поторопись, потому что про печь я не шутил. И пусть расскажет, какого хуя произошло. Олег не реагирует на нападки — представляет, как это все выглядит со стороны. Просто молча занимается камином, не переставая периодически смотреть на Ренату. Грудная клетка вздымалась слишком медленно, она и правда была очень холодной, не среагировала на все его манипуляции… Олег, разжигая огонь, сокрушенно признается самому себе — здесь нужна другая магия. Кто-то, лучше чувствующий тонкие миры. Был бы Влад в городе, Шепс, пожалуй, вытащил бы его, потому что их с Ренатой энергии были очень близки. Но, может быть… Ведьма? — Я не знаю, рассказала ли она Берту в итоге, — начинает Олег, — но причиной ее недавнего недомогания было то, что ее жених… Он не ушел после того, как умер, а остался в нашем мире. И он был привязан к ней, питался ее энергией, потому что не мог иначе. И перед последними съемками ситуация достигла своего пика. Я его увидел. Ведьма, ведьма, ведьма… Все возможные варианты ускользают из головы от волнения. Якубович откажется. Но ему нужен кто-то, кто сможет залатать пострадавшую душу так же тонко, как сама Рената сделала с ним. Олег просто отдаст энергию. Если понадобится — всю. — Мне нужно было его упокоить, пока он не нанес ей непоправимый вред. И пока сам не превратился в сущность, которая бы ее уничтожила. Мы встретились на кладбище. Я дал им попрощаться. Через себя. Очевидно, старшему брату не стоит озвучивать, как именно проходило прощание, потому что губы Олега все еще горели от последнего поцелуя, когда Тимофей покинул его тело. А сколько их было до этого?.. — Я его упокоил. Разорвал связь. Но она… кажется, эта связь ее и держала все это время, — глухо заканчивает Олег. — Мне нужно… И лишь тогда до него доходит. Он резко подрывается на ноги, но Рената не реагирует и на этот шум. А Олег просто вспомнил, что именно она ему сказала перед тем, как потеряла сознание. — Если Берт на свидании… Значит он с Соней? — выпаливает Олег, не зная даже, что сам Кристоф просто… не в курсе. — Ты можешь им позвонить? Старший Дитрих активно переваривает информацию. Однако на выходе получается лишь желчь, разъедающая пищевод. Значит, и Альберт все же связался, блять, с ведьмой. Ладно. Это ладно, они ещё поговорят. Но… Ренату жрал призрак ее мертвого бывшего? Того самого, по которому она страдает уже два года? Того самого, что торчал? Ему всегда было проще перебросить ответственность. И теперь он будет всей душой ненавидеть того, кто причинил боль сестре, даже не понимая, что банально не знает подробностей. Что Рената не делилась ими с ним, потому что он сам годами их с Бертом отталкивал. И сейчас Кристоф, меря необъятную комнату широкими шагами, набирает номер младшего брата. Гудки. Гудки, гудки, гудки. Он Берту, блять, ладан на всю ночь зажжет, если он прямо сейчас не ответит. В это время младший Дитрих сидел вместе с Соней в итальянском ресторане. Кажется, страшно нервничал, не понимая, попал в ее вкусовые предпочтения или нет — она это чувствовала в его ауре. На самом деле, они только пришли, напомаженный официант с бабочкой только принёс меню… Егоровой хотелось накрыть пальцы Берта своими — он так сжимал меню в кожаном переплете, что костяшки побелели, а руки ходуном ходили. Но тут она замечает то, что за своим волнением, очевидно, не замечает он. И дабы разрядить обстановку, Соня шутит: — Это у тебя телефон в кармане вибрирует, или ты так рад меня видеть? Ну не могла она без такого юмора. Альберт едва не подскакивает на месте. Густая краска заливает вечно бледное лицо, заставляя его сравняться с рыжими волосами. И сначала Дитрих даже забывает о том, что она ему сказала. Просто совершенно глупо хлопает на нее глазами, пока телефон продолжает надрываться. Так настойчиво звонить мог только один человек во всем мире. И Берт снова суетливо подрывается, даже зачем-то на ноги встает, когда достает телефон. Действительно, Кристоф. Он не стал говорить брату о том, куда уехал. Нет, правда, хотел. Но… потом. Когда все уже пройдет. Чтобы самому остатки уверенности не растерять. Хватало и нашептывающего всякие гадости Декарабии. И почему вот… почему брату приспичило начать названивать именно сейчас? — Scheiße, — снова ругается Берт, смотря на Соню с мольбой. — Прости, пожалуйста. Я сейчас его пошлю. А Декарабия внутри смеется. От его каркающего смеха Берт и сам не замечает, что начинает тревожиться еще сильнее. Ощущение, что что-то произошло, крепнет, поэтому он набирается смелости взять трубку только тогда, когда Кристоф звонит уже третий раз. — Что? — устало интересуется младший Дитрих. По-настоящему злиться на брата после того разговора на кухне не получалось. — Я занят. — Занят он, блять, — огрызается Кристоф. — Сейчас же хватай свою ведьму за задницу и тащи к нам домой. У нас фройляйн при смерти. И я не шучу. Тут ебаный медиумический еврей, они вместе творили хуйню на кладбище с ее мертвым бывшим. Все плохо. Ситуация «Ахтунг». И первый отключается. Нет, ему не стыдно за то, как он называет Шепса. Да, Олег тут распинался о том, как он помогал Ренате, упокаивал вредоносный дух Тимофея, но если он думает, что доверие старшего Дитриха так легко завоевать, то он дурачок. Только не тогда, когда дело касается младшей сестры. Принцессы просто по определению. — Что пыришь? — продолжает рычать он на Олега. — Делай, что можешь, давай, блять. Поддерживай в ней жизнь, чего бы тебе это ни стоило. А Соня в ресторане и сама взволнованно поднимается из-за стола, когда Альберт роняет телефон на пол — просто не удержал в дрожащих пальцах. Егорова поспешно поднимает гаджет, а потом участливо кладет руку Дитриху на плечо. — Эй, Берт, что случилось? Он даже не слышит. Видит, как губы Сони шевелятся, но с них как будто не срывается ни звука. Берт нервно пытается сглотнуть вставший в горле ком, но он не исчезает. Во рту — сухо, вся желчь в организме как будто рвется наружу. Кажется, его сейчас то ли стошнит, то ли он просто упадет в обморок. Нет. Нельзя. Нельзя! Рената ведь рассказала. Альберт был в ужасе от новостей о Тимохе, но… она не говорила ни о каком ритуале! Просто сказала, что Олег его видел. Ни слова… потому что… Потому что он сказал, что уедет с Соней? «Никчемный». Сердце сжимают острые когти. Перед глазами — черные пятна, в которых Берту видятся вороны. Вороны, которые сейчас нападут на него всей толпой, заклюют, будут бить крыльями… Сделают больно. Берту почти всегда больно. Он подвел сестру. Она пострадала из-за него. И если Кристоф говорит, что все плохо, значит дело действительно дрянь. Черт. Черт. Черт! Он ведь сказал… он сказал «при смерти», да? Берту не показалось? Рената… умирает?.. Он слышит хлопки огромных крыльев совсем рядом. Чувствует, как Декарабия опасно приближается, и неосознанно делает шаг к Соне, болезненно вцепляясь в нее — как будто ведьма могла его спасти. Его прошибает холодной испариной, а трахея словно сузилась до минимального состояния. Из горла сначала вырывается лишь свист. Для Берта целый подвиг выдохнуть умоляющее: — Поехали со мной. Пожалуйста. Если Кристоф требует Соню… значит… значит она может помочь? Значит она может спасти его сестру? Егорова ничего не понимает, но активно утвердительно кивает. Если Берт так напуган, значит, на то есть причина. И именно Соня сейчас должна стать опорой, оплотом спокойствия и собранности. Она берет Дитриха под руку мягко, но настойчиво, практически волоча за собой к выходу — у него заплетаются ноги, и по пути он едва не убивается из-за нелепого ковра у стойки хостес. — Думайте, блять, когда такие штуки стелете, люди спотыкаются, — высказывает Егорова несчастной работнице. То, что Дитрихи живут в центре — большая удача. Центр Москвы, на самом деле, такой маленький, по сравнению с основной частью города. Его буквально можно пройти вдоль и поперек пешком. Поэтому добираются до старого Арбата они меньше, чем за пять минут — в такси, казалось, смысла и не было, но стоило перестраховаться, потому что Берт бы на своих двух точно не дошел. Он бледнеет с каждый минутой все сильнее, и Соня, обвивая его руку, настойчиво гладит его по плечу. Уже на месте приходится отбиваться от жуткого промоутера в костюме «Хаги-Ваги» коими Арбат просто кишил, но с горем пополам они попадают в подъезд. И едва оказываются в квартире… Сначала Соня на мгновение теряется, осознавая, что Дитрихи буквально живут во дворце, а потом она чувствует, в чем проблема. Они залетают в гостиную, даже не разувшись и не раздевшись. Егорова оценивает обстановку цепким взглядом, даже не здоровается, шипит на Олега, сидящего рядом с Ренатой и держащего ее за руку, прогоняя, чтобы занять его место. Соня настраивается на волну энергетики старшей из близнецов… И ее буквально сбивает волной неистовой боли таких масштабов, что она едва сдерживает крик. Именно так ощущается утрата. Хлесткое отчаяние, плетью бьющее по сердцу, оставляя такие борозды, что никогда не зарубцуются до конца. И все же… Слабый огонек жизни в Ренате есть. И тот все равно подпитан не ее собственными желаниями, а последней волей Тимофея. Он хотел, чтобы Рената жила. Ей это к херам собачьим не сдалось. И все же… Пульс есть. Она просто истощена. — Она не умирает, — уведомляет Соня всех присутствующих мужчин, бросив беглый взгляд в сторону Берта. — Просто отдала очень много энергии. Сейчас восстановим. Егорова никогда не работала ни с бесовщиной, ни с небожителями. Основа ее деятельности — тончайшая чувствительность, природа, род и потенциал самих людей. В Ренате она пытается нащупать именно последнее. Зажмурившись, мысленно взрывает к ней, просит откликнуться. Тянет ее к свету. Насильно, но тянет. Прямо из глухой холодной бездны горя. Сама Соня теряет ход времени, не осознает, что шаманит над бессознательной Дитрих уже добрых полчаса, и даже не слышит, что сама издает скулеж себе под нос, а по щекам текут слезы. И все же — спустя ещё двадцать минут манипуляций Рената медленно-медленно открывает глаза. Хлопает ресницами, расфокусированно глядя в потолок. Ощущает себя контуженным солдатом. И лишь когда звон в ушах проходит, она тихо прочищает горло и обводит взглядом своих братьев. — Вы чего такие бледные?.. Кристоф все это время стоял каменным изваянием, буквально впившись взглядом в лицо сестры. И даже когда она заговаривает… Он облегчения не чувствует. Лишь клокочущий гнев, которому выхода нет. Альберт же и вовсе забывает, как дышать. Он стоит, смотря на сестру, живую, хоть и страшно бледную, и чувствует такое отчаянное желание стиснуть ее в объятиях, чтобы у нее тоже дыхание перехватило, но вместе с тем он не может сделать и шага. Боится, что упадет. Мысли — спутанный клубок. Слезы Сони, ее тихий скулеж. Рената, слишком бледная и мертвая. Переступив порог комнаты, Берт ее не чувствовал. Он впервые за много лет не ощущал свою сестру, и ему казалось, что мир рухнул. Сложился, как карточный домик, но восстановлению не подлежал. Соня ее спасла. Соня ее вытащила. Берта разрывает внутри от тотального ужаса, а вместе с тем — абсолютной благодарности и… слепого обожания. Он и без этого был Соней очарован, но сейчас, когда она вернула ему Ренату, он готов был… Отдать ей душу? Посвятить всю жизнь ей? Черт, Берт готов был буквально на все. Но потом взгляд перемещается к притихшему Олегу. И в этот момент пламя в камине разгорается с тройной силой, взрывается адским огнем, рассыпая искры. — Проваливай, — едва не рычит младший Дитрих. — Сука, просто скройся! Он ее чуть не угробил. Шепс допустил то, что Рената была на грани. Если бы не Соня, они бы ее потеряли, потому что Берт не смог бы ее удержать, а иной помощи ждать было бы слишком долго. Будь Олег, мать его, хоть героем для всего мира… Он чуть не лишил его сестры. — Берт… — начинает было Олег, собираясь рассказать ему то же, что ранее сказал Кристофу. Поднимает руки в примирительном жесте, пытается подойти ближе, но останавливается. Тени в комнате причудливо играли из-за разошедшегося пламени. Но огромные черные крылья, занявшие почти все пространство, выглядели вполне реальными, хотя их контур и можно было увидеть лишь на полу и стенах. Альберт был напуган, вместе с тем — ужасно зол, и Декарабия пользовался этим, возводя все чувства в абсолют. — Ты ее чуть не убил, — шипит Берт. — И если ты… Олег чертыхается, когда воздух рядом с ним болезненно раскаляется. Глаза Берта постоянно меняли цвет с родного голубого на золотой, как будто он еще пытался бороться с демоном, но вместе с тем — слишком глубоко ушел в свой ужас. И Олег сдается. Не пытается оправдаться. Боком, медленно-медленно покидает комнату, обходя Берта. Напоследок оборачивается к Ренате. Живая. Это главное. Он улыбается ей, пытаясь убедить, что все хорошо, даже несмотря на то, что его едва держат ноги, и знаками показывает, что еще напишет ей. А сам, как только покидает роскошную квартиру, пишет Саше, с просьбой встретить его из такси. Олег не уверен, что поднимется домой самостоятельно. Слишком много энергии отдал, удерживая Ренату до появления Егоровой. В итоге в гостиной остаются только Дитрихи и Соня. И когда главный виновник уходит, Берт болезненно обмякает. Это снова именно он, хотя удержать Декарабию сейчас особенно сложно. Но Берт старается. Не хочет, чтобы Рената переживала еще из-за него. От перенапряжения из носа течет кровь. Она пачкает губы, и Берт нервно облизывает их, но даже не понимает, что это кровь. Только тоже почти скулит, на негнущихся ногах подбираясь к сестре, чтобы рухнуть на колени перед диваном: — Я тебя убью… Клянусь, я тебя сейчас убью-ю-ю… С ее губ едва не срывается «было бы неплохо», но она молчит. Только совсем слабо улыбается, когда тянет к Альберту руку, непослушными пальцами заправляя волосы ему за уши. Воспоминания о случившемся вернулись к ней бешеным потоком. Тимоша. Его глаза, его запах, вкус его губ. Слова прощания. Кольцо, оставшееся в мерзлой могильной земле. Внутри Ренаты — агония, но она все равно вымученно улыбается, стиснув зубы. — Олег не виноват, — слабо возражает она всему, чему только что стала свидетельницей. — Он просто… Помогал мне упокоить… И все равно сказать это вслух сложно. — Тимоше было бы плохо оставаться на земле. Он мог измениться, мог стать сущью… Я рада, что Олег отпустил его. Вот только ей пришлось потерять любимого уже дважды. И виновата в этом только она сама. Рената призвала Декарабию. Сама. Соня тоже подходит ближе, нежно гладит Альберта по голове, позволяя ему, стоящему на коленях, прижаться головой к ее бедру. А кровь у него все идет и идет, и тогда Егорова мягко предлагает: — Пойдем. Твоей сестре нужно отдохнуть, а тебе остановить кровь. — Я побуду здесь, — уверенно подаёт голос Кристоф. Рената смотрит на него чуть недоуменно, но мыслей против не высказывает. Однако, старший Дитрих сам понимает, чего от него ожидают, и обещает: — Я буду молчать. А Соня кое-как поднимает Берта на ноги — для мужчины он даже слишком легкий. Она совершенно не ориентируется в планировке их огромной квартиры, поэтому, когда выводит его в коридор, просит: — Давай захватим салфеток и пойдем к тебе, хорошо? — У меня там… целый запас… — ломко улыбается Берт. Носовое кровотечение могло настигнуть в любой момент, потому что Декарабия, в отличие от своего сосуда, в сне не нуждался. Иногда это случалось от перенапряжения. Иногда — от скуки демона. Тем не менее, Берт… всегда готов был, блять. И все же, в присутствии Сони, между ним и адским маркизом словно вырастает незримая стена. Как в фильмах, когда преступников допрашивают, и Берт как раз на той стороне, которая не слышит внешних воздействий. Рядом с Егоровой Дитрих не слышит Декарабию, поэтому быстрее избавляется от его морока. И быстрее даже, чем они доходят до нужной двери, Берту становится ужасно стыдно. Комната младшего Дитриха, пожалуй, была самой далекой от роскоши. Да, она была такой же огромной, но было видно, что Берт не использует и половины пространства, в основном обитая в одном уголке. Обычно это была кровать — большая, с ворохом подушек и пушистым одеялом, под которым было жарко даже зимой. Берт, худой, как смерть, постоянно мерз. На кровати же — дорогой ноутбук, используемый далеко не только в рабочих целях, о чем прямо говорили фигурки с героями игр на полупустых полках. А еще — подоконник, вторая достопримечательность комнаты после кровати. Берт осознанно обосновался в той, где было самое большое окно. Любил вечерами забраться на подоконник, закутавшись в одеяло, и просто смотреть на всегда живой город. Рената, когда у нее были силы шутить, смеялась — гнездится. Рената… Берт шумно выдыхает, когда привычно лезет в тумбочку, доставая целую пачку салфеток. Они мгновенно пропитываются кровью, поэтому приходится оторвать сразу целый ворох. И от того Альберт звучит гнусаво и немного неразборчиво, когда жалко просит: — Прости… Это… ну… не то, что я планировал… А ведь, если открыть ноутбук, там можно обнаружить длинную историю поиска идеального места для свиданий. Берт правда старался. Хотел, чтобы все прошло идеально. Ему чертовски жаль, что все получилось так, а вместе с тем… так стыдно, что он уехал, когда его сестре было плохо. — Я… Scheiße, я… Ты даже не представляешь, как я благодарен, я просто… Я все, что хочешь, сделаю, Сонь! Правда, я тебе клянусь… Она подходит ближе, заботливо перехватывает салфетки из его рук, советуя: — Ты, главное, голову не запрокидывай. Хотя ты, наверное, и сам знаешь. Егорова заставляет Берта сесть на кровать, а сама… Ощутив внезапный порыв показать, что все в порядке, и между ними ничего не изменилось, садится не рядом, а к нему на колени. Тихо усмехается, замечая, как он вздрагивает всем телом. И продолжает ласково вытирать кровь, наконец, отвечая: — Не переживай. Я не могла не помочь. Она же твоя сестра. Я боюсь даже на мгновение представить, каково это… Потерять жениха и винить в этом себя, — а ведь Соня много эмоций хапанула от Ренаты, когда помогала. — И свидание не испорчено. Если захочешь, сводишь меня куда-нибудь ещё. Но не буду лукавить, что посидеть с тобой в твоей комнате мне нравится больше. Вот даже не знала, как напроситься. Раньше Соня встречалась с Константином Гецати. Сейчас уже винила себя в собственных ожиданиях, считая, что это были ее трудности, что она хотела брака, а он — все скрыть от публики. Вопреки образу, транслируемому в их общем сезоне и первой «Битве Сильнейших», аланский провидец был далеко не так высокоморален и свят. Кавказское воспитание играло свою роль. Долгое время после этих отношений Соня чувствовала себя разбитой. Даже не побоялась высказаться о бывшем в сети. С тех пор у нее серьезных отношений, кажется, и не было. А с Альбертом было легко. Ей хотелось самой идти ему навстречу, самой проявлять инициативу, потому что от него она впервые за долгие годы не ждала подставы. А еде понимала, что сам он слишком робок. Но это не минус, это не слабость. Наоборот — сохранить мягкость и доброту, несмотря на жестокость мира и неоднозначных родителей, — невъебическая такая сила. — Я понимаю, что тревоги не пройдут, если я скажу «не тревожься», — продолжает она, ощущая в таком положении, как колотится его сердце. — Но навряд ли ты меня чем-то отпугнешь. Даже своим демоническим сожителем. «Почему она звучит так пренебрежительно?!», — вскидывается Декарабия, но Берт его не слышит. Он завороженно смотрит на Соню, запоздало осознавая все, что она сказала. Их ведь никто никогда не понимал. В сети бытовало абсурдное мнение, что Рената хайпует на смерти Тимохи. Что такие, как Дитрихи, просто не способны на искренние чувства. Что им не может быть больно. Что они не могут испытывать чувства вины. Они ведь — мрази. Немцы. Фашисты. Этим все сказано. Но еще реже понимали Берта. Обычно — снисходительно отмахивались. Язвили, как Кристоф. Считали его никчемным, слабым, жалким, не достойным ничего, как обычно делал отец. Но никто, кроме Ренаты, не давал ему ощущение того, что он… важен. И ее поддержка даже заставляет рисковать. Левой рукой, не перепачканной кровью, Берт касается ее талии. Не получив сопротивления, продвигается дальше, обнимая. Сам не замечает, как начинает ласково-ласково ее гладить, а щеки от счастливой улыбки сводит. — Я придумаю что-нибудь интереснее в следующий раз! — горячно обещает Берт. Отмечает сам себе, что Соня, очевидно, не поклонница публичных выходов. Он запомнит. — Это будет что-нибудь очень классное, потому что… Знаешь, никого на свидания даже не звал, но… Я ради тебя так постараюсь, еще сильнее, чем сегодня, я… И аж язык заплетается. Приходится сделать пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться. И только тогда вспоминает еще кое о чем. Понимает, что Соня плакала, погрузившись в боль Ренаты, и он обязательно потом задушит сестру любовью. Но сейчас Берт все равно тихо, ласково-ласково спрашивает: — Все хорошо?.. Ты плакала… То есть, я имею в виду, ну… с тобой. — Все хорошо, — подтверждает Соня кивком и улыбкой. — Правда. Просто хапанула много. А сама задумывается… Никогона свидания не звал? Неужели у такого светлого и замечательного никогда не было отношений? И, выходит… Близости тоже не было? Потому что Альберт не похож на того, кто мог бы спать с девушками без обязательств. Эта мысль умиляет Егорову ещё сильнее, подключая игривое настроение. Она давит Дитриху на плечи, заставляя его испуганно ойкнуть и завалиться на спину. Но лишнего она себе не позволяет. Не целует пока — пусть он решится на этот шаг сам, когда будет готов. А пока она, убедившись, что кровь установилась, вольготно укладывается на нем, умещая подбородок у него на груди. Пальцами чувствует, что худой настолько, что аж ребра торчат. На самом деле, ей, уже имеющий большой опыт за плечами, не так уж и нужно, чтобы он устраивал что-то сверх. Но у него-то эти отношения первые, и… Она будет рада любому времяпрепровождению с Бертом. — Ты такой очаровательный, — не может не улыбаться Соня. — И где раньше прятался? — Кристоф считает, что мы страшные затворники, — даже слишком легко сдается Альберт. — И я обычно реально сижу дома и либо отдаю заказы, либо играю. В этом плане программирование — вещь. Конечно, многие относятся скептически, потому что я гашусь от личных встреч, не имею никакого офиса, и от этого мы теряем в деньгах, но… — Но все же, именно его мозги обеспечивали им с Ренатой достойное существование после отъезда от родителей. Программирование и съемки, да. — Ой, или это был риторический вопрос? Ему с ней так спокойно. Волнительно, факт, но волнение это по-своему приятное. Как легендарные бабочки в животе, о которых до этого он только читал. И если сначала Берт пугается от неожиданности, то теперь едва ли не плавится, растекаясь счастливой лужицей глупенькой нежности. Он позволяет себе обнять Соню крепче. Касается ее волос, рассеянно накручивая волнистую прядь на палец. И от нее так пахнет… То ли травами, то ли магией. Берт не мог описать конкретно, но это был запах Сони, и у него кружилась голова. Приятно кружилась. И она ведь сама такая волшебно-красивая, как самая настоящая ведьма, и ему так отчаянно хотелось запечатлеть в памяти каждую секунду этого головокружительного момента. Навсегда запомнить ее тепло. — Ты — самое волшебное, что со мной случалось, — на едином духу выпаливает Берт и тут же жмурится от смущения. А щеки-то красные опять… Когда он открывает глаза, то хочет выдать что-нибудь умное. Здравое такое. А в итоге выдает еще хлеще: — Если хочешь, оставайся. Я… я бы хотел. Масштабы их квартиры и расположение комнат способствовали тому, что иногда Дитрихи за весь день могли вообще не пересечься друг с другом. Ренате сегодня нужно отдохнуть, а Кристоф о брате вряд ли вспомнит, поэтому Соню никто не должен был смутить. Наверное, он жутко торопил события, но Берту правда так… хотелось. — Только я ночью почти не сплю и могу шуметь, но я могу уйти на диван, — чуть сбивчиво продолжает Дитрих. Кристоф же унесет Ренату в ее комнату? — А еще я могу приготовить классический немецкий завтрак. Я правда круто готовлю. — Иначе бы они давно разорились на доставках. — А утром тебя сам увезу. Все равно уже поздно… Очевидно, что Соня себя в обиду не даст никому. Но Берту все равно так хочется… позаботиться. И она это невероятно ценит. Улыбается ещё шире, все же позволяя вольность сказать: — Нет уж, оставайся в комнате со мной. Правда, я могу не удержаться и начать приставать… Вот оно — он краснеет до самых кончиков ушей. Этого Соня и добивалась. И теперь она смеется: — Я шучу. Но буду рада, если ты будешь обнимать меня, как сейчас. Тем более, я бы ещё проведала Ренату попозже. Что-то подсказывает, что ей может понадобиться ещё одна перекачка сил. Но основная причина, конечно, кроется в самом Берте. Егоровой бы не хотелось оставлять одного и его. Только не после того, как демон пытался взять контроль у нее на глазах. *** Проходят ещё одни тяжелые сутки. Казалось, после съемок последнего готзала прошло всего каких-то два дня, но ощущались они настоящей пропастью. Рената не знала, пытался ли с ней связаться Олег, потому что отключила телефон, будучи не в силах даже отвлекать себя на бесполезные «тик-токи» — все равно все ее рекомендации всегда были в Тимофее. Видео со старых концертов, эдиты, фанатские мемориалы… Казалось, пульсирующая кровью и болью свежая рана внутри не то что не заживает — нет, с каждым днем она лишь растет, рвется по краям, покрываясь коркой жгучего гноя. Ренаты еле-еле хватило на то, чтобы отсмотреть с братом материалы для нового выпуска. И все равно… Глядела на экран широкое дорогой плазмы, а видела лишь бензиновые круги перед глазами. На съемки Дитрихи едва не опаздывают — прибывают самыми последними, гримируют их на скорую руку, лишь бы поскорее выгнать в готический зал. На Ренате — черное платье готической невесты. Никаких вырезов. Лишь немного полупрозрачного кружева, но полностью закрытой одежды в ее гардеробе просто не было. Сегодня все в ней кричит о том, что она — вдова. Близнецы занимают свое место в ряду рядом с Евой, и тут Рената скользит взглядом по лицу Христовой… Замечая на щеке и губах борозды, покрывшиеся темной коростой. Здесь у всех были дерьмовые деньки что ли. Старшая Дитрих незаметно касается руки своей закадычной сопернице, одними глазами прося потом поговорить. А пока… Наступает момент, когда нужно оценить работу Ольги, Виктории и Влада. Якубович тут же принимается затирать, как все прошло конфликтно и грязно, и не обходится без упоминания сделанного Череватым вольта. — Конечно, он хотел мне навредить, — говорит Ольга. — Просто видит во мне соперника, вот и всё. — А мне показалось, что… — хмыкает Левин. — Влад, возможно, просто наказывал вас за одно не очень аккуратное высказывание на прошлых съемках. — Напомните? — вскидывает брови любовная ведьма, разыгрывая амнезию. — Я уж напомню, — продолжает Максим. — Вы, Ольга, бросили камень в огород Ренаты. И… Объективно прошли испытание хуже всех. Но этого колдун вслух не говорит. Пока. Сама же Рената, будучи сегодня несобранной и даже весьма отстраненной, косится на Влада. Когда они с Бертом смотрели этот лесной ритуал с Якубович, ей и в голову не пришло, что… — Влад, — немедленно обращается Башаров к нему напрямую, — это правда? Череватый улыбается Чеширским котом и разводит руками, мол, не при делах, знать ничего не знаю. Но его взгляд, снова обращенный к Ренате, говорил гораздо больше тысячи слов. Зеленый Олежка ведь успел пересказать, что Влад пропустил за время поездки. И теперь… Они поговорят. Не так, как было неделю назад, по-настоящему. Ведь, как на «Реванше» верно сказал Марат, каким бы хулиганом и сволочью не был Влад… Сердце у него доброе. — А говорил, что не пакостишь больше, — сокрушенно качает головой Виктория. — Так это шо, пакость ж разве? — не может не потеатральничать Влад снова. — Так… Напоминание. Взрослеть ж надо, Оленька. Любовную ведьму от его фамильярности перекашивает, а Череватый только смеется, слишком выделяясь среди траурных лиц большинства своих коллег. И уже скоро к ним добавится еще парочка, ведь Марат объявляет о готовности представить оценки героев испытания. Начинают с Влада… и именно он в итоге оказывается лучшим, набрав девять целых и шесть десятых балла. Виктория становится второй с восемь и шесть, а Ольга отстает от нее на две десятых балла. И тогда Влад все тем же ангельским тоном заявляет, как будто ни к кому и не обращаясь: — Ну вот, сработало же. А мог и страшнее поделать… Рената растерянно хмурится. До этого момента она была уверена, что Череватого в ней не заботит ничего, кроме тела. И, на самом деле, даже хотела сказать ему, что передумала, если бы он снова подошел… Но такая внезапная защита, пусть и по пустяку, приятна. И то даже… Подобная мелочь, наверное, говорит даже о большем? Сама-то Дитрих в тот раз даже пропустила высказывание Ольги мимо ушей. В такое, мягко говоря, непростое время хотелось чувствовать поддержку. Хотелось верить, что лучшее в ней могут видеть не только Альберт и Тимоша. Он ведь так хотел, чтобы она жила. Рената до сих пор не понимала зачем. Ради чего? Но не смела идти против его воли. Волочила и дальше свое жалкое существование, потому что об этом попросила любовь всей ее жизни. — Рената, — обращается к ней Башаров, отчего она аж вздрагивает, отрывая задумчивый взгляд от Череватого. — А что вы… — Я ничего не думаю по этому поводу, — глухо отзывается она. — А я вот думаю, — продолжает Якубович. — Думаю, что все надо мной насмехаются, хотя, на самом деле, пытаются потопить. — Ольга, вы ощутили ту самую дедовщину? — цепляется за возможность Марат, раз уж не вышло вывести Дитрих. — В полной мере. — Да какая же это дедовщина? — уточняет Райдос. — Самая настоящая, — соглашается Соня. — Я не знаю, защищал Владислав Ренату или нет, но факт остается фактом — он повел Ольгу в лес, как какой-то маньяк… На лице старшей Дитрих вдруг даже проскакивает эмоция — она скептично выгибает бровь. Да, Егорова ей помогла. Да, возможно, и жизнь спасла — Рената помнит все, что было аосле кладбища, очень смутно. Но ради нее старалась Соня? Или ради собственной симпатии к ее брату? Да и… Нашлась ещё одна моралистка. Влад имеет полное право поступать так, как считает нужным. — Да вы сами похожи на жертву маньяка, — сходу парирует Влад. Он усмехается. В сущности, Череватый не вкладывал в выпад ничего такого. Мнение Егоровой о его моральных качествах его не ебало. Как и Якубович. Как и Райдос. Как и, в принципе, большинства из здесь присутствующих. Он просто… хотел сделать что-то хорошее для Ренаты. В своей манере, но искренности намерения это не отменяло. Сделал. Влад доволен. Рената своего мнения не озвучила, но Марбас шептал — оценила. А остальное… ну, это лирика. — Не смей говорить с ней в таком тоне! Лев рычит — ворон угрожающе каркает. Влад вздыхает почти что устало, пока Альберт аж кипит. И тогда Череватый парирует вновь: — Не петушись. Мы ж лучшие друзья. В больших кавычках. Соня ведь никогда не скрывала, что Влада терпеть не может — в прежние времена он активно отвечал взаимностью. Сейчас уже скучно стало. Но Сонька решила тряхнуть стариной? — Да мне насрать, — фыркает Берт. — Просто закрой рот. Марбас беснуется, вопрошая — «И мы так просто забьем хуй?». Декарабия требует крови. Влад ржет, поднимая руки в примирительном жесте, но Соню не подкусить просто не может: — Ну пиздец, Сонька воспитала защитника. Толя не одобряет. — Это не битва моралистов, — вдруг подает голос Рената, ощутив внезапный необъяснимый укол. — Пусть меня потом хоть завялят единицами, но, будь Ольга таким умелым практиком, каким себя позиционирует, могла бы и блокировать работу Влада. Осуждать его сейчас просто глупо. И когда он защищает меня, и когда себя. Мы не христиане, чтобы подставлять вторую щеку. И только потом понимает, насколько горько-иронично прозвучала последняя фраза, поэтому добавляет, повернувшись к Христовой: — Без обид, Ев. А Соня даже не находится с ответом. Нет, она искренне рада, что Рената внезапно подала признаки жизни. Она бы не хотела, чтобы с сестрой Берта что-то случилось, чтобы она довела себя до непоправимого. Но… Выбрать Череватого?.. — Ничего, — слабо улыбается ей Евангелина. Свежие раны не смогла скрыть косметика, над ней еще дома пыталась хлопотать Агния, но такое… и не спрячешь. — Только я вторую щеку подставлять не планирую. Отшутилась плохо, но лучше, чем ничего. Тем более, на Ренату она и правда не злилась. — Во-о-от, госпожа, как всегда, мощь, — широко улыбается ей Влад. Ожила. В принципе, он этого и добивался, хотя среагировала Дитрих в самый неожиданный момент. И Череватый даже отвешивает ей шутливый поклон, объявляя: — Обожаю. Как говорится, Влад и мертвого из могилы поднимет. Но он все равно планирует… выкрасть госпожу немного позже. Ведь Олежка частично обосрался. Он же точно пытался внушить Ренате мысль, что все будет хорошо, а фишка в том… что нихуя не будет. Это рана, которая никогда не зарастет полностью. Влад понимает. И он постарается помочь. Так, как умеет, по-своему. Хочется же. А Берт притихает так же быстро, как и взрывается. Что ж, блять, за мужики у нее? Один ее чуть в гроб не положил, второй на Соню крысит. Берт поджимает губы, на мгновение опускает голову, но потом снова поднимает ее, чтобы посмотреть на Соню. И в этот момент в его глазах читается вопросительное: «Некрасиво?». «Мне тоже не нравится» — одним взглядом отвечает Егорова. Она так же точно не в восторге ни от Шепса, ни от Череватого. Даже чисто профессионально. Один заверяет, что проклятий и порч нет, а другой с ними откровенно борщит. Зато Марат в восторге. Потирая руки, он предлагает перейти к оценкам от экстрасенсов и начать именно с Влада. Восьмерка от Олега, семерка от Сони, снова восьмерка от Саши, сегодня странно молчаливого и закусившегося лишь с Викторией в самом начале… А дальше общая десятка от Дитрихов, которую они вместе поставили ещё до конфликта, десятка от Евы и такой же высший балл от Левина. Правый фансектор, как их называет ведущий. Ожившая Рената решает высказаться и тут, сразу подмечая, как Влад филигранно вычистил бесов. Соня, на самом деле, подготовила целую речь в защиту Ольги про «без масок», хоть и собиралась сказать, что Череватый поработал отлично… Но молчит из уважения к Ренате. Хотя чувствуется, что и Альберт ставил их с сестрой десятку уже не с таким энтузиазмом. Олег просто не соглашается с версией, считая, что там были не бесы, а полтергейст, и они с Владом принимаются крайне умилительно спорить. Второй аж закатывает глаза и устало матерится, пока первый остается спокойным. Рената же добавляет, что бесы умеют принимать абсолютно любую личину. Ольга опять жалуется на консилиум, почти истеря после слов Виктории о том, что Влад общался с ней на ее тему… Как же утомляет. И переходят к оценкам жрицы культа предков. Семь от Олега, восемь от Сони, семь от Саши, вновь восьмерки от Дитрихов и Евы, и завершает ряд Максим с девяткой. Левин деликатно высказывается, что поверил в версию Влада больше, а Рената, разойдясь… Вдруг соглашается с Александром Шепсом. Тот как раз начал говорить про то, что Виктория стала слишком часто переходить к запугиванию наблюдателей, хотя сама это всегда порицала. — Кстати, верно, — усмехается старшая Дитрих. — А нас в первом выпуске за слова демона осудила. Райдос не комментирует их выпад, зато Саша закатывает глаза. Но, к счастью, переходят к финальным оценкам — к Ольге. Десять от Олега, от Сони, восемь от старшего Шепса… Пятерка от Дитрихов, и две семерки от Евы и Левина. Здесь комментарий давать Рената уже смысла не видит — Якубович была слабейшей. Пришла, поистерила с невидимой кошки, словила паническую атаку — и все потому, что не смогла снять с себя воздействие Череватого. Заслуженно. Соня прямо говорит, что поставила свою десятку из жалости и поддержки, оставляя Ольгу в ещё более униженном положении, чем до этого. И, подсчитав общий балл, Марат распускает собравшихся эзотериков восвояси. У каждого, действительно, ещё есть свои дела.