Все хорошие девочки попадают в ад

Была все же одна вещь, которой Кристоф справедливо опасался, организовывая вылет из России в тот же вечер, что и проходили съемки последнего готического зала — тот факт, что Ева не успела рассказать младшим о беременности. Но спешка была вполне оправдана — они улетали всего на три дня, учитывая, очень скоро у экстрасенсов будут новые съемки, и Соню увезут на испытание. И сообщить Агнии и остальным о том, что у Евы и Кристофа будет ребенок, а затем резко увезти ее из страны… Было бы странно и не очень правильно, наверное. Нет, просто увезти почти без предупреждения тоже, но… Как уж вышло. А вот Рената поездки, возможно, единственная… Боялась. Она не была в Кельне с того самого европейского тура Тимофея. В последний раз жила в квартире прадеда Фридриха именно с ним. А у их семейного собора… И вовсе Соколовский сделал ей предложение. Есть ли гарантия, что ее просто… Опять не сорвет? Но все же в какой-то момент страхи отошли на задний план, уступив место усталости из-за долгого пути — сначала понадобилось лететь, как и говорилось ранее, до Стамбула четыре с половиной часа, чуть больше часа заняла сама пересадка, и затем ещё три с половиной часа до аэропорта Кельн-Бонн в Германии. Вышло утомительно для всей собравшейся шестерки — Берт все ещё боялся летать, но теперь это стало заботой Сони, а не Ренаты, старавшейся все время спать у Влада на плече, чтобы избавиться от навязчивой тревоги, а Еву и без тряски мучил токсикоз. А вот Кристоф терпеть не мог, когда его близкому человеку плохо морально или физически, а он не мог сделать с этим буквально ничего. И все же — чуть больше, чем через девять часов, они оказываются в ночном Кельне. Дороги пустые, потому так прекрасно везет на такси. Квартира, в давние времена повидавшая ещё прадеда Фридриха, в здании, пережившим бомбардировку Англией и США в тысяча девятьсот сорок пятом, располагалась по адресу — Ханзаринг семьдесят восемь. До Кельнского собора подать рукой практически по прямой, да и видно его прямо с личной террасы, располагающейся прямо над пятью традиционно огромными жилыми комнатами. Но сейчас все были единогласно слишком убиты для того, чтобы подниматься наверх и любоваться видом — пока хватало мелькающих пейзажей за окном такси. И то… Кому как. Еве вот от плывущих огней ночного города явно было не очень. Да и встретила их Германия мелкой моросью и восьмью градусами тепла. Историческое еле уцелевшее здание отныне было зажато между двумя стеклянными современными, но никто из Дитрихов никогда не жаловался — если бы им даже предложили перебраться в дом поновее, от каждого можно было бы услышать такое четкое и жесткое немецкое: «Nein». Несмотря на всю противоречивость истории их семьи… Эту квартиру любили все. Родители летали в Кельн чаще всех. Но из детей последним этот город посещал Кристоф — буквально прошедшей осенью. Рената — три года назад, а Берт и подавно… Лет так пять точно. И вот, заваливались всей толпой в прихожую, они включают свет и сразу натыкаются на идеальный порядок — у семьи был договор с местной клининговой компанией, а у пожилой соседки Марлены — запасной ключ. Чистота здесь была просто… Вылизанная на радость педантичному Кристофу. — Я ебу, что сейчас глубокая ночь, — бодро и воодушевленно начинает он, едва все успевают разуться и снять верхнюю одежду. — Но это будет преступлением, если мы вероломно не воспользуемся отцовскими алкогольными запасами из его мини-бара. Так что давайте, детишки, развозите чемоданы по комнатам, и шуруем в гостиную. Да, детишки — и неважно, что Соня здесь старше всех. Старший Дитрих, как он думал, справедливо считал себя самым умным. Но Егоровой на формулировки плевать совершенно — она и сама в восторге. Оглядывает квартиру, пораженно хлопая ресницами. И лишь одна Рената… Выглядит абсолютно рассеянной. Она, как в каких-то совершенно глупых мелодрамах, касается обоев… И накатывают воспоминания о том, как именно к этой стене ее тогда в порыве страсти прижимал Тимофей, когда они вернулись домой после его предложения. Фройляйн Дитрих отшатывается назад так, словно чертова стена сделала ей больно физически, пустив отравляющий импульс по всей ладони. Она очень старается держать себя в руках. Очень. И сама не понимает, что спиной врезается прямо Владу в грудь. — Да… Выпить надо… — и без алкоголя осоловело звучит Рената, когда наощупь ищет руку Череватого. В этот раз Марбас не подсказывает — Владу все понятно и без слов. И он переплетает пальцы с Ренатой, сжимая ее ладонь. И… может, это и было в сложившейся ситуации не совсем правильно, но успевает привычно коротко поцеловать ее в висок. Знает же ведь, что совсем избавить ее от воспоминаний не может, да и не имеет права, но хотя бы переключить, потянуть из флэшбеков в реальность — должен. — Хорошо, что я внутри не еврей, — самым задумчивым тоном изрекает Влад. — Я б уже сам в печь залез. Дворец, блять. Ева прыскает по смеху, прикрыв рот ладонью. Даже Берт улыбается, потому что шутки про печь — это уже святое, родное, прекрасное… Но Рената не смеется, и хотя Влад и не подает виду, тень в его глазах все-таки промелькнула. Берт ежится, чувствуя в воздухе невольное напряжение. Всегда очень на это реагировал, но в вопросах Ренаты, особенно после их последнего разговора. И потому младший Дитрих интересуется: — А мы пойдем к Гогенцоллернам? — А для тупеньких? — усмехается Влад. И тут Берт округляет на него глаза, хватаясь за сердце и грозя: — Ну ты не можешь не знать про мост любви!.. — А я не знаю, — подает голос Ева. Но ей Берт поясняет охотно, заставляя Череватого смешливо заворчать: — Мост Гогенцоллернов известен как мост любви. Он рядом с собором и, по факту, всеми воспринимается, как единый ансамбль. И меня всегда поражало, что рядом с нашим таким… скандальным собором есть место, которое считается символом вечной любви. Считается, что если застегнуть на перилах замок и выбросить ключ в Рейн, то любовь и правда проживет вечно. И мне кажется, что при условии, что у нас тут три демона на шестерых, вечная любовь — это символично, да? Ева невольно улыбается, бросая быстрый взгляд на Кристофа с самой лукавой улыбкой. А Берт, решив, что спас ситуацию, продолжает: — Вообще власти не очень это жалуют. Я помню, я когда в последний раз здесь был, столько ключей со дна подняли… И замки любят срезать. Но кто нас остановит, да? И только потом слишком запоздало осознает, что ляпнул… не то. Потому что Берт не знал, есть ли на мосту замок Тимохи и Ренаты, делали ли они это. И попытка спасти ситуацию грозила сделать все только хуже. — Scheiße, — выдыхает Берт, поворачиваясь к сестре. — Фройляйн Дитрих, я дурак?.. — Все в порядке, — почти шепчет она в ответ. Нет. Не в порядке. Она просто пытается храбриться, чтобы никого не расстраивать. Но, тем не менее, стоит Рената буквально застывшей статуей, ощущая себя, как в песне — «но я просто тело, что тупо болит». И сама не понимает, как у нее совсем ломко вырывается: — Я знаю про эту традицию даже… слишком хорошо. Потому что… Да. Они с Тимошей это делали. Их замок был на этом мосту. Розовый в виде сердечка. Причем даже с именной гравировкой — он был выполнен на заказ, потому что пара прекрасно знала, куда едет. Повесить замочек было не спонтанным решением. И ключ… Ключ в реку они тоже бросали. И даже непонятно, что было бы хуже — если вся эта красота все еще на месте… Или если их замок бесчеловечно срезали, напоминая о том, что вечность им познать просто не дано. — Фройляйн Дитрих, — зовёт и Кристоф, пытаясь протянуть к сестре руку, но она отмахивается, теперь отшатываясь одинаково ото всех: — Говорю же… Я в порядке, — и пытается выдавить из себя улыбку, но выходит настолько ненатурально и безжизненно, что ее лицо в этот момент напоминает, скорее, маску из музея восковых фигур. И Рената весьма поспешно уходит в гостиную самая первая. Старший Дитрих уже порывается пойти за ней, наконец, понимая, как именно хотелось бы ее утешить, а не как… Было обычно. Обнял бы хотя бы, блять. Потому что теперь он мог понять, что такое… Любить? Но его тормозит Соня, тихо предупреждая: — Мне кажется, не сейчас. Не похоже, что она бы хотела, что ее трогали. Но тем не менее, в гостиную остальные все же подтягиваются. Напряжение в воздухе становится запредельно невыносимым. Рената, дорвавшаяся до отцовского егермейстера, уже откупорила бутылку и делала несколько больших глотков прямо с горла. Кристоф гладит Еву по спине, целует ее в макушку и усаживает на диван, а затем проходит к стеклянному шкафу, чтобы достать оттуда бокалы. — Может, ты… — и он пытается предложить один из них Ренате, но она вновь отмахивается, давая понять, что эту бутылку приватизирует себе, а в мини-баре все равно есть ещё. Потому что… В груди сплетаются клубки змей, скользких и неприятных, они двигаются единым живым организмом, обвивая легкие, не пропуская воздух, они неукротимо жалят сердце, и оно под ядовитым напором отекает, опухает и воспаляется. Рената стоит у окна, смотря на улицу — даже отсюда поверх крыш видны верхние шпили собора. И вот сейчас… Сейчас она уже не уверена, что именно для нее поездка была хорошей идеей. А на сестру все смотрит Берт. Додумался, блять. Хотел как лучше, а получилось как всегда. Обычно в таких ситуациях просыпался Декарабия, чтобы добить его новой порцией унижений, но сейчас было тихо. Возможно, птичий демон опасался отсвечивать, потому что ангелу Рахилю неважно, в какой стране они находятся, а может, старался отмалчиваться в присутствии Марбаса и… Моракса. Берт готов был поклясться, что чувствует энергию еще одного демона, и хотя быка не было видно, было понятно, что за Евой он приглядывает. Берт терпеть не мог недопонимания и такие… неловкости. Он всегда бросался извиняться, даже если не всегда был виноват, места себе не находил, но сейчас — объективно облажался. Однако в момент, когда он уже подрывается, чтобы реально на коленях просить прощения у сестры… Влад медленно качает головой. Сам тоже сидит. И в глазах у него что-то такое темное и тревожное, что Берт обратно едва не падает. Забирается на диван с ногами, обнимая колени, взъерошенный и нахохлившийся, как птенец. Казалось бы, он, как близнец, должен был лучше всех понимать горе сестры. Но он, кажется, не понимал. Знал бы, что умер, если бы потерял Соню. Но просто осознать масштабов не мог, потому что у него — любовь первая, а у Ренаты первая… и последняя? Берт коротко смотрит на загрузившегося Влада, и ему становится страшно стыдно и перед ним. Берт паникер. Это факт. Но сейчас его паника явно была вполне обоснована. — Мне кажется, нам всем надо отдохнуть. Дорога была долгая, — подает голос Ева, и хотя ее голос звучит очень мягко, по тому, как она заламывает пальцы, все было понятно. — Утро вечера мудренее, да? Так что пейте и предлагаю ложиться. — Утром должно быть красиво, — рассеянно соглашается Берт. — И распогодится… А сам совсем несчастно смотрит и на Кристофа, прося прощение и у него. И старший брат, поймав его взгляд, подходит ближе, чтобы потрепать его по плечу. Понимает же, что он не хотел ничего плохого. Берт не виноват в горе их сестры, никто не виноват, включая и ее, что бы она ни думала. И потом он открывает новую бутылку другого егермейстера, разливая по стаканам на всех, кроме Евы — для нее специально купил большую упаковку мультифруктового сока ещё в аэропорту. И кроме Ренаты, конечно — та взгромоздилась на подоконник в отдалении от остальных и продолжала молча прикладываться к своей бутылке. Но и остальные не спешат начинать разговор. Тишина повисает тяжелая, вязкая и очень гнетущая. И тогда подает голос Соня: — Мне кажется, было бы здорово, если бы мы все вместе сделали что-то, чего не делали даже вы, приезжая сюда. Достопримечательности всегда можно успеть посмотреть. Не в последний раз приезжаем. А вот создать новые воспоминания, которые бы не перекликались со старыми — в этом Егорова видит выход. — Поддерживаю, — легко соглашается Кристоф. — Нужны… Свежие впечатления. И как раз в этот момент Рената случайно давится алкоголем и громко кашляет — на каждый глоток остальных из бокала приходилось по пять ее глотков прямо из бутылки, и такими темпами та была пустой уже больше, чем на половину. Горло жгло и саднило, голова уже заметно кружилась и такими темпами она могла довести себя до тошноты. Старший из братьев не выдерживает. Отставляет свой бокал на журнальный столик и подходит к ней, пытаясь мягко забрать егермейстер, но сестра противится, качает головой, прижимая бутылку к груди. — Тебе просто станет плохо, фройляйн Дитрих, — уговаривает Кристоф. — И ты не сможешь завтра с нами никуда пойти. — Вы можете отлично погулять и без меня, — пьяно огрызается Рената. — Не меняйте маршрут только потому, что я блядкая вдова. Но тут же сама и осекается, поймав взгляд Влада. И становится так… Стыдно. Из-за нее он притащился в другую страну. Будь они сейчас в Москве, он мог бы хотя бы вполне справедливо уехать домой, и она бы его поняла, а здесь, в Германии… Рената отрывисто выдыхает, в груди болезненно печет, и она всё же отдает бутылку брату. Сползает с подоконника, тут же теряя равновесие, но Кристоф вовремя ее ловит. Во рту — этот ужасный лекарственный привкус травяного ликера, а в голове — долбанные вертолеты во всех смыслах. И алкогольные, и флэшбечные, как у прошедших войну солдат. Но едва приступ головокружения завершается, Рената шепчет Кристофу короткое «спасибо» и подходит к Череватому, протягивая ему дрожащую руку: — Пойдем в мою комнату?.. Влад поднимается, но почти сразу отпускает ее руку — для того, чтобы оторвать от земли. Не доковыляет на ножках своих тохоньких даже до комнаты ведь. Такие же непослушные руки Влад заставляет сцепить за своей шеей и тогда мягко ворчит: — Пошли, бедося моя. И когда они покидают гостиную, Берт мрачнеет пуще прежнего. Он выжидает немного времени и лишь тогда тихо признается: — Марбас сказал, что они могут еще вернуться. Ну… он и Влад. Череватый и правда был растерян. Это нервировало, и все внутри него металось по углам огромной раздраженной кошкой, хотя на лице ничего нельзя было прочитать. С одной стороны, Влад понимал, что сейчас он должен быть рядом. И он готов был отдать ей всю любовь, всю заботу мира, на три приумножить и затопить ей так, что Рената еще сама взвоет и начнет отбиваться. А с другой… Как он может, если Рената сама запрещает себе быть рядом с ним? Хочет коснуться, но в последний момент отшатывается. Хочет объятий, но при этом уходит. Хочет его любви, но вместе с тем — и не его любви вовсе. И в голову навязчиво влетает мысль о том… Воскресила бы Рената Тимофея, если бы могла? Найти комнату госпожи было тем еще испытанием. Влад топографическим кретинизмом в жизни не страдал, но во дворце прадеда-нациста побродить пришлось и ему. И наконец он ногой открывает нужную дверь. Тут все пропитано Тимофеем. Пускай Влад чувствовал остатки его энергии уже в искаженном виде, он все равно ее узнал. Здесь остались фотографии, много совместных фоток в рамках, от профессиональных до случайных селфи, розовый заяц, какие-то вещи, явно мужские, случайно или специально забытые… Как будто сам мертвый жених покинул комнату буквально пару минут назад. Педантично стертая отовсюду пыль только подкрепляла ощущение. Кто-то бы решил, что то, что родители не тронули в комнате ничего, это даже мило. Влад считал, что это блядское издевательство. Ему приходится сцепить зубы, когда он проходит дальше и спускает свою ценную ношу на кровать. Влад раздевает ее снова, как тогда, как куклу, и Рената даже не сопротивляется, когда он снимает с нее модные шмотки. И когда он тянется к своему чемодану, чтобы уже по традиции натянуть на нее что-нибудь свое… Взгляд цепляется за небрежно брошенную на стуле розовую футболку. Мужскую, естественно. Надо же. Тоже длинный был. И с языка Влада срывается неожиданное: — Хочешь? Он кивает в сторону шмотки. Без претензий, без наезда, без эмоциональной привязки. Как будто бы просто вопрос. Рената рассеянно прослеживает за его взглядом и… едва сдерживает рвущийся наружу тоненький болезненный вой. Она и забыла, что здесь осталось настолько много вещей. Даже подумать об этом не могла. Была уверена, что родители все вычистили, на помойку отправили или даже сожгли — отец ещё как мог. И теперь у нее так очевидно дрожат губы. Слезы неконтролируемо щиплют глаза, и как бы она ни старалась их сдержать, в итоге все равно проливаются. Алкоголь туманит разум, влияет на эмоции, делая их ещё острее, и желаемого облегчения не приносит. Все становится лишь хуже. Рената чувствует подступающую истерику, вот прям как было тогда, когда она уснула на снегу на могиле Тимофея на сорок дней. Но… В моменте, несмотря на то, что тело колотит крупной дрожью, она все равно поднимает взгляд на Влада. И просто… Игнорируя предложенную футболку, тянет к нему руки. Так прям… По-детски как-то. И не просто в поисках поддержки. Рената же прекрасно видит… Как он храбрится. Как он себе на горло наступает практически. Выдержала ли бы сама она на его месте? Не ушла бы, демонстративно хлопнув дверью? И… Алкоголь не только обостряет ее собственные чувства, он так же влияет на магическое восприятие — сейчас она видит особенно четко и Марбаса, явно прижимающего уши к серебряной гриве. И это ещё Влад говорил, что она не предательница?.. — Пожалуйста, — совсем плаксиво молит Дитрих, приподнимаясь, чтобы к нему по кровати подползти, но в итоге неуклюже плюхается на задницу. Но руки протягивать не перестает. — Останься со мной, не уходи… Не уходи… Она ведь тоже не дура, несмотря на опьянение. Прекрасно слышала то, как Марбас говорил, что они с Череватым… вернутся к остальным. Если прислушаться, в этот момент можно было услышать, как в голове Влада мучительно вертятся шестеренки. Он не знал, как должен был поступить. Влад никогда не был сторонником того, чтобы поступать «правильно». Ему вообще это «правильно» претило хуже горькой редьки. Но с Ренатой хотелось… нет, не как, как она заслужила, а так, как с ней и должно быть. Чтобы она была счастлива. Чтобы снова улыбалась. Чтобы могла жить. Но Влад не понимал… как. Он должен уйти и дать ей время? Оставить одну? Навязчиво липнуть к ней, пытаясь перекрыть воспоминания прошлого? Сонька-то сегодня дело сказала. Создать новые воспоминания, чтобы отпустить старые. Но как, когда все вокруг буквально пропитано Тимофеем? Тишина затягивается. Влад смотрит на нее, смотрит, взгляда оторвать не может… И тогда медленно говорит: — Голой спать собралась? Обморозишься же. Цистит лечить будем? В квартире и правда холодно. Как на кладбище. Дворец, а ледяной. Влад все-таки лезет в чемодан, доставая свой любимый свитшот и натягивая его на Ренату, чтобы было теплее. Откидывает одеяло, укладывая ее под него, и тогда замирает снова. Он бы лег. Но почему-то именно сейчас обнимать ее кажется… кощунственным, что ли. Порицанием ее чувств, все еще живых, в отличие от того, на кого они направлены. В предательских сомнениях Влад садится на кровать рядом с Ренатой и гладит ее по плечу. — Глазки закрывай и отдыхай, — по-доброму ворчит Череватый. Не уходит, но не знает… что сейчас вообще может, блять, чтобы не сделать ей еще хуже. — Мы посторожим. Но она упрямо вертит головой. Подрывается снова и просто… Липнет сама. Обхватывает Влада обеими руками, льнет, прижимаясь щекой к его плечу — размазавшаяся тушь пропитывает ткань, оставляя черные разводы. В груди у нее долбит так, что дыхание просто спирает. И посидев так даже меньше минуты, Рената вновь ерзает, меняя положение, чтобы теперь оплести Череватого ещё и ногами. Могла бы — на голову бы залезла. — Я… — задыхаясь, заикается она. — Я такая ебнутая, прости меня, прости… Влад, я… Вот сейчас ее вновь пронизывает насквозь, обнажая кровоточащее мясо, осознание, что ей… Так страшно. Так страшно делать ему больно, так страшно, что ему все надоест, и он уйдет. Ее сердце истекает скорбью по Тимофею, но при этом… Сжимается от ужаса, мерзко хлюпая, стоит ей подумать о том, каково сейчас Череватому. Ее прекрасному, чудесному и просто невероятному победителю. И пусть сейчас слова льются из нее эмоциональным пьяным потоком, говорит Рената именно то, что чувствует: — Я тебя люблю. Я очень сильно тебя люблю. Прости, что я иногда замыкаюсь, прости, что вообще допустила мысль о том, чтобы… Разойтись. Я же не из-за… Того, что не хочу с тобой быть. Из-за того, что хуйню творю. Мне страшно. Мне очень-очень страшно, я… Пожалуйста… Буквально умоляет, хоть и сама не до конца понимает, о чем именно просит. Но вот в это абстрактное, абсолютно отчаянное «пожалуйста» вкладывает максимум чувств. И совсем с надрывом прижимается губами к его щеке, зацеловывает порывисто и точечно, лишь у самых губ на мгновение тормозя: — Разрешишь?.. Потому что все еще чувствует себя такой… Недостойной. А он вместо ответа ее целует сам. Этот поцелуй — не такой страстный, как у них бывало иногда, но вместе с тем в сто крат более эмоциональный. Ведь сейчас, сминая ее губы, Влад старается вложить в каждое движение всю любовь, нежность, заботу и желание ее спасти. Даже если от самой себя в большей мере. Только бы позволила. И даже тогда, когда воздуха перестает хватать от эмоций, Влад отстраняется ненадолго. Почти сразу же льнет к ней снова, уткнувшись носом в шею, а ей позволяя плакать на своем плече. Так и сидит, машинально отсчитывая, как стучит ее сердце. Марбас настаивает, что у них обоих быстрее. Проблема же не в том, что она с Владом быть не хочет. Он не сомневался, всегда верил, когда Дитрих говорила о любви. Проблема, наверное, скорее в том, что она хочет быть… не только с ним? Влад не брался судить, кого Рената любит больше. Именно в настоящем времени. Хотя прежний Череватый ни на секунду бы не сомневался, что не его. А нынешний… Нынешний знает, что его любят. И любит сам. И потому ситуация становится ебанным пиздецом. — Я сильнее. Это — уже как их девиз. Такая локальная шуточка на двоих. И тут же Влад тянется, чтобы чмокнуть ее в щеку и повторить: — Ложись, бедося. Тебе прям надо отдохнуть. Мы поохраняем. Просто полежи, уснешь — хорошо, не уснешь — тоже нормально. И совершенно искренне вдруг обещает: — Больше не будет страшно. И ему она хочет верить. Вот ему — еще как. В его руках ей вновь становится спокойнее, словно и не было этого ебанутого желания самоизолироваться и отсесть от всех на подоконник буквально десять минут назад. Рената просто… И правда, привыкла замыкаться в своей боли. Владу она открывалась с самого начала, но в итоге сегодня закрылась и от него. Это произошло абсолютно рефлекторно, и сейчас очень хотелось стукнуть себе самой по лбу. Но ложиться одна Дитрих все равно не хочет. Капризно протестующе мычит, когда тянет Череватого на себя, параллельно заставляя тоже раздеться, чтобы уволочь к себе под одеяло. И вот тогда… Становится спокойно. Истерика в тех масштабах, в каких могла бы начаться, трусливо отступает. И Рената молчаливо лежит у него на груди, тихо сопит наполовину забитым из-за слез носом, выводя кончиками пальцев узоры по его коже, пока вдруг вновь не подает голос: — Я думаю… Побудем завтра вдвоем? Они все равно хотят выдвигаться прям с утра, — пусть уж сходят к собору, который Рената, как выяснилось, все же пока видеть не в силах. — А… Мы могли бы подольше поспать, побыть одни дома и погулять уже вечером? — Погнали, — не тратя и секунду на размышления, соглашается Влад. — Ночью все становится красивее. — А с ударением всё-таки залажал. Уже традиция, можно сказать. А еще ночью были все шансы познакомиться с местными друзьями. Понятно, что когда посреди города, как бельмо на глазу, торчит собор, связанный с рыбкой покрупнее, мелкие бесы не должны были представлять интереса… Но Владу вот интересно. Обменяться культурным опытом. Может, в Россию с собой кого забрать, если изъявят желание. Влад честно очень старается думать о хорошем, хотя по натуре… Ладно, скорее не пессимист, а реалист. И он знает, что будет сложно. На самом деле, даже очень. Но он не собирался сворачиваться с пути. Как, блять, вообще можно было от нее отказаться? Пока она не захочет этого сама. — Хотя нет, пиздеж, — продолжает Влад, улыбаясь так, как будто ничего страшного и не произошло. В первую очередь — стараясь внушить эту мысль самой Ренате. — Потому что наша госпожа — богиня в любое время дня и ночи. И даже вот такая, шмыгающая носом, зареванная, с разводами туши на щеках. И хотя с вот такого ракурса на нее смотреть не очень удобно, Влад все равно пялится. А потом вдруг выдает внезапное: — Я сейчас полезу смывать тебе макияж. — Даже со знанием дела. По всем правилам. — Что? Глазки завтра будут болеть и от слез, и от туши. Ща папочка все сделает. И Рената вдруг даже… Смеется. Тихо и чуть хрипло, но… Таким теплом вдруг пробирает. Она вновь жмется к Владу ближе, надеется поцеловать в губы, но в итоге, пьяная в ноль, бестолково мажет мимо, проходясь по подбородку. И от этого смеется ещё сильнее. — Хорошо, папочка, — соглашается Дитрих, сияя так, словно и не рыдала несколько мгновений назад. И даже, с боем, но позволяет Владу снова встать, чтобы достать из ее чемодана пачку ватных дисков и еле-еле провезенную маленькую бутылочку мицеллярной воды — абсолютно в каждом аэропорту, и российском, и турецком при пересадке, у нее ее пытались конфисковать. Рената даже старается сидеть смирно и не улыбаться так осоловело-глупо, пока он даже слишком бережно стирает с ее лица все черные разводы, а потом аккуратно протирает сами глаза. Но потом — ебала она в рот эту педантичную чистоту — заставляет Череватого кинуть грязные ватные диски прямо на пол, потому что сразу же утаскивает его обратно к себе в постель. Какое-то время, когда сознание уже начинает уплывать, что-то бормочет о любви, пока не проваливается в полноценный сон. Сон, в котором вновь не будет кошмаров, пока физически ее обнимает Влад, а ментально — оберегает Марбас. *** В гостиной тоже никто сильно не задерживается — допив свой бокал, Кристоф желает спокойной ночи Берту и Соне и уводит Еву в свою комнату. Здесь — наиболее педантичный порядок. И пусть все немецкие хоромы были отделаны в стиле готического «old money», они никогда не приветствовали безвкусного нагромождения мебели. Старший Дитрих тоже чувствовал себя довольно подавленно и растерянно — за сестру, действительно, больно. Он и представить не мог, каково это — пережить смерть любимого человека, потому что сам до этого и не любил-то никогда. А сейчас… Происходящее с Ренатой наталкивало на определенные… Мысли. И, конечно, Кристоф искренне рассчитывал, что… Она все же даст Череватому шанс самой же себе помочь. Что они смогут быть счастливы без оглядки на прошлое, что и братьев ее порадуют, сделав однажды дядями. Влад-то, хоть и хохол, пацан абсолютно свой. Кристофу прям нравится. А пока… Он отставляет чемоданы к шкафу, пока не имея ни сил, ни желания их разбирать, и сразу же возвращается к Еве. Внезапная меланхолия давила, подстегивая поднимать важные темы. И сейчас Дитрих тянет Христову к себе, садится на кровать, а ее перемещает к себе на колени. Какое-то время бездумно прячет лицо в ее волосах, просто тихо дыша ей в шею, а потом… поднимает голову, чтобы пересечься с ней взглядами. — Я знаю, что наша с тобой история выходит… Несколько корявой, — начинает он. — Что мы неправильно начали. Я пиздецово залажал с последовательностью. Нормальный первый поцелуй случился лишь гораздо позже твоего признания в чувствах. Про то, как ты забеременела, я вообще молчу. Да и… Ребенка заделали даже раньше, чем я осознал, что чувствую сам. Некрасиво. Он вздыхает, молчит недолго, а сам гладит ее по спине. И спустя пару мгновений продолжает: — Я понятия не имею, что такое эта ваша любовь. Ренату никогда раньше не понимал. С Тимофеем ее пересекался всего пару раз, каждый раз игнорировал и кривился, как последний уебок, когда видел, что она смотрит на него так, словно он — целая вселенная. Но что я хочу сказать… У нас все вышло скомкано, повторюсь. И я до сих пор не до конца все понимаю. Сам в себе. Но я хочу, чтобы ты знала, насколько ты стала для меня важна. И что… Я думаю, что тоже успел тебя полюбить. Признание совершенно в духе Кристофа Дитриха. Ева почти что мурлычет, когда снова ластится к Кристофу. Она не может отказать себе в удовольствии чуть растрепать ему волосы и ласково-ласково касается губами того шрамика, который заметила еще… тогда. Но все произошедшее никак не убавило ее нежности. Даже скорее наоборот — приумножило. — А ты мне всегда будешь признаваться в любви так официально, как будто я — твой политический оппонент? — заговорщическим шепотом уточняет Ева и так же тихо смеется, когда следом целует его в уголок губ. — Прости-и-и… Просто… ты такой хороший, знаешь? И хочется то ли всего зацеловать, то ли искусать — она так и не определилась, но факт оставался фактом — показывать любовь таким способом понравилось тоже. Даже очень сильно. — Все хорошо, — продолжает Христова все так же тепло. — Понимаешь… Я не буду отрицать, что все получилось быстро. И что мне еще очень странно от мысли, что… у нас будет ребенок. Кстати, я тебе говорила, что Берт уверен, что это будет мальчик? Я почему-то тоже, но… И хотя между ними сейчас и так расстояния минимум, хочется быть еще ближе. Она так долго мечтала о возможности просто свободно его касаться, что сейчас не могла остановиться. Да и не хотела. — Я хочу сказать, что даже если все произошло быстро… Значит, так должно было быть? Чтобы прийти к тому, что есть сейчас. И чтобы дальше… еще лучше было. И сейчас… Сейчас она может еще немного посвоевольничать. — А еще теперь я могу еще раз сказать, что я тебя люблю. И даже не один. Ты еще успеешь взвыть, что дал мне зеленый свет. — Сколько она сдерживалась… — Все хорошо. Правда. А Кристоф привычно вздыхает, качая головой: — Ладно, об этом я не подумал. Беру свои слова назад. Но тут же смеется и ловко уворачивается, когда Еву справедливо пытается его укусить. Вместо этого просто безжалостно заваливает ее на кровать, а сам нависает сверху, придерживая ее руки, но не применяя силы. Просто чтобы не дралась. — Я шучу, дурная. И сам смотрит все на нее, смотрит… Красивая. Очень красивая. Похоже, сама даже не понимает. Глазища эти огромные ещё. Дитрих вновь усмехается сам же своим дурацким влюбленным мыслям, потому что… Впервые дал себе волю, да? Прежде сдерживался. И вот в данную секунду даже не можно понять — зачем. Наклоняется к Еве и совсем невесомо целует ее в губы, а затем — в нос. И лишь потом отпускает, выпрямляясь и вновь принимая сидячее положение. Для него такие чувства — до сих пор немного… Как это говорят? Ту мач? Но, тем не менее, это внезапно приятно. Ему, похоже, даже нравится. Медленно входит во вкус. — Будем ложиться спать, diamant? — спрашивает он, когда тянет свой, о чудо, свитер, а не рубашку, вверх. — Надо встать пораньше, чтобы успеть показать вам город. А когда эта ебучая «Битва Сильнейших» закончится, обязательно стоит съездить сюда уже полноценно, а не на жалкие три дня. Ева вставать, однако, не торопится. Только сладко потягивается на кровати, разминая еще не отошедшее после самолета тело. И хотя это был ее первый в жизни полет, оказалось, что это не так страшно. Только долгое сидение на одном месте утомило — даром, что в итоге она почти растеклась по Кристофу. — Не зна-а-аю, — протягивает Ева. — С одной стороны, лечь надо, а с другой… — Она редко спала положенные человеку восемь часов, ограничиваясь четырьмя-пятью от силы, и ранний подъем не был бы проблемой. — Жалко время тратить. Их время. И вот сейчас она даже позволяет себе на него заглядываться. И не отводит взгляд, когда Кристоф поворачивается обратно к ней. Только расплывается в самой лисьей улыбке, когда продолжает: — Нет, не хочу пока спать. Мне слишком суетливо. — И это факт. Он чего вообще ждал, что он ей сейчас в любви признается в своей манере, а она потом уснет, как будто ничего и не было? — Лучше расскажи что-нибудь еще. Или… не только расскажи. От еще пары поцелуев она бы точно не отказалась. — Кстати, я думала, мне будет хуже, — внезапно вспоминает Ева. — Не физически, а именно морально. Мне раньше тяжело с Бертом было даже просто в одной машине ехать. А сейчас… — А сейчас совсем близко к ней сразу двое демонов, да и сам собор, имеющий отношение к Дьяволу, а ей прекрасно. Да и незримое присутствие Моракса… ощущалось. — Кажется, Моракс очень помогает. Кристоф и сам ложится на подушку, вытягивая длинные ноги, и тут же притягивает Еву к себе. Привычно целует в макушку и рассуждает: — Это хорошо. Декарабия вызывает много скепсиса, но Марбас доказывает мою теорию о том, что от демонов все же больше пользы. И Ренатиным знаниям о Мораксе я верю. Я рад, что он оберегает тебя. Такой вариант будет получше бездушных ангелов. Потому что… Даже этот, как сказал Марбас, Рахат Лукумыч, преследующий Декарабию, и не подумал отступать, пока Еве не пришлось буквально взмолиться. Очевидно, небожителю было плевать на то, что все присутствующие рядом люди могли пострадать или даже умереть, пока его не ткнули в это носом. Может, он и не такой черствый, как остальные, но… Ангелы есть ангелы. Абсолютно черствые и твердолобые существа. — Что ты хочешь, чтобы я рассказал, м? — продолжает Дитрих, вновь прижимаясь губами к ее макушке. — Выбирай: история, политика… Личное. Да, последний вариант был наименее желателен, Кристоф все еще этого не любил, но по мере проходящего времени делиться чем-либо ему становилось все проще. И, собственно, в итоге он даже… Начинает сам, не дождавшись ответа с выбором темы: — Я, кстати, помню, что Ренатка и Берти раньше фанатели по Диснею. Когда им лет десять-двенадцать было. Как и по классике, так и по тогдашним подростковым звездам. Только если Берт этого не скрывает, и его увлечения переросли и в тотальную гик-культуру, то Рената быстро открестилась и сделала вид, что ничего не было, когда им стукнуло по пятнадцать. Но… Я знаю, что Тимофей ее этот возил ее в Диснейленд. И в Парижском были, и в Калифорнийском. А ведь… Вообще-то это должен был быть я. Я обещал им, ещё когда они мелкашами были. В общем, как ты можешь понять — брат из меня всегда был такой себе. Поэтому я очень надеюсь, что отец выйдет… Получше. Он вздыхает, чуть рассеянно поглаживая Христову по талии, и все же не может не усмехнуться: — Зато я крутой политолог, да. И… Будущий политик. Я долго к этому шел и все же понял, что хочу заняться этим всерьез. Основать собственную партию без радикальных качелей. Взять лучшее от всех возможных взглядов. Но, очевидно, правительство все равно будет звать меня оппозиционером. Так что… Родная, будешь носить мне передачки, если меня посадят, как того, кого нельзя называть? — Эй! — даже возмущается Христова, приподнимаясь на локте. — Мы только что разговаривали про демона, который защищает нашего ребенка с самого его появления, за окном — собор, ради которого твои предки продали душу Дьяволу, а ты сейчас… Ты вот сейчас такое говоришь? В тюрьму собрался? Ты прибедняешься, Кристоф! С такими исходными данными… И в моменте все-таки осекается. Нет, она уже привыкла к черному юмору, которым Дитрих аж пропитался. А повторенная ей в последнем выпуске его шуточка про печь обязательно разлетится по всем социальным сетям в качестве мема. Боже, это ей потом точно придется объяснять младшим, что она вообще имела в виду… Но сейчас Ева прикусывает язык. Может быть, на это повлияли активные перестройки, сейчас происходящие в ее организме, может — общая нервозность и повышенная впечатлительность, а может по ней тоже ударили меланхоличные настроения Ренаты, порождающие не самые хорошие мысли, но сейчас сердце тревожно сжалось. А может, просто развезло на волне его признания сегодня. И сейчас Ева, пользуясь тем, что он лег, непривычно для самой себя смело забирается сверху, седлая бедра. И почти сразу наклоняется ниже, чтобы гораздо сильнее, чем во все те разы, укусить за шею. Хотела за нос, но кожа на лице очень нежная, по себе знала, и могли остаться следы, а личные границы Кристофа она уважала. Она не спешит выпрямляться. Так воинственно и пыхтит ему в лицо, когда ворчит: — Не говори так больше. Это… нехорошо. А я переживаю. А еще Ева верила в силу слова и не сомневалась, что так можно накликать на себя беду. А такого им точно не надо. — Oh mein Gott, спокойно, — вновь смеется Дитрих, ловя ее за запястья. — Я просто пошутил. Это очевидно, что моей семье покровительствуют адские власти. Я тебе рассказывал про то, как прадед, в отличие Гитлера, Гиммлера и ко, пережил войну и, в отличие от Менгеле, даже не бежал из страны, спокойно доживая свой практически целый век. С чего ты взяла, что я могу всерьез опасаться чего-то, берясь за политическую карьеру? Ладно, вот ему еще новый урок — ближайшие девять месяцев никаких шуток. Грустно. — Все, все, ладно, извини, — выдыхает он, коротко целуя ее в губы. — Паникерша ты моя. И мягко ее с себя снимает, вновь заставляя улечься. Нет, напор с ее стороны, конечно, безусловно приятен, но… Не сейчас. Если бы он поддался искушению, это могли бы услышать и понять младшие, а после таких фактически траурных посиделок в гостиной… Нет. Кощунство даже для Кристофа. Стены-то в этом доме не самые плотные. — Давай тогда ты что-нибудь расскажи, — просит он, перебирая ее волосы. — Если тебе не нравится, что рассказываю я. И поспешно подбавляет: — Все, все, я снова просто шучу. Не грызись. Первым делом же Ева решает, что правильным будет уточнить: — Я ничего такого не имела в виду, если что. Может быть, потом… Но не прямо сейчас, это очевидно. Несмотря на то, что в последнее время их отношения, зародившиеся в ходе того ночного разговора в ванной, почти полностью сошли на нет, Ева понимала и принимала горе Ренаты. Возможно, не в полной мере, ведь едва ли его мог полноценно осознать тот, кто не стоял на могиле своего возлюбленного, но… Еве ведь тоже не так давно казалось, что Кристофа она потеряла. И могла ли она после всего пережитого ужаса вообще подумать… — И мне нравится все, что ты рассказываешь, кроме тех частей, где ты занимаешься самобичеванием и пророчишь себе сомнительное будущее, — продолжает Ева чуть ворчливо, устраиваясь поудобнее. А сна, как назло, реально ни в одном глазу. — И чтобы ты не считал себя плохим братом, послушай, как однажды я потеряла маленькую Агни на улице… *** На какое-то время они остаются в гостиной одни, и это жрет Берта даже сильнее, чем момент, пока Рената сидела на подоконнике и тонула в своей боли с бутылкой. Кажется, младший Дитрих по итогу тоже перебарщивает с егермейстером, потому что, когда спустя буквально пару минут после ухода Кристофа и Евы он подрывается с дивана, чтобы подать Соне руку, перед глазами все плывет и к горлу подступает такая тошнота, словно токсикоз не у бедной Евы, а у него. — Все хорошо, — заверяет Берт Соню, пока тащит ее по коридорам квартиры, путаясь в собственных ногах. — Я тебе клянусь. Ничего не хорошо. Он только что сделал еще больнее и хуже Ренате. Для Берта это было катастрофой. Наконец они доходят до нужной двери. Альберт ведь… и правда, не был здесь слишком давно. Сначала — шпыняемый родителями по поводу и без (в основном второе), потом — занявшийся учебой, а в финалочке — ставший несчастливым обладателем Декарабии. И, заходя в комнату, Берт ожидал увидеть многое. Ну там многолетнюю пыль, грязь, паутину, потому что пока комнаты брата и сестры убирались клинингом, Берт развлекался сам, но отец никогда не упускал возможности сказать, что он живет, как свинья. Вряд ли что-то изменилось сейчас. Но встречала его маниакальная чистота. Даже слишком. Полки-то пустые. Как ярый гик, Берт развлекался коллекционированием разных фигурок и подобного мерча. Возможность свободно кататься за границу играла ему на руку — так можно было достать даже самые редкие экземпляры. В глазах любителя супергероики, аниме и игр — настоящие сокровища. Берт оставил в Кельне часть, планируя забрать их потом. А сейчас ни одной фигурки не было. Как, в принципе, и многих других его личных вещей. Памятных. Дорогих. — Готов поклясться, что мои вещи они прямо сжигали, — ломко улыбается Берт Соне, даже не зная, что при этом родители, как в насмешку, сохранили все, что связано с Тимохой. Чтобы Ренате было больнее. — Я даже не удивлен… — Эй, родной, — а Егорова тут же аккуратно берет его за подбородок, заставляя совсем отвернуться от пустых полов и смотреть только на нее. — Пошли они. Пусть себя сожгут, блять. И все же то, что родители Дитрихов являются полными моральными уродами, — неоспоримый факт. И Соне правда сейчас очень больно за Берта. Ее пьяненькому глупенькому мальчику и так плохо из-за того, что он, очевидно, по нелепой случайности очень сильно задел свою сестру, так теперь ещё и вскрылась очередная гадость, учиненная их родителями. — Я понимаю, как это обидно, — продолжает она. — Вернее… Ладно, нет, даже представить не могу. Но… Знаешь, у меня появился новый повод харкнуть твоему папаше в лицо. — Обойдется, — отмахивается Берт. — Он не стоит и крупицы твоего внимания, Сонь. Но все-таки он, добираясь до кровати, в сердцах пинает пустой стеллаж. Боль доходит запоздало, но она, на самом деле, не сравнится с моральной, и Берт мешком валится на матрас, устремляя пустой взгляд в потолок. От егермейстера развезло, и в голову связно пришла простая мысль. Эту квартиру мог бы назвать домом Кристоф. Возможно, смогла бы и Рената. А Берту… Берту никак. Как будто он заехал в отель. Или пришел к кому-то в гости. Последний кусок именно его личного пространства был коварно уничтожен. — Может, и стоило бы поменять фамилию, — внезапно признается Берт. — Не хочу иметь с ними ничего общего. Останавливало только то, что в таком случае он документально не будет иметь отношения к Кристофу и Ренате и к их детям. Нет, дети сестры по определению будут Череватыми (Берт очень надеялся), но ребенок Кристофа и Евы ведь будет Дитрихом. Дитрих. Это как… клеймо, да? Ну, что твоя жизнь будет ебанным пиздецом. Берт надеялся, что у племянника получится эту сомнительную традицию остановить. У него вот не вышло. — Если бы тебя не крали от меня на испытание, мы бы успели на карнавал, — рассеянно начинает Берт. — Он начинается в «бабий четверг», двадцать седьмое февраля, получается, в этом году. Женщины в этот день штурмуют ратушу, подрезают мужчинам галстуки и выкрикивают: «Bützchen!». Это главный кошмар Кристофа. Он слишком переживает за свою одежду. А Берт вообще в этот день старался не выходить из дома. Поцелуют еще… — А главное действие — в «бешеный понедельник» перед Великим постом. Если я правильно посчитал, то сейчас это было бы третье марта. Там уже само шествие. Там и карнавальные корпуса, и потешные гвардии, оркестры… Короче, настоящее карнавальное безумие. А все завершается в «пепельную среду», спустя пять дней. В общем… это стоит увидеть. Еще приедем. Хотелось бы верить, что в более радостной обстановке. Хотя повод-то радостный. Но внутри все скребется и выворачивается наизнанку. Нехорошо. — А еще иронично, что вообще все начинается с ноября. Это к вопросу про моего племянника, ноябрьского скорпиона. И раньше здесь сжигали ведьм. Из девяносто шести процессов тридцать семь женщин сожгли. Но я свою ведьму не отдам. — И мысли-то уплывают так, что единственное, на что хватает Берта — протянуть к Соне руки. — Иди ко мне. А она умильно смеется, потому что пьяный Берт — ещё более забавный Берт. И, конечно, Егорова следует на его зов. Стаскивает с себя кофту, а джинсы снимает уже тогда, когда садится на кровать, чтобы сразу нырнуть к Дитриху под руку и высказать свое личное мнение: — Во-первых, мы ещё обязательно побываем на этом карнавале. И не раз. Во-вторых… Я тебе уже сказала тогда, повторю и сейчас. Тебе не нужно менять фамилию и отказываться от целого рода из-за уебских родителей. Не отказывайся из-за них от целой истории, не дай им отнять у тебя что-либо, даже если они так легко уничтожают ценные для тебя вещи. И… Сейчас будет запрещенный прием. — Может быть, я уже настроилась стать фрау Дитрих. И целует его в линию челюсти, сразу тормоша — необходимо заставить его раздеться. Соня уверена, что Рената и Влад будут помилованы с утра, а вот у них с Бертом шансов нет. Да и у самой разгорелся интерес поскорее посмотреть город. — Ауч, — Берт кривится, но наигранным быть у него никогда не получалось по-настоящему — сразу же сдавался, расплываясь в улыбке, — а это удар ниже пояса. На самом деле, если бы была возможность, он бы отказался от семейной истории. Берт ей… никогда не гордился, в сущности. Знания, полученные прадедом Фридрихом о демонах разных мастей, были бесценны, все то, что он передал Ренате — настоящее сокровище. Но в сущности, сколько боли лежит за получением этого сокровища? И обладания им. Ведь если прислушаться ко всем своим сверхъестественным радарам, можно почувствовать крупицы энергии Тимохи, оставшиеся здесь… В моменте Берту подумалось, что Тимоха бы неплохо вписался в их компанию сейчас. Да, Кристоф вряд ли бы симпатизировал ему так, как Владу, но оттаял бы. Они бы даже подружились с Евой. У нее все-таки талант находить подход к не самым эмоционально стабильным личностям — это Берт прочувствовал на себе и видел в случае с Кристофом. Сон бы, наверное, ворчала бы, но… Тимоху невозможно было не полюбить. А где все теперь? Стало жертвой во имя этой… истории. — Я бы отказался от всего, что было до нас, — признается Альберт в итоге. — От этого рода, от истории. Я знаю, что я им чужой. Был и буду. Я бы не отказался только от Ренаты и Кристофа. Вот они — моя семья. А все остальные — это… Мерзость. — Но мне нравится, как звучит София Дитрих, это факт, — соглашается Берт. — Кстати, для меня таким открытием было, что Соня — это может быть и Софья, и София… И на этой ноте он пытается подняться, чтобы все-таки раздеться, но пустая комната делает пьяный кульбит перед глазами, и Берт заваливается обратно на подушки, комментируя: — Это уже даже не Scheiße. Это прям пиздец… А Соня вновь смеется: — Лежи давай, я сама тебя раздену. И, кстати, я именно Софья. Она понимает, как это тяжело, но все равно заставляет Дитриха приподняться хотя бы немного — чисто чтобы снять с него кофту. С джинсами вот, благо, разобраться уже проще — он может лежать. А потом накрывает его одеялом и сама устраивается под боком. — Спи давай, — усмехается Егорова. — Мне ещё как-то надо поднять тебя с утра… Потому что очень хотелось верить, что следующий день принесет больше хорошего. *** Все, что помнит Рената с утра — что к ним с Владом заглядывал Кристоф, видимо, чтобы все же на всякий случай узнать, пойдут ли они гулять вместе со всеми. Череватый тихо уведомил, чтобы остальные шли без них, а сама фройляйн Дитрих лишь мельком разлепляла веки, быстро провалившись обратно в сон. И просыпается она в следующий раз лишь, кажется, за полдень. По крайней мере, солнце уже нещадно слепит — шторы-то ночью закрыть никто и не додумался. Рената все ещё чувствует себя не слишком стабильно, трагичный вайб присутствует, но… Внутри все равно как-то спокойнее. И все благодаря Владу, разумеется. Он ещё спит, а она и не знает, во сколько точно он вообще уснул… Поэтому старается не будить. Лишь аккуратно переворачивается в его руках, попутно ловя легкий похмельный вертолет, чтобы теперь оказаться лицом к лицу. И сама… Смотрит. Любуется. Даже дышать старается тихо-тихо, несмотря на то, что из-за все ещё заложенного носа получается плохо. Веки напоминают напухшие мешочки, набитые горячим сухим песком, они чешутся и побаливают… Но все равно не так сильно, как могли бы, если бы Череватый не заставил ее спустя макияж. Да, Рената все помнит, хоть и безбожно ужралась. Внутри — тотальное опустошение… Но пока оно не болезненной. Просто… Даже спокойное, наверное. Почти умиротворенное, если бы все совсем чуть-чуть не ныло. Но сейчас даже его хочется воспринимать… Как чистый холст, да? Ведь пустота всегда можно заполнить. И Рената заполняет. Не выдерживает, хоть и честно пролежала без движения минут двадцать точно, и придвигается к Владу совсем вплотную, чтобы начать покрывать его лицо неспешными поцелуями. И все же ментально она себя чувствует, действительно, лучше, чем физически. А когда Череватый и сам открывает глаза, она уже внаглую кладет голову на его подушку, игнорируя собственную, и касается своим кончиком носа его. — Доброе утро, — а собственный голос у нее такой ужасно скрипучий, что она сама его не узнает и заодно понимает, насколько сильно ее сушит. И все равно Дитрих продолжает: — Знаешь, хочу сказать тебе пару вещей… Во-первых, мне пиздец хуево, аж шевелиться боюсь. А во-вторых… Я тебя люблю, мой победитель. Ведь готова повторять это отныне снова и снова. — Беспокойная бедося, — сонно ворчит Влад. Да, на момент прихода Кристофа он еще не спал. И прошло от силы… пара часов, кажется? И поэтому сейчас получается продрать только один глаз. — Я тебя тоже очень-очень люблю, но сейчас… Сейчас он только сгребает ее в медвежьи объятия, оплетая еще и ногами, чтобы не получилось вырваться. Он утыкается носом ей в волосы и едва ли не мечтательно вздыхает, расслабляясь. — Полежи пять сек, — страдальчески протягивает Череватый. — Ща раздуплюсь и быренько тебя на ноги поставим. Даже сама не поверишь, что у тебя похмелье было. У него еще ночью было много-много мыслей в голове. Разных. Но все они неизменно сводились к одному — то, что они сейчас проснулись в одной кровати и провели ночь вместе, было… действительно важным шагом. И не самая стабильная надежда разрасталась. — Даже завтрак соображу, если хошь, — обещает Влад. — Но пять сек… Он так-то вообще, если не было рабочих дел, ночная тварь. И даже сейчас проснуться в полдень — это квест. Рената честно лежит смирно… Минут пять, если не меньше. И все же, несмотря на общее хреновое состояние, ее сейчас распирает. Ночная тоска временно отступила, и на ее место пришла бесконечная нежность. Потому она принимается тихо канючить и слегла толкаться: — Да, я хочу завтрак. И ещё чего-нибудь. И вообще тебя хочу. Всегда. И сейчас она даже не вкладывает в эти слова привычный порочный подтекст. Просто дает понять, насколько сильно нуждается в Череватом вообще во всех возможных смыслах. Потому сейчас давит ему сонному на плечи, заставляя перевернуться на спину, и сама забирается сверху, седлая бёдра. Опять — без какого-то намека. Просто… Мучает немножко. Себя, конечно, в том числе, ибо вертолеты тут же дают о себе знать, и даже в глазах будто темнеет, но Рената успешно игнорирует свое состояние. Все ради того, чтобы смотреть на сонного Влада сверху вниз. И вот так она на него любуется пару мгновений, пока не нападет с новой порцией неистовых поцелуев, не пропуская ни единого участка на его лице. Аж сердце щемит оттого, насколько ей с ним хорошо. Не сдаться под таким напором было очень сложно. И Влад наконец открывает глаза, чтобы самым страшным тоном, но с бесконечно влюбленными в нее одну глазами заворчать: — Вот хуй я тебе ночью поспать дам, имей в виду. В обычном состоянии он бы ее защекотал в этот момент. Так же, как в последний раз, чтобы прямо аж дышать перестала от смеха. Но, не понаслышке зная, что такое алкогольные вертолеты, Влад приподнимается на локтях, чтобы поцеловать Ренату уже сам. Сладко, эмоционально, но при этом неторопливо, не давая Дитрих перехватить контроль. И только потом, отстраняясь, блаженно улыбается, объявляя: — Вот теперь точно доброе утро. Да и могло ли быть с ней не доброе утро вообще? Влад ей тоже любуется, искренне восхищается тем, как вообще можно быть такой красивой. А еще он в очередной раз убеждается в том, что его одежда смотрится на ней гораздо лучше. — Нам нужно замутить совместную линию одежды, — внезапно объявляет Череватый, особо и не скрывая, что задерживает взгляд на ее фигуре. — Представляешь, родная, какое это разъебное разъебище будет? Всякие Яквадратычи нервно прикурят в сторонке… — Яквадратычи… — эхом повторяет Рената, прыская со смеху. — Вообще-то ее платья не такие уж и стильные. Но это ладно… В любом случае — я с тобой согласна на что угодно. Тем более… Опыт в разработке дизайна для мерча у нее уже есть. Часто Тимофею помогала. Но сейчас эта мысль внезапно даже не так уж сильно колет — видимо, очередную порцию скорбных слез Рената выплакала вчера, и теперь им нужно заново накопиться. Хотелось бы, конечно, чтобы этого не произошло вовсе. Дитрих же, не забыв Череватого ещё раз всего расцеловать, тянется за телефоном, чтобы открыть приложение «Uber Eats», популярное в Германии, да и ещё многих странах, на уровне «Яндекса» в России, способное доставить как готовую еду, так и продукты из супермаркетов. И каков бы ни был соблазн заказать что-то из любимых местных ресторанов, Рената безоговорочно выбирает именно продукты — слишком любит как готовит Влад. Правда, от того, чтобы закинуть в онлайн-корзину энергетик, не удержалась — эти тауриновые друзья слишком хорошо спасали от головной боли. И вот уже потом можно и в душ — как бы сильно Ренате не хотелось принять совместный с Череватым, увы, кто-то должен был караулить курьера, ведь… Душ явно бы просто душем не ограничился. И спустя полчаса уже куда более живая Дитрих сидела с мокрыми волосами на высоком стуле у кухонного островка и попивала энергетик. Между прочим — «Рэд Булл» с ягодами асаи, который в России достать можно было лишь на заказ на каком-нибудь «Озоне». Для немцев же… Вообще не проблема. И да — после душа фройляйн Дитрих вполне осознанно толком не оделась. Пока дома не предвидится братьев, надевать верх… Смысл? И потом — ей слишком нравился бегающий по ее телу взгляд Влада каждый раз, когда он поворачивался к ней, отвлекаясь от жарящихся на сковороде сырников. Это она просто успела ему сообщить, что немцы любят сладкие завтраки. — Когда пойдем гулять, — улыбается Рената. — Надо будет выпить кёльша — это такое легкое светлое пиво, которое варят только здесь. Очень крутое подают в ресторанчике «Früh». Он находится на площади с очень забавным фонтаном — там композиция типа из группы, которую венчает тетка с фонарем, она стоит на верхней ступеньке лестницы, у подножья которой в страдальческих позах лежат гномики. Есть сказка, которую написал чех Аугуст Копиш, о «ленивых жителях Кельна», за которых всю работу выполняют трудолюбивые гномики. И город реально… Очень неторопливый. Скоро сам в этом убедишься. А на всю ее длинную речь Череватый только рассеянно переспрашивает: — А? Потому что не одеваться сейчас, особенно когда он пытается готовить — это запрещенный прием. И не сказать ведь, что Влад считал себя озабоченным — в отличие от того же Марбаса. Но когда рядом с ним в таком виде щеголяла Рената, мысли как-то… прямо куда-то проебывались. Невольно. И полноценно вернуться к готовке его заставляет вернуться только легкий запах гари. Стараниями Марбаса получается спасти все сырники, кроме одного. Все же выбрасывая это почерневшее, кривое и косое нечто, которое непонятно как получилось таким страшным, Влад самым серьезным тоном изрекает: — Это Алэх. И хуй его кто сможет переубедить. По требованию Влада, к заказу была добавлена сгущенка. И сначала Череватого знатно озадачил тюбик, похожий скорее на зубную пасту. Вкус тоже не впечатлил — даже несмотря на то, что заказана она была в разделе с русскими продуктами, это напоминало сильно разбавленное подобие. — Ебанный пиздец, — изрекает Влад, поливая свои прекрасные сырники этим жалким подобием. — Я тебе теперь задолжал человеческую сгущенку. А сгущенка, между прочим, одна из главных причин, почему Череватый сел на диету. И, в том числе, одна из главных причин того, почему он с ней раз за разом проебывался. А сейчас Влад усаживает Ренату напротив себя, берется за ложку и начинает: — Погнали, ложечку за папочку Чери… — Вау, а ты меня прям кормить будешь? — воркует она в ответ. — Мне нравится, продолжай. И наклоняется вперед, чтобы ему было удобнее. Да, эта сгущенка, действительно, кажется пресноватой, но зато не перебивает вкус самых сырников — настолько ахуенных, что Дитрих едва сдерживает блаженный стон и запоздало понимает, насколько, на самом деле, была голодна. И все равно… Она не может отказаться от немного подлого маневра — намеренно подается вперед чуть неуклюже, чтобы в какой-то момент Влад едва не выронил ложку и перепачкал пальцы в сгущенке. Головная боль-то прошла. И сразу вернулась привычная игривость. — Ой-й, любимый, мне так жаль, — театрально поджимает губы Рената. — Сейчас все исправим. И нагибается ещё чуть ниже, чтобы, глядя четко Череватому в глаза, обхватить губами испачканные сладким костяшки пальцев и просто слизать остатки сгущенки. И да — она прекрасно отдавала себе отчет в том, как выглядит со стороны, учитывая, что сидела на стуле лишь в одних блядских кружевных трусах. Окажись бы они в другой ситуации, Влад бы обязательно повелся. Тогда, у него на даче, их не остановило даже непосредственное присутствие ее братьев и их девушек, которые могли бы спуститься вниз в любой момент. Да и у него в голове все вертелось это Сонино… Создать новые совместные воспоминания. Но не сжигая при этом синим пламенем старые. Сейчас заняться сексом буквально спустя пару часов после того, как Рената почти умирала, казалось… кощунственным, что ли? Диким, блять. Это как будто прямым текстом сказать, что ему от нее ничего, кроме секса, не надо, а это не так. И в какой момент у Череватого так обострились моральные принципы? Когда… реально стал переживать о чувствах другого человека. Даже больше, чем о своих собственных. Устоять перед Ренатой невозможно, ебанный квест, но Череватый все равно аккуратно убирает от нее руку. И быстрее, чем Дитрих успела воспринять бы это, как отказ, Влад тянется к ней, чтобы поцеловать. — Сладкая, — с самым невозмутимым видом усмехается Влад. — А теперь думай, я про сгущенку или про тебя. Но она и не настроена возмущаться или обижаться. И, на самом деле, конкретного призыва к сексу в свои действия тоже не вкладывала — скорее просто заигрывала. Да и… Рената же чувствует и понимает, насколько он заботится об ее чувствах. Возможно, сильнее, чем это делает сама она. — Я уверена, что ты про меня, — с улыбкой отзывается Дитрих. — Эту сгущенку ты только что сам критиковал. Законтрила, да? И с самым довольным видом теперь пачкает ему и кончик носа, чтобы тут же облизнуть и невинно рассмеяться. По итогу их поздний завтрак даже немного затягивается — с трудом Ренате удается заставить Влада себя слушать, а не только разглядывать, за что ему прилетает ещё и легкий щелбан. До вечера ещё остается несколько часов, и и тогда она предлагает продолжать их ленивый день, чтобы выйти на улицу лишь когда уже окончательно стемнеет. Наверное, окончательно разминутся с остальными, но… Не страшно. Все должны двигаться в своем темпе, а Ренате сейчас очень в кайф быть лишь в компании Влада. И вот они перемещаются в гостиную — Дитрих включает новороченную плазму с встроенным «Нетфликсом», чтобы предложить: — Короче, я все хотела, но так и не посмотрела ещё одну американскую интерпретацию сказки «Гензель и Гретель», которая вот в двадцатом году вышла. Руки не дошли. Я читала, что отзывы смешанные, а ещё меня смешит, что сказка немецкая, фильм штатовский, а снимали его в Ирландии… И вроде как говорят, что туда умудрились впихнуть феминизм. Ну типа… Не знаю, насколько это уместно в истории, где двоих детей хочет сожрать ведьма из пряничного домика. Но… Ради аутентичности пребывания в Германии предлагаю на свой страх и риск посмотреть. Оставлю немецкую озвучку, но добавлю русский субтитры. Для атмосферы. Именно в этой комнате ночью ей казалось, что в ней отмирает очередная живая частичка, потихоньку умерщвляя душу, но… Вот сейчас было даже уютно. Процесс омертвления поставлен на паузу, пока есть возможность укрыться приятным мягким пледом и прижаться к боку Череватого, уместив голову у него на груди. — Кстати, забавный факт, — усмехается Рената, глядя на него снизу вверх. — Я много раз читала братьев Гримм, но в жизни не прочитала ни одного произведения Гоголя. Даже в школе. Только краткие содержания. Дать что ли шанс тому же «Вию»? А то нехорошо — на сало, пельмени и «Корчму» ее уже развели, а вот на познание культуры — нет. — Родная, ну это пиздец, — изрекает Влад максимально задумчиво, как будто всерьез задумывался над карой. — Ты реально не шаришь за «Поднимите мне веки»? За бегающий по Питеру нос? За то, как мужик всех детей порубал? За дядьку, которого все хуярили, а потом он умер и стал хуярить всех за свою шинель? За вечера на хуторе? Это ж, блять, искусство, это нельзя в кратких содержаниях читать… Может, именно это и был первый шаг к дальнейшему появлению у него Марбаса-Анатолия, но в школе Владу Гоголь действительно нравился. Именно за вот этот вот мистицизм, нечисть, необъяснимое, да. И даже в том самом «Носе» нашелся шарм, поэтому творчество Гоголя стало одним из немногого, что Череватый в юности читал. Однако… — Блять, кстати, «Мертвые души» — это мое единственное разочарование, — смеется он. — До сих пор помню. Такое многообещающее название… Как дерьмо в фантик от конфетки завернули. Даже ностальгией немного ударило. Школа — редкостное дерьмо, но интересные и хорошие вещи там тоже были. Иногда. Но сейчас, пока на нем лежит Рената, а он может гладить ее по волосам, Владу нравилось гораздо больше. — Но, кстати, Гоголь — это не чистая Украина, если ты об этом, — продолжает Череватый. — И хотя все сюжеты плюс-минус украинские, там такой микс, скорее. Но мне нравится. «Гоголь вообще пиздатый чувак, — внезапно вклинивается Марбас так, чтобы его слышала и Рената, — был. Вы знали, что у него черепушку спиздили?». Влада попытка демона поддержать разговор заставила посыпаться еще сильнее. Проржаться получилось не сразу, и какую-то часть шедеврофильма он благополучно пропускает. Но потом пытается вникнуть. Очень. Хватает на минуту. — Подожди, — начинает Влад, — это же с ними снимали криповый фильмец годов нулевых? Ну, с братьями Гримм? Там еще Моника Беллуччи была… — Да, было, — смеется Рената в ответ. — С Хитом Леджером и Мэттом Деймоном. Но я уже сама плохо его помню. И вот сейчас… Становится окончательно спокойно и расслабленно. В какой-то момент ей кажется, что она даже немного дремлет, тихо сопя у Влада на груди, но потом все же приходит в себя — причем уже на финальным титрах. Какое-то время тупит в экран и вновь смеется, по-детски протирая кулачками глаза: — Ладно, я все равно не жалею, что предложила посмотреть. Зато я хорошенько к тебе пригрелась и теперь точно готова покорять вечерний Кельн. Вообще-то во сне ей в голову ещё взбрела великолепная идея круиза по реке Рейн, но на это, как правило, нужно четыре ночи, поэтому в эту поездку не выйдет. Но! Чем не повод съездить снова? А пока… — Давай собираться, — щебечет Дитрих. — Ты хотел посмотреть на мелкую бесню, так что для этого нам подойдет район Линденталь. Там полно парков, скверов, памятников античности и средневековья, в том числе — руины римского акведука и, главное, древнее кладбище. Вот там чернокнижнику и потомственному демонологу точно будет интересно и комфортно. *** А в то же время, пока Влад и Рената только проснулись и снизошли до завтрака, Кристоф уже не один час водил за собой Еву, Берта и Соню, как настоящий обученный экскурсовод, но сам родовой собор все равно решил оставить на сладкое. Купил он Христовой и огромный обсыпанный крупной солью и даже чуть перченый брецель — делать эту выпечку острой стало в Германии настоящим трендом последнего десятилетия. И вот, они неспешно прогуливались по набережной реки Рейн под ярким, но не припекающим февральским солнцем, наслаждались гораздо более приятной, чем в Москве, погодой… Когда, наконец, дошли. Шпили Кельнского собора, действительно, можно было увидеть еще издалека — неудивительно, учитывая, что высота северной и южной башен составляет сто пятьдесят семь метров. Но сначала они, двигаясь по набережной, огибают легендарный Мюзикл-Дом, чтобы попасть на нужную площадь. И теперь… Вся готическая мощь, все это величие предстает их взору. — Ого, — восхищенно выдыхает Соня, машинально хватаясь на руку Берта, но все равно будучи не в силах отвести взгляд от собора. — И его строили шестьсот лет? — И до сих пор постоянно достраивают, — кивает Кристоф, прижимая к себе Еву с самым довольным видом. — Очень долго именно наш собор считался не только самой высокой церковью в мире, но и, в принципе, самым высоким зданием. Наслаждайтесь, дамы. Здесь было, за что продать душу. А это они даже ещё не подошли вплотную. Слева — музей Людвига, чуть дальше — римско-германский. — Тут ещё рядом Успенская церковь и церковь святого Андрея, — продолжает старший Дитрих. — Но они даже не сравнятся с нашим. — А вообще, официально было признано, что культурные ценности, находящиеся в соборе, не поддаются оценке, — подхватывает за братом Берт. И не то что бы он всерьез думал, что может перещеголять Кристофа в родной им истории, но перед Соней ударить в грязь лицом не хотелось. — В двенадцатом веке Фридрих Барбаросса принес в дар кельнскому архиепискому мощи трех волхвов — Каспара, Мельхиора и Бальтазара. Саркофаг для их хранения изготавливали десять лет, красотища страшная. Сплошное золото, жемчужины, драгоценные камни… А шестого января, в день их чествования, передняя сторона снимается, чтобы продемонстрировать сами мощи. — Я в детстве сильно впечатлилась, когда впервые увидела мощи, — подает голос Ева. — Разрыдалась на несколько часов. Потом, правда, почти целый день стояла коленями на гречке, что очень больно. Крупа острая, от долгого стояния раздирает кожу в кровь. Потом приходилось ее вытаскивать. Не менее увлекательно — горох. А однажды матушка увидела, как Ева пыталась хотя бы водой смыть кровь с разодранных коленей. Потому присыпала их солью. — У меня психотравма от этих черепов в коронах, — соглашается с ней Берт. — Лежат такие… прямо в душу смотрят. И чем ближе они подходили, тем сильнее чувствовалась эта ни с чем не сравнимая атмосфера. И Ева и сама жмется ближе к Кристофу, когда замечает: — Это… интересно. — Приходится пояснить: — Здесь так четко… Ад с Раем сплетаются. То есть буквально собор, который был построен благодаря Дьяволу, но… собор. Святая земля, мощи, святилища. Может, это у нее сейчас обострены все чувства, может, это она сейчас так чутко чувствует адскую энергетику, но факт оставался фактом. Можно представить два луча энергии — черная и белая. И они сплетаются в стенах собора, порождая что-то… серое. Не такое однозначное. — Все относительно, да? — с лукавой улыбкой интересуется Ева, повернувшись к Кристофу. — Именно, — соглашается он, усмехаясь. Закидывает руку ей на плечи и сам вновь обращает взор с собору. Вглядывается с готические барельефы и скульптуры и ухмыляется ещё чуть шире, цепляясь за строительные леса чуть сбоку. — Когда этот собор будет достроен окончательно, — напоминает он. — Случится конец света. Зайдем внутрь, м? И бодрым шагом направляется внутрь, утаскивая с собой и Еву. Соня и Берт слегка задерживаются, но тут же принимаются торопливо догонять неугомонного старшего Дитриха, наконец оказавшегося в по-настоящему родных краях. И едва они проходят через огромные двери, направляясь в главный зал, Кристоф страстным шепотом рассказывает: — Помимо мощей волхвов здесь ещё много ценностей. Например — распятие Геро конца десятого века в часовне. Или алтарь Святой Клары, датируемый второй половиной четырнадцатого века. Алтарь Покровителей города Стефана Лохнера — это примерно середина пятнадцатого. Или алтарь Святого Агилольфа — шестнадцатый. И, конечно, услада для глаз — витражи и резьба по дереву, украшающая хоры. — Я очень люблю здесь то, — продолжает старший Дитрих. — Что и внутри, и снаружи собор кажется… Будто немного пыльным. Таким, будто изначально он был светлым, но на нем осела черная копоть. Это добавляет изюминки, скажите? — и переводит взгляд на Еву, прижимая ее к себе чуть ближе. — И все в плюс к той же относительности, да, родная? К тому, как сплетаются свет и тьма. — Или даже про равновесие, — поддакивает ему Христова. — Про то, как обе силы уравновешивают друг друга… И как она не осознавала этого раньше? Конечно, в тех же представителях Ада все еще было много действительно классических демонов, тот же Декарабия, но в остальном… Оказывается, что мир не только белый и черный. Он серый. И пока эти двое всерьез рассуждают об относительности всего и вся, Берт берет Соню за руку, переплетая их пальцы, и ненавязчиво тянет ее за собой в сторону. Кажется, ни Кристоф, ни Ева этого даже не заметили. — Вот нашли друг друга, — в шутку ворчит Берт. — Кристофа долго слушать может только Ева. И младший Дитрих был за них абсолютно рад. Но Соне хотелось показать кое-что другое. Даже не подземные ходы, открытые для посещения, поражающие своей жуткой атмосферой, а… В конце концов, определенные птичьи повадки у Берта были и задолго до появления Декарабии. И сейчас его страстно тянуло наверх, поэтому он привел Соню к узкой винтовой лестнице, ведущей на смотровую площадку на одной из башен. — Там весь Кельн как на ладони, — поясняет Берт, кивая на лестницу. Лифтом-то никто за многовековое строительство не озаботился. — Одно «но». Пятьсот девять ступенек. Хотя я в последний раз насчитал как будто бы пятьсот двенадцать… Кристоф-то Еву на такую высоту явно не поведет. И хотя Берт прекрасно понимал, что в ходе подъема со своей физической подготовкой он умрет первым, поцеловать Соню на высоте девяносто семи метров звучало как мечта. И Егоровой идея очень нравится — ее даже не пугает перспектива подниматься по до дрожи ужасающей и кажущейся не слишком безопасной лестнице. Потому что Берту она доверяет. И потому что… Это, действительно, романтично. — Погнали, любовь моя, — смеется она. Стоило согласиться и сказать это именно так ради вот этих вот его сияющих глаз. И вот они уже, как малые дети, держатся за руки, торопливо поднимаясь по не слишком внушающей доверие узкой винтовой лестнице. Пару раз оба едва не спотыкаются (ладно, Берт даже не пару), каждый раз ловя микроинфаркт, а к концу подъема и вовсе еле дышат, потому что попутно умудрялись смеяться… Но оно того стоило. Солнце спряталось за молочной дымкой облаков, но пасмурно все равно не было — лучи пробивались, окропляя город мягким и рассеянным светом. Соня успела для себя отметить, что Кельн вблизи — не самый чистый город, гораздо грязнее той же Москвы, и явно имеет проблему с большим количеством бездомных, ещё и мигранты снуют на каждом шагу, на что постоянно ворчит Кристоф… Но с такой высоты было прям хорошо. Девяносто семь метров — это примерно тридцать два этажа. Ветер на смотровой площадке хлестко бьет по лицу, кусая щеки, но Соня все равно довольна. Голова кружится от осознания, насколько высоко они забрались, и она сию секунду жмется ближе к Дитриху, пряча лицо в его рыжих волосах. — Никогда не страдала акрофобией, — смеется она. — Но тут прям дух захватывает. — Ну, ты видела, что я думаю про высоту, — смеется Берт, качая головой. Сам старается даже вниз не смотреть, только вперед или на Соню — так меньше получалось думать о том, что они сейчас находятся на высоте тридцати двух этажей, и любой неудачный шаг за ограждение мог бы стать фатальным. А у него ведь были раньше мысли — умереть именно так. Больно, конечно, и велик шанс чудом выжить, но… Можно было перед смертью почувствовать себя свободным. Ведь даже смотровая площадка скорее напоминала собой клетку. Над ними буквально были прутья, и Берту весь Кельн был одной большой тюрьмой. Раньше. А сейчас — рядом была Соня, и Берт тихо смеется, гладя ее по спине. И забавно, что несмотря на популярный для восхождения час, сегодня здесь — никого. — По сути, мы находимся на самой крупной достопримечательности города, поэтому особо смотреть нечего, — продолжает Дитрих. Хотя ощущение того, что весь Кельн как на ладони, не могло не захватывать дух. — Но знаешь, я бы поспорил. И столько любви и абсолютного обожания в его глазах, что не поверить в искренность его чувств было бы невозможно. — Я авторитетно считаю, что самая настоящая достопримечательность сейчас рядом со мной. И пусть только кто-нибудь попробует со мной поспорить. — Берт… — тихо смеясь, полушепчет Соня, и, казалось бы, этот звук мог так легко утонуть в городском гуле и шуме ветра, но она точно знала, что Дитрих все равно слышит лишь ее. — Романтик ты мой. Да, саму Егорову можно, скорее, назвать прагматиком, все верно. Но, тем не менее, любой бы дурак заметил, как она тает. Как Берт заставляет ее расплываться в самой наивно-девчачьей улыбке каждый раз, когда выдает вот что-то такое — нежное и искреннее. Да, Соня взрослая женщина. Да, через многое прошедшая. Но не этим ли она заслужила, да практически вымолила себе настоящего принца? Чуть робкого и не всегда в себе уверенного, но зато… Самого настоящего и чистого. Того, чью душу не осквернило ни тяжелое воспитание психопатов-нацистов, ни необходимость делить тело с адским маркизом уже третий по счету год. И невольно Соня и сама проникается его настроением. — Я тебя очень люблю, дурашка, — продолжает шептать она ему в самые губы. — И помереть от страха высоты — точно того стоит… Чтобы сказать это ещё раз здесь. И быстрее, чем такой сияющий Дитрих успевает ответить, его личная ведьма впивается в его губы глубоким терзающими поцелуем. Если бы у Берта были крылья не только от Декарабии, он бы взлетел. Или… они уже у него есть? От любви, получается. Благодаря Соне. Все благодаря ей. А в это время внизу их отсутствие не осталось незамеченным — по крайней мере, одной из сторон. Хотя Ева в стенах Кельнского собора была впервые, интуитивно она поняла, что Берт с Соней сбежали на смотровую площадку. Скорее всего, в здании такой высоты она была. И она бы, может быть, тоже хотела посмотреть, но не сейчас точно — с ее сонливостью и повышенной утомляемостью подняться куда-то дальше одного этажа без лифта было бы тем еще испытанием. Тем более, это ведь… не последняя поездка в Кельн? Да и Кристоф рассказывал обо всем так воодушевленно, буквально о каждом камушке, что Ева просто не могла отказать себе в удовольствии его слушать. Увлеченный Кристоф — самый прекрасный Кристоф, и хотя со временем она начала путаться в датах и исторических событиях, глаз оторвать от Дитриха она не могла. По итогу она даже не стала говорить Кристофу, что Берт от него сбежал, давая возможность старшему Дитриху по-настоящему побыть в своей стихии. Ему хорошо — Еве еще лучше. И все было почти идиллически, пока не… Кельнский собор — действующая церковь, в ней ежедневно проводятся мессы, исповеди и молитвы. И хотя Ева не понимала немецкий, то, что как местные жители, так и туристы приходят помолиться, было очевидно. Возможно, она бы тоже могла попробовать, но вместе с тем в голове словно… встал запрет. Мысленный блок. Мир открылся с другой стороны, все ее мировоззрение буквально перевернулось с ног на голову. Могла ли после этого она… как раньше, верить, что в молитвах есть смысл? Но среагировала она даже не на местного пастора, а на непередаваемый взгляд, который направил на него Кристофа. И Ева успевает едва ли не в последний момент перехватить его руку, умоляюще протягивая: — Не знаю, что ты задумал, но смилуйся, молю. Мне кажется, бедняга не готов. — О, он меня должен помнить, — а он расплывается в по-настоящему дьявольской улыбке. — Это Герд Бахнер. Настоятель собора. Пойдем-ка поздороваемся. И Дитрих совершенно безжалостно тянет Христову за собой — безжалостно не для нее, а для пастора, разумеется, ибо стоит ему только увидеть приближающуюся парочку, как его морщинистое лицо вытягивается, а рука его дергается в явном желании перекреститься — кстати, католики делают это не тремя пальцами, а целой ладонью. Но старик сдерживает порыв, решив, что это было бы невежливо. Но, видимо, он не совсем понимает, что Кристоф считывает его намерения просто филигранно, тут же улыбаясь ещё шире. Разговор между ними происходит недолгий, но совсем не светский и довольно насыщенный — Дитрих мгновенно переходит в наступление, интересуясь тем, как идут дела у их семейного храма. Естественно, делает сильный акцент на том, кому это место принадлежит на самом деле — и черт его знает, говорит он о своей семье, о Дьяволе… Или обо всем сразу. Ведь Дитрихи и Сатана — понятия практически неделимые. Несчастный настоятель, обычно такой спокойный и мудрый с прихожанами, то и дело нервно вытирает холодный пот со лба, пока почти лепечет, что никаких серьезных происшествий не было с самого две тысячи шестнадцатого года, когда неизвестные умудрились похитить из собора важную реликвию — кусок ткани в каплей крови одного из последних Римских пап — Иоанна Павла второго. Кристоф с важным видом кивает, но затем легко перескакивает с темы — теперь он напоминает и о том, что собор, вне зависимости от вероисповедания самих Дитрихов или их избранников, по давней договоренности обязан проводить все свадьбы в своих стенах. И лишь тогда, когда глаза Герда Бахнера округляются, Кристоф усмехается и представляет ему Еву, сообщая, что в течение текущего года настоятелю придется терпеть истинных наследников трижды — он свято уверен в том, что в скором времени не только сам женится на Христовой, но и выдаст замуж сестру и женит брата. И пусть Ева не понимает ни слова… Так за ней наблюдать даже забавнее — интересно, она гадает, что такого Кристоф говорит Герду, что того аж трясет? Правда, пересказывать на русском он, конечно же, ничего не собирается. Иначе не будет сюрприза, верно? — Heil dem Satan! — добавляет на прощание Дитрих совершенно обворожительно, и теперь Бахнер все же крестится, бормоча молитву себе под нос побелевшими губами. А веселящийся наследник вновь уводит Еву в сторону, смеясь ей на ухо: — Не переживай. Я просто напомнил старичку, кто здесь хозяин. Сама Христова, привычно обвивая руками его предплечье, признается самым задумчивым тоном: — Я скачала себе в этом вашем Дуолинго немецкий. Буду учить. Потому что вот сейчас это был запрещенный прием. Даже несмотря на то, что Ева привыкла всегда быть в ограничениях и запретах, оставаться в непонятках, сейчас в ней словно заново начало просыпаться природное любопытство. А все, что касалось Кристофа, по определению было интересным. А еще этот Герд Бахнер так на нее смотрел… Прямо непередаваемо. Но пока Ева для самой себя решила, что он просто почувствовал идущего за ней и их ребенком демона. Ведь того, о чем на самом деле говорил с ним Кристоф, она не могла предположить даже чисто теоретически. И несмотря на то, что покидать собор категорически не хотелось, потому что атмосфера тут была волшебной, накладывалась усталость. И еще опять хотелось есть — как будто организм решил отыграться на ней за прошедшие дни вынужденных голодовок. Поэтому сейчас Ева жмется еще ближе, внезапно предлагая: — Давай от них сбежим? А что? Берта и Сони все еще не наблюдалось, да и Ева сомневалась, что они вернутся слишком быстро. И хотя Берт точно расстроится, Соня, наверное… даже скажет спасибо? Кристоф же смеется совершенно заговорщически. Он тоже совершенно искренне считает, что пора бы разделиться. В фильмах ужасов это, конечно, обычно самое глупое правило, но не у них ли всех в закромах спряталось по личному демону? И желание Христовой полноценно перекусить он тоже отлично считывает и крайне одобрительно поощряет — их ребенку необходимо расти. — Пойдем, diamant, — привычным образом Дитрих целует ее в макушку. — Свожу тебя во «Fruh». Это здесь на соседней улочке. Попробуешь лучший шницель в городе. А пока они, бесстыдно обнимаясь, направляются к выходу, несчастный настоятель собора все ещё смотрит им вслед, обливаясь холодным потом. *** По итогу Влад и Рената вместо того, чтобы пользоваться общественным транспортом, поступают по-умному — берут в каршеринге Фольксваген, подходящий для поездок через оживленный город. С российскими правами эта функция была недоступна, но хорошо, что у всех Дитрихов гражданство двойное и водительские права ЕС также имелись. Но, конечно, добравшись до нужного района, они приняли решение прогуляться пешком. Прошлись через парки Штадтвальд и Декштайнер Вайер, полюбовались на уточек в пруду, накупили безделушек на знаменитых торговых улицах Дюренерштрассе, Аахенерштрассе и Люксембургерштрассе — Череватый и тут укрепился в звании истинного шопоголика, обращая внимание на практически любую бесполезную, но смешную побрякушку. Это прям как с той гигантской плюшевой рыбой. Но вот уже с кладбищем Мелатен случается загвоздка — здесь подобные места, как и в России, были официально открыты лишь до пяти вечера, а сейчас… время перевалило за восемь часов. И все равно Рената никакой преграды не видела. — Этому кладбищу, кстати, лет двести точно, — дотошно рассказывает она, пока они бесстыдно подходят прямо к главным воротам. — Здесь есть очень древние захоронения. Один из известнейших памятников — Смерть с косой. Это прям вайб. Реально скульптура скелета в балахоне. А ещё здесь водятся всякие необычные для города зверушки. По классике — летучие мыши, лисы, птички типа ястребов и… Внимание: индийские кольчатые попугаи. Пиздец экзотика для Европы. И как раз в этот момент их собственной невозмутимостью возмущается местный сторож, тотчас выходящий навстречу, чтобы отчитать парочку на строгом немецком. И тогда Дитрих с самой лукавой усмешкой шепчет Владу: — Марбас разберется или наведем морок через мелких бесов? Педантичный старый немец, вероятно, испытал целую гамму эмоций, когда Влад вдруг вперил в него нечитаемый взгляд, начиная говорить что-то непонятное на русском. Но еще страшнее бедняге стало, когда в темноте глаза Череватого засветились неестественным серебром. И он бы, возможно, уже закричал… Однако не смог. У него и самого взгляд стал совершенно отсутствующим, напряженное тело расслабилось, он осоловело улыбнулся и нетвердой походкой направился обратно в свою сторожку. «Телевизор пырить», — комментирует Марбас, но кто бы стал дедка осуждать? В конце концов, мертвых он не растревожит, как и они не смогут потревожить его. А больше никто, пока кладбище охраняется серебряным львом, сюда и не сунется. Из людей — вандалов и неумех-практиков, по крайней мере. Влад умел быть благодарным. — Шо мне эти лисы, если у меня своя собственная есть? — усмехается довольный Череватый. — Веди меня куда-нибудь, госпожа. Погрешим немножко. В разумных пределах. Тем более, планом Влада было не только подружиться с мелкими здешними друзьями. Он планировал влить какое-то количество энергии и в Ренату, буквально подзарядить ее за счет родных мест, и кладбище, особенно его древние захоронения, могли в этом помочь. Бесячий дух-то так и чувствуется. А Ренате… лишним точно не будет. Все еще волнуется, блять. Даже слишком. А она, как ни странно, нет. Улыбается ему лукаво-лукаво, лишь подтверждая звание его лисички, и бесстыдно целует его в губы сладко-сладко, не обращая никакого внимания на то, как из вечерних теней на них облизывается бесятина. — Пойдем, да, — и с самым довольным видом переплетает с Владом пальцы, уверенно уводя его вглубь старинного погоста. Вокруг — множество неоготических скульптур и памятников, перекликающихся по стилю с семейным собором, но встречается и неоренессанс, неоклассицизм, и необарокко, и модерн. В основном встречаются католики, но временами попадаются и мусульманские могилы, целый еврейский участок и, конечно, братские захоронения жертв Первой и Второй мировых войн. Атмосфера царит по-настоящему дьявольская — несмотря на то, что дело идет к ночи, отчетливо слышится птичье пение, но в остальном — мертвая тишина. Даже городского шума нет. Лишь ветерок периодами завывает меж жутких, голых, крючковатых, черных ветвей-лапищ местных деревьев. Но это все — для простого человека. Не для тех, кто обладает силой. Влад и Рената же могут услышать хихиканье чертей, невнятную визгливо-хриплую тарабарщину из разных языков, шепотки и настоящие бесовские пляски — и все это проносится мимо какофонией звуков то с одной стороны, то с другой. Словно здесь тонкий и обычный мир соприкасаются особенно плотно. Словно здесь неподалеку скрывается настоящая воронка в ад. — Это кладбище точно отличается от всех русских, что ты видел, — мурлычет Рената, явно ощущая себя в подобной обстановке крайне комфортно. — Его второе название переводится буквально как «Вороний камень». На протяжении столетий здесь приводили в исполнение смертные приговоры, и весь честной народ, как полагается, приходил поглазеть. Тела оставляли птицам, а вот уже заклеванные останки закапывали в землю. А ещё в период с шестьсот семнадцатого по пятьдесят пятый здесь сожгли тридцать три ведьмы и одного колдуна. И тут же, заприметив один особый памятник, обвитый вечнозеленым плющом, выполненный в виде льва со змеями и розами, Дитрих тащит Череватого уже к нему: — Сейчас, конечно, даже под фонарями плохо видно, но обрати внимание на детализацию. Все эти античные цитаты… А львы, кстати, здесь символизируют воскрешение. Змеи — соблазн, а розы — любовь. Со львами прям совсем хорошо получается. Ведь кто воскресил Ренату, если не Влад? И именно к этому памятнику подходит Марбас, потираясь щекой об каменную морду. Едва не мурлычет, откровенно дурачась, но Влад и сам все прекрасно чувствует. Ведь именно этот каменный лев среди всего кладбищенского великолепия откликался по-особенному, буквально звал к себе. И Череватый идет, снова беря Ренату за руку. — Мы сейчас немного пошалим, — предупреждает Влад снова, как будто бы это могло Ренату как-то остановить или напугать. Но он просто посчитал нужным предупредить о своем грядущем магическом вторжении. — Чуть-чуть буквально. Ну, простит же им это упокоенный здесь товарищ-фюрер? Потому что, судя по ощущениям, огромный лев был не просто статуей, а именно могильным памятником. Но он… так хорошо ложился на них. Соблазн — это то, с чего начиналась вся их история. Просто секс, который не должен был перерасти во что-то большее. Возрождение — это то, к чему они пришли дальше. Слишком свежи еще воспоминания о том, как она срывала тогда голос в поле, выплескивая всю свою любовь. А любовь — то, до чего дошли в итоге. И отказываться от этого не собирались, несмотря ни на что. Несмотря на все трудности. И сейчас Влад лихо перепрыгивает через оградку, что с его высоким ростом не составляло труда, помогает и Ренате. А после — подводит ее еще ближе. Раздвигает плющ, чтобы положить ее ладонь на гладкий камень и накрыть сверху своей, чтобы начать читку. Местные друзья, конечно, его русского с характерным украинским акцентом не понимали. Зато филигранно понимали громогласный рык Марбаса. И тогда они позволяют сделать то, что Влад и хотел. Мощный поток энергии перетекает в вены Ренаты, чуть меньше — к Владу. Ему было интересно попробовать. Очевидно, что большая подзарядка нужна была Ренате. — Решил подзарядить твои батарейки, — улыбается Влад, целуя ее в висок. — Как ощущения? А она… Чувствует настоящую эйфорию. Практически плавится в его руках, целиком на него и облокачиваясь, практически вжимаясь телом в тело. Глаза прикрыты, а на губах — блаженная улыбка. Дитрих знает о подобных способах внутренней зарядки, бывало, прилегала к подобному и сама, но делать это вдвоем… Это было нечто за гранью. Кровь в какой-то момент словно загустела, чтобы потом, словно под воздействием разрядов тока, начать перегоняться бурлящим будоражащим потоком. Аж голова кружится, когда Рената запрокидывает ее Владу на плечо. — Истинная дьявольщина всегда такая сладкая, — томно тянет она, расслабляя все мышцы. — Это тебе не раболепное божественное напряжение. Лучшее, что она могла сделать на «Битве» — нарыть себе настоящего профессионального чернокнижника. И едва она чувствует, что вновь может управлять абсолютно разомлевшим телом, то тут же разворачивается в руках Череватого, чтобы обхватить ладонями его лицо. — Мне, действительно, гораздо лучше. Это было ахуительно. Хотя… — и привстает на носочки, чтобы прошептать уже Владу на ухо: — Не настолько ахуительно, как оргазмы, которые я получаю с тобой. Ты сам хоть представляешь, как я дурею с твоих начиток? И тихо смеется, томно и с легкой хрипотцой, когда прикусывает его мочку. А особенной пикантности ситуации добавляло то, что в этот момент на них смотрели сотни глаз. Мелких, с вытянутыми зрачками, гроздьями рассыпанных по волосатым мордам или, наоборот, находящихся на них в единственном количестве. Длинные змеиные языки выскальзывали из-под губ и клыков, облизываясь. Капала слюна. Цокали от нетерпения маленькие копытца и когти на мощных лапах. Бесы, предвкушая возможный акт любви, едва не сходили с ума, и даже громогласный рык Марбаса не мог их успокоить. Не так давно Влад говорил Кристофу и Еве, что их ребенок будет местной легендой. Но не менее легендарным будет и дитя Влада и Ренаты. Вот сейчас он не сомневается, что у них оно будет. Ребенок, который соберет в себе все лучшее от обоих родителей. И даже мертвые немцы с могильных плит стали пялиться как будто одобрительнее. Оценили, блять, истинно немецкие замашки. Но сейчас Влад не собирается устраивать разврат посреди кладбища — хотя перспектива не смущала, а была очень даже желанной. Однако он все равно приникает к губам Ренаты, терзая их слишком жадно, а руку поднимает для того, чтобы заткнуть местных друзей. И они затихают. Заинтригованные. Влад даже присматривает парочку тех, кого может забрать с собой в Россию. Как подарок своей госпоже. А пока он отстраняется от нее, обещая тоном, не терпящим возражений: — Сегодня будет парочка. Да благословит Боженька тонкие стены в их квартире. Прадед Фридрих перевернется в гробу сотню-другую раз, а Владу при этом совершенно не стыдно. — А пока… поработаем еще немного? — лукаво продолжает Череватый, не выпуская Ренату из своих рук. — Мне здесь нравится. С тобой. Она же едва не урчит в его объятиях. Довольная, как кошка… Нет, не со сметаной. Со сгущенкой, ага. — Поработаем, — легко соглашается Дитрих. — Я не понимаю, почему мы не делали этого раньше. И переплетает с ним пальцы, чтобы увести дальше — сейчас они были на стыке старых и новых захоронений, уже миновали знаменитую «Аллею миллионеров» и теперь двигались к самой ветхой могиле, у которой работа должна пойти хлеще всего. И лишь одно захоронение Рената игнорировала совершенно сознательно, не обмолвившись о нем и словом — где-то там, среди вечного покоя местных богачей, осталась могила Фридриха Дитриха… *** Вернулись все домой, между прочим, практически в одно и то же время — с разницей в каких-то двадцать минут. Первыми явились Соня и Бертом, следом Кристоф с Евой, и самыми последними и с самой удаленной точки — кладбища — возвратились Рената и Влад. И этот вечера оказался гораздо менее напряженным, чем предыдущий — братья синхронно выдохнули, едва увидели свою бедовую сестру вновь счастливой. Но сил на долгие посиделки не было ни у кого, поэтому дело ограничилось ужином — старший из Дитрихов весьма заботливо набрал еды на всю новоиспеченную семью, выкупив, вероятно, все запасы колбасок и картофеля в несчастном ресторане. А ресторан-то, между прочим, пивной. И учитывая, что при нем располагался легендарный пивной сад, который уже открыли, благодаря довольно теплой погоде… Кристоф справедливо решил, что они туда ещё наведаются. Мужской компанией. Ночь прошла тоже тихо и мирно… За исключением тех самых парочки оргазмов, что Череватый пообещал Ренате, и заодно вогнавших в краску даже ее старшего брата. Как же странно осознавать, что твоя мелкая сестра живет половой жизнью… Но к утру все недовольства забылись, весь новый день вся шестерка встречала полным составом. Все вместе они, набравшиеся сил, посетили ещё множество достопримечательных мест — позавтракав, отправились на предложенную Ренатой речную экскурсию. Жалкое подобие полноценного круиза по Рейну, этого не отнять, но, в конце концов, на большее у них сейчас просто не было времени. А дальше… Маршрут стал совершенно рандомным. Один из старейших ботанических садов Европы — «Флора» в округе Роденкирхен, в Хорвайлере — старинный замок, и финальной точкой дня стал музей шоколада на все том же берегу реки Рейн. Сознательно проигнорировали лишь зоопарк в округе Ниппес из-за не слишком подходящего времени года и завод по производству легендарного одеколона в Эренфельде — справедливо решили, что у всех, кроме Кристофа, привыкшего к литрам парфюмов, заболит голова, а о Еве вообще сейчас стоило заботиться вдвойне. И вновь в квартире по адресу Ханзаринг семьдесят восемь они оказываются лишь затемно. Но неугомонный старший Дитрих, напитавшийся духом родного города, тормозить не собирался — он все еще держал в голове задумку с пивным садом. — На этой чудесной ноте, — торжественно объявляет он, пока шестерка толпится в просторной прихожей, ещё даже не успев раздеться. — Я предлагаю дамам остаться дома и обсудить свои… девчачьи дела. Наверняка накопилось. Перемыть нам кости и всё в этом духе. А ваших спутников я конфискую. Ждите поздно и, вероятно, пьяными. Рената страдальчески выдыхает, повисая на шее у Влада. — Ладно, — ворчит она. — Но если хоть одна сисястая немка-официантка окажется поблизости, я все узнаю. И будет плохо. Очень. — Нахер мне сиськи официантки, когда у меня есть твои? — невозмутимо интересуется Влад, целуя ее в нос. Аж даже от чисто гипотетических рассуждений перекосило. — И в принципе, нахер мне какая-нибудь официантка, когда есть ты. Долго думала? Потому что Череватый — абсолютно верный. Вот и оставалось несчастным придуркам клепать рандомные видео в тик-токе, где он рассказывал про свои измены, через искусственный интеллект. Но хуже всего оказалось то, что находились придурки, которые реально верили, что Череватый может хотеть трахнуть «Алэха», когда в мире существует Рената Дитрих!.. Это Влада возмущало даже больше, чем порождаемые видосами сплетни. Невольно теряется Ева. Нет, «обсудить девчачьи дела» было неплохой идеей, потому что… у нее никогда не было подруг. А, вообще-то, хотелось. И если с Ренатой у них уже был полноценный личный разговор, хотя и очень давно, и на этом общение почти сошло на нет, то Соня и вовсе оставалась… действительно темной лошадкой. Было… переживательно. И даже очень. Со всей повышенной эмоциональностью — втройне, потому что сделать что-то не так не хотелось. И потому же она сейчас тоже прилипает к Кристофу… Но самым несчастным выглядел Берт. — Это ж как мне придется нажраться, — начинает он печально, — чтобы выдержать ваши не закрывающиеся в присутствии друг друга пиздаки… Соня смеется и уже собирается начать отстаивать своего парня, ведь пьяный Берт — настоящая катастрофа, но… Возможно, это и впрямь неплохая идея. Дать и ему шанс провести побольше времени с лишь недавно заново приобретенным братом, и себе самой возможность получше узнать девочек, с которыми они… Вроде как могут породниться? — Идите, — Егорова целует его в щеку, но затем все же строго грозит пальцем и Кристофу, и Владу: — Чтоб вернули в целости и сохранности. — Да кто ж его на родине обидит, — пафосно парирует старший Дитрих. — Мы будем в пивнушке у нашего собора. Сама земля соблаговолит нам. И сам успокаивающе гладит Еву по спине, словно чувствуя ее волнение. Но, в конце концов, ему хочется прилично надраться здесь, в Германии, в традиционном заведении, а тащить туда в ночь беременную девушку — такая себе затея. Пусть девчонки потреплются о своем. — Идите уже, — фыркает Рената. — Пока я не передумала. И все равно, едва выпускает Череватого из своих рук, то тут же притягивает обратно к себе, чтобы совершенно внаглую оставить на его шее засос очень глубокого темно-фиолетового оттенка. Нет, она ему доверяет. И да, в собственных внешних данных уверена на все сто. Скорее… Дело все в той же паранойе, что она его недостойна. Поэтому… Пусть местные дамы в традиционных корсетах не обольщаются, глядя на харизматичного славянина. — Ну можно делать это хотя бы не при мне, — ворчит Кристоф. Ему все еще дурно после ночных стонов. — Вот вас двоих точно стоит на время растащить. — Не включай строгого папочку, — закатывает глаза сестра и… не может просто с самым лукавым видом не подначить: — У меня папочка уже есть. Кристоф же сейчас натурально взвоет. Но он себя сдерживает, со страдальческим вздохом утыкаясь носом в макушку Евы. — А ты в курсе, что от твоих засосов помереть можно? — внезапно интересуется Берт. Ему-то в этом плане повезло больше — он уже привык, что у сестры активная личная жизнь, потому что дольше жил с ней вместе. — Не, я серьезно! Мне вот недавно пост попадался про чувака, которому его женщина так обсосала шею, что она вся синяя была, и он попал в больницу, и короче, он умер от того, что… — Соня, облобызайте мальчика полностью, как придем, умоляю. Мальчику завидно, — ржет Влад, деловито хватая его за плечи, чтобы настойчиво потащить к выходу. Но даже так все равно можно было успеть увидеть, что Берт покраснел до самых кончиков ушей. Ну, вообще-то, вполне себе заманчивая перспектива… Если в разумных пределах, а не как у Влада, как будто его в порыве страсти избили. Или Берт еще чего-то в жизни не понимал. Но с другой стороны, при условии того, что у него была стопроцентная уверенность, что домой он вернется не на своих двоих, то… Тяжело, вообще-то. Отлипнуть от Кристофа приходится и Еве. Напоследок мазнув губами по его челюсти, потому что выше не дотянешься, если не заставить его нагибаться, она смешливо обещает: — Не переживай. Я возьму ее на себя. На тебе Влад. И после долгого прощания за всей мужской компанией наконец закрывается дверь. Тогда становится немного неловко — Еве точно. Но она старается не подавать виду, со смехом выдавая: — В первую ночь он мне рассказыват планы на свою политическую партию. Сегодня мне ждать захват мира?.. — О, он этим грезит с подростковых лет, — усмехается Рената, которой явно было гораздо комфортнее. — Помню, как он все рассуждал о природе диктатуры — хорошо это или плохо. Имена Чаушеску, Броза Титу, Каддафи, Хусейна, Пиночета и Муссолини из его уст я слышала чаще, чем свое собственное. Это, конечно, не считая Гитлера и Сталина. И первая подходит к Еве, закидывая руку ей на плечи с последующим предложением: — Ночью здесь работает не вся доставка. Так что предлагаю озадачиться сейчас и заказать всего и побольше. Не знаю, как вас, но меня пробило на сладкое. У нас здесь есть один десерт, который вы вряд ли найдете за пределами Германии — мороженое «Спагетти». Но не беспокойтесь, там нет ни грамма муки. Оно просто внешне похоже на пасту, поэтому так называется. А ещё конфеты доминоштайн… Там типа шоколадная глазурь и начинка из пряника, желе, марципана или персипана. Придумали во времена Второй Мировой в качестве замены пралине. — Это звучит шикарно, — подхватывает Соня. — Сладкая женская вечеринка, пока мальчики надумываются пивом. — Нам тоже есть, что выпить, — фройляйн Дитрих деловито уводит Еву за собой в гостиную, заманивая пальчиком и Егорову. — В родительском мини-баре есть мамин любимый австрийский шоколадный ликер «Моцарт». Аж в нескольких видах. Самые пиздатые из них — на основе молочного шоколада с нотками ванили и сливочно-клубничный на основе белого. Но, опомнившись, предлагает альтернативу и для Христовой: — А тебе можем заказать молочный коктейль. Хочешь? — Ты так аппетитно рассказываешь, что я начинаю хотеть буквально… все, — вздыхает Ева. Надо было, наверное, пользоваться тем, пока ее не тошнит, потому что токсикоз будет продолжаться еще весь первый триместр, да и хотя бы немного набрать вес не мешало, потому что недавно Христова с удивлением обнаружила, что у нее торчат ребра, но… все равно было как-то неловко, да. — И молочный коктейль. Клубничный. Хотя молочный коктейль, как оказалось, прекрасен в любом виде. Недавно только распробовала. Да и вообще, в последнее время оказалось много пищевых открытий. По итогу девушки перебираются в гостиную. На диване Ева перебирается поближе к Ренате, и хотя немецкие слова в выбранной ей доставке не говорили Христовой пока что ничего, картинки были более чем красноречивы. И по итогу они набирают… весьма немало — от сладостей, о которых и говорила Дитрих, до более сытной еды. Не за горами был Великий пост. Где-то в глубине души еще копошилось сомнение, потому что еще не было ни разу, чтобы Ева его не соблюдала, но она честно попыталась отогнать эти мысли. Привычки, вбитые годами, не так легко из себя изгнать, но сейчас у нее была двойная ответственность. — Это генетически передается, да? Ну, любовь к Германии, — смеется Ева, забираясь на диван с ногами. — Я скоро перехочу отсюда уезжать. — На самом деле, не совсем, — усмехается Рената, вставая, чтобы разлить ликер по двум бокалам — себе и Соне. — То есть мы все, несомненно, любим свою родину. Любим немецкий язык, кухню, культуру. Но мне кажется, что ближе всех к этому именно Кристоф. Берт по понятным причинам периодами чувствует себя в семье лишним, его вынуждают. А я… Никто не знает, даже братья, но я едва не переехала в концами в США. Вернее… Это было в планах. Капитально так. — Серьезно? — спрашивает Егорова, принимая бокал. — Ага, — кивает Дитрих, усаживаясь обратно к Еве со своей порцией. — Мы… Не успели выбрать дату свадьбу, но она должна была канонично пройти в нашем соборе. А потом… Хотели уехать. Мы же ездили в целый трип по Штатам. Практически полгода там провели — с самого лета до зимы. Застали и День Независимости, и Хэллоуин, и День Благодарения, и Рождество… В самых разных городах побывали, и по-своему хорошо было везде, но для себя самым комфортным мы посчитали Сиэтл. Я нигде не чувствовала такой свободы, как в Америке. Германия… Чуть более закостенелая что ли. Старый свет и все дела. А там… Помню, как мы катались по трассе шестьдесят шесть. У нас была машина с откидным верхом, и в какой-то момент… Не знаю, вот этот американский дух, ветер в волосах, палящее солнце… Это было как самая большая мечта. Я бы отказалась от всей привычной роскоши ради этого. Германия — больше про сказку и старину, а Штаты — про нечто новое, про возможность смотреть вперед. — А ещё я заметила здесь так много мигрантов… — рассуждала Соня. — Это очень большая проблема всей Европы, — продолжает Рената. — Кристоф не перестает возмущаться, что таким образом теряется наследие прошлого. И ладно официально зарегистрированные, а насколько много здесь нелегалов? И все они пытаются навязать свою культуру. Как правило — религиозную. Вы вот слышали, например про массовые нападения на немок именно здесь, в Кельне, перед Новым годом в две тысячи шестнадцатом? Около тысячи только зарегистрированных случаев. Нападавшие — выходцы из Сирии, Ирака и северной Африки. Домогательства, кражи и даже изнасилования. Был большой скандал. На следующий год собирались устроить то же самое, но полиция смогла предотвратить повторение этого ужаса. — Это… — Соня аж округляет глаза и продолжает лишь после того, как делает большой глоток ликера. — Пиздец. Честно. — Именно, — соглашается Дитрих вновь. — Они нападали на одну прям толпами. В Берлине, Гамбурге, Дюссельдорфе и Штутгарте было подобное тоже. И даже в Швейцарии и Австрии. В этот момент Ева немного почувствовала себя Бертом. В первую ночь, пытаясь разрядить обстановку, он затронул тему, являющуюся даже слишком болезненной для Ренаты. И Ева сейчас, желая развить диалог, привела все к тому, что было… не самым приятным для нее. И сейчас Христова подтягивает колени ближе к себе, устраивая на них острый подбородок, и осторожно предлагает: — А давайте… про что-нибудь другое поговорим? Про что-нибудь приятнее… Ей казалось, что Ренате сейчас не стоило погружаться в воспоминания, связанные с бывшим женихом. Не сейчас, когда она только… восстановилась. А саму Еву, как бы она не отрицала, задевала тема сексуального насилия. Нет, в ней не было никакого негатива из-за того, что… произошло. Она ни на секунду не злилась на Кристофа, все еще считала, что все произошло именно так, как и должно было быть, чтобы в итоге прийти к их ребенку и счастью, но то, что случилось тогда, как и дни после, Ева в своей голове осознанно пыталась избегать. А Рената сейчас говорила не просто о сексуальном насилии, а об изнасилованиях, связанных с религией. И было до тошноты жутко от того, что просто из-за разницы в вероисповеданиях мужчина может считать женщину не более, чем вещью. Вещью, которая должна следовать всем его желаниям. А ведь… тогда… она тоже… покорялась желаниям? И ведь… не о ней сейчас. О тех женщинах, которые стали жертвами нападений. Они верили — или не верили, — но придерживались другой религии, воспитывались в ней, в других ценностях. С ними произошло… страшное. И зачем в таком случае нужна вера, если она не может спасти тебя в самый критический момент? — Я недавно поняла, что меня до тревожных мыслей можно быстрее Берта разогнать, — неловко отшучивается Ева. — Так что давайте не будем, да? И если Соню она бы этим еще убедить могла, то Ренату — вряд ли. Но опасалась Христова этого зря — Дитрих прекрасно считывает, что ее тревожит, и потому треплет ее по плечу, легко улыбаясь: — Извини. И как раз в этот момент раздается звонок в дверь — Соня тут же вызывается на подмогу Ренате, чтобы забрать весь их исполинский заказ у несчастного курьера. И вот — они вваливаются обратно в гостиную с кучей коробочек, чтобы тут же расставить их на кофейном столике. И Дитрих командует: — Если хотите сытного, то здесь есть «кислое» жаркое. Так готовят именно на Рейне — это говядина, которую мариновали в уксусе несколько недель. Бывает, ещё готовят из конины, но я решила вас пожалеть. Будем есть по-кельнскому, в других районах это блюдо делается иначе. В Баварии свинину запекают вместе со шкуркой из-за хруста, а говядину с Наполеоновских времен маринуют в красном вине. В общем… Думаю, по моим гастрономическим рассказам вы уже поняли, что я слишком хочу есть. И, конечно, сразу выдает Еве ее молочный коктейль объемом практически в целый литр. Добавляет шоколадного ликера и себе, и Соне, торжественно приподняв бокал: — Да устроим себе пир! Все они синхронно смеются, чокаясь напитками, и тогда Егорова, взявшись за жаркое с гарниром из картофеля, тут же интересуясь с усмешкой: — Почему у меня такое ощущение, словно немцы — истинные короли картошки, а совсем не беларусы? — Факт, — смеется Рената, подхватывая. — Слово «картофель» — немецкое, между прочим. И в Европе мы по производству лидируем. Даже Лермонтов писал про нашу любовь к этому продукту. И Гейне писал про нее. И про квашеную капусту. Но лично я ее терпеть не могу, хотя для вас заказала — чисто на пробу. В зависимости от региона ее готовят то с яблоком, то с виноградом… Или даже с пивом. По классике. Такое я уважаю. Пробуйте. В каких-то вещах немецкая кухня была своеобразной, странной, а иногда даже пугающей. Еву вот наповал сразило блюдо, которое на русский перевели бы как «Пятка Петра». Буквально — сырой свиной фарш, с солью, перцем и тмином, иногда подающийся в виде бутербродов, присыпанных кольцами репчатого лука. Очевидно, что немцев категорически не смущало, что свинину, как и курицу, нежелательно есть в сыром виде, но у Христовой до сих пор от одних только рассказов дергался глаз. А еще, как уже получилось выяснить, они веселятся с названиями, да. Блюдо, дословный перевод которого означал «сковорода-пирог», на самом деле не имело ничего общего с пирогами — это были самые обычные блины. Так называемая «ледяная нога» оказалась всего лишь мясной рулькой, а «холодная собака» — десертом, чем-то напоминающим знакомую многим в России шоколадную колбасу. Но несмотря на то, что иногда к блюдам было много вопросов, Рената их сегодня точно пощадила. Было очень вкусно. И даже как будто бы обычное жаркое заиграло новыми красками… А еще Еве было страшно неловко. Если между Ренатой и Соней завязался хоть и как будто бы отстраненный, но все-таки диалог, то Христова понятия не имела, что сказать. И даже сама не понимала, как у нее тогда хватило смелости вообще открыть рот в присутствии Кристофа, а потом, тем более, поехать с ним в церковь. Судьба, да?.. И в обычной ситуации она бы, наверное, давно сбежала. Но сейчас это было как будто бы… не то что не красиво — неправильно, да? — Короли картошки и лука, — чуть неловко улыбаясь, вклинивается Ева в итоге. — Если честно, Käsespätzle, — и пусть получилось с акцентом и явно не совсем правильно, но запомнила же, — меня удивили. Вроде просто макароны с сыром, но даже тут — жареный лук… — О да, это мы любим, — смеется Рената. А стремительно уничтожающийся ликер, несмотря на крепость в семнадцать градусов, уже ударял в голову, и количество еды никак не спасало. Когда девушки дошли до десертов, Дитрих все же решает начать то, для чего их мужчины и оставили втроем: — Время пришло. Время, чтобы наши поплатились за то, что ушли. — Предлагаешь перемыть им кости? — прыскает Соня. — Именно, — бодро кивает Рената. — И это им ещё везет, что они ни в чем не лажают. Ну… Мой точно. А что расскажете про моих братьев? Давайте, я должна знать каждый косяк. — Ну-у-у… — тянет Егорова, уже не сдерживая смех. — Я как-то тоже не могу припомнить. — Да ну так неинтересно, — отмахивается Дитрих. — Мне нужны пикантные подробности! Ну… Не настолько, чтобы травмировать мою психику, как сестры, но чтобы я могла использовать эту информацию. — Ты — страшный человек, — продолжает смеяться Соня. — Не отрицаю! — подхватывает та в ответ. — Но давайте, колитесь. — Я считаю, что жаловаться на твоих братьев — это грех, — присоединяется к Соне Ева. Она ведь совершенно искренне считала Кристофа идеальным, это факт. Да и про… не совсем хорошее Рената уже была в курсе. — Хотя знаешь… И не то что бы она всерьез собиралась жаловаться, потому что жаловаться ей было и не на что, это было скорее… беременное негодование, требующее, чтобы его высказали. А кому его высказывать, если не девочкам? — Во-первых, если он еще раз пошутит про то, что с ним что-то случится, посадят в тюрьму или убьют, у тебя станет на одного брата меньше, — самым страшным тонос обещает Ева. С литром молочного коктейля с разноцветной трубочкой — само зло во плоти. — Оказалось, что на такие вещи я очень злопамятная. Туда же идет «я ужасный старший брат, но надеюсь, отцом я буду получше», но про это Ева не рассказывает. Все-таки личное. Зато делится вторым возмущением: — Во-вторых, он не дает за это себя грызть. И вот это возмущает особенно. Мне, между прочим, хочется. Исходя из этого, я делаю вывод, что это Кристоф Дитрих — страшный человек. — Ла-а-адно, это не совсем то, что я имела в виду, — тянет Рената и тут же смеется. — Но я не удивлена. Черный юмор и педантичность — его все. Как хорошо, что Влад разрешает себя кусать где угодно и как угодно. И сам отвечает тем же. Я слишком люблю это делать. — Мы заметили, — вздыхает Соня. — Я думаю, весь дом это заметил. — Да ла-адно, — продолжает веселиться Дитрих. — Я уже готова согласиться с тейком Влада про… Зависть. Попробуйте почаще тискаться, и тогда так акцентировать внимание на нас уже не захочется. А ведь Егорова — единственная здесь не в курсе насчет обстоятельств того, как Христова забеременела, поэтому и позволяет себе ненамеренно ступить на тонкий лед: — Только не говори, что и у твоего такое же повышенное либидо. Вот тут Еве уже лучше удалось сделать вид, как будто бы ничего такого не произошло. Разве что вздрогнула немного, но это терпимо. Жить можно, да. И она даже вполне спокойно улыбается, когда говорит: — Ну, с Владом и Ренатой точно никому не сравниться, я считаю. И где-то в глубине души искренне оценила то, что Соня, скорее всего, обратив внимание на ее легкую нервозность, не стала лезть дальше. Хотя ей бы даже не понадобилось слишком тратить силы — скорее всего, чисто по-женски она бы считала это быстро. И тогда… кто знает, кто страшнее в гневе — Агния или все-таки Соня? А вообще-то… может, ей и хотелось бы. Страха не было, опасений, что будет больно и плохо — тоже. Только любопытство скорее… и доверие. Доверие, которое буквально требовало визуализации, своей демонстрации. Но тему надо было перевести. И обычно не в правилах Евы было действовать по принципу «Лучшая защита — это нападение», но сейчас пришлось. Хотя и нападением это можно было назвать с натяжкой. Просто ответка: — А вот кстати. Берт говорил, что от засосов можно умереть. Но я точно помню, что с вашего испытания Соня возвращалась с засосом… Но едва Егорова открывает рот, чтобы отбиться, как вместо нее вновь вклинивается Рената: — Да. В ту ночь она обесчестила моего брата. Соня закатывает глаза, одними губами шепча: «тяжело». А Дитрих, почувствовав, что зацепилась за нужную ниточку, с коварным смехом продолжает: — Вот я, может, берегла своего братишку, маленького близнеца, как зеницу ока, как самый нежный цветочек, чтобы потом явилась Соня Егорова и безжалостно сорвала бутон, который мы всей семьей лелеяли… — Так, все, — не выдерживает та, прыская со смеху в ответ. — А ты бы хотела, чтобы на моем месте был кто-то другой? Или чтобы Берт навсегда остался одинок? — Храни тебя Люцифер, — отмахивается Рената, намеренно подбирая выражение так, чтобы Соня, не любящая дьявольщину, поморщилась. — Я вполне довольна его выбором. Пока ты делаешь его счастливым. Нет, я не строгая сестра, в личную жизнь, не лезу, но просто знай, что у меня на подхвате адские легионы… — Ты, блин, серьезно? — вновь бухтит Егорова. — Да шучу я, господи. Разбирайтесь сами со всем, как считаете нужным, на здоровье. Я бы сама братьев ебнула, если бы они мне диктовали, с кем быть, даже в самые темные времена. Так что не бойтесь. Обе. Я уж точно не угроза, — и Дитрих щедро плещет им с Соней ещё ликера. — Давайте теперь поговорим о нас. Понятно, что мужики у нас слишком идеальные и все такое. Будем делиться своими тайнами, да? Так вот: у меня есть опыт секса с девушкой. Это было на первом курсе ради забавы и эксперимента. За два года до знакомства с моим женихом. Соня едва не давится алкоголем — было бы неприятно, если бы проспиртованный шоколад пошел носом. И, чуть прокашлявшись, она отвечает: — Не ожидала. У тебя слишком гетеро-энергетика. Ладно. Я ходила на свидания с рэпером Фараоном. Это была моя первая попытка в серьезные отношения после Гецати, но она как-то… Не пошла. — Нихуя-я-я, — тянет Рената. — Глеб очень близко дружил с Тимошей. В обычное бы время ее подобное сильно укололо, но сейчас, после крайне аппетитного ужина и почти целой выпитой бутылки австрийского «Моцарта», после чудесного дня и в ожидании возвращения Влада, Дитрих думала о погибшем женихе, скорее, со светлой грустью. Пока. И потому нашла в себе силы быстро переключиться: — Давай, Ев. Твой самый грязный секрет. А Ева как раз была на стадии переваривания информации, и хотя насчет Фараона, о котором она была наслышана от Агни, хотя никогда сама не понимала такую музыку, было не так сильно удивительно, то вот Рената… смогла сразить наповал. И Христова, на правах самой в секс не просвященной, все никак не могла сообразить, как это возможно чисто физически. И тем более — как такая близость может быть просто «забавой и экспериментом». И это еще опустить то, что ей всегда вдалбливали в голову, что влечение к своему полу — это все от Дьявола и вообще страшный грех… И в итоге внезапный вопрос Ренаты заставил ее подскочить. А потом — неловко отвернуться, как будто бы внезапно решила посмотреть в окно, на деле — пряча красные щеки за рыжими волосами. Сказал бы ей кто не так давно, что она всерьез будет обсуждать такие вещи, Ева, наверное, провалилась бы сквозь землю. Но и сейчас, несмотря на то, что многие вещи она стала воспринимать проще, немного… все-таки хотелось. — У меня нет таких секретов, — едва не пищит Ева в итоге. Приходится еще более неловко откашляться, чтобы голос перестал звучать так высоко. — Нет, правда. Просто… Боже, как стыдно. Но прекрасно понимая, что Рената все равно выпытает из нее это признание, донельзя смущенная Ева продолжает: — Кристоф был первым. Во всем. Поэтому… мне нечего рассказать. — Нет, ну знаешь, я не обязательно про полноценный секс говорю, у меня был в школе приятель, который все рассказывал, как пиздато дрочил в лесу, это же тоже своего рода экстрим… — начинает было Дитрих, но осекается, когда понимает, что и такие истории у Христовой вряд ли найдутся, да и, в целом, больно несчастный вид был у нее в этот момент. — Ужас, — емко комментирует Соня, со смешком добивая порцию ликера. — Скучные вы, — ворчит Рената. — Такие прям правильные и серьезные, что я не вдупляю, у нас девичник или научная конференция. Или молебен. На самом деле, она, правда, скучала по своим старым тусовкам. По девчонкам из компании Тимофея, что тоже были девушками рэперов. По одногруппницам, пусть они и не были близкими подругами. Зато благодаря им Рената в свое время и попала на ту легендарную вечеринку, на которую по чистой случайности явился и Хэллбой… — А знаете, как мы с Тимошей познакомились? — вдруг меняет тему Дитрих, внезапно посерьезнев. — Это было на моем третьем курсе. Я училась в медицинском, и мы с парочкой ребят, таких же мажоров, как и я, поехали на большую частную тусовку в загородном доме… Там играли в бутылочку. И когда очередь дошла до меня… Горлышко указало не на одного из сидящих в кругу, а на только что вошедшего в комнату парня в татуировках. Я понятия не имела, кто это, но, выпившая и веселая, чтобы поддержать общий вайб, накинулась на него и поцеловала. Он сначала опешил, но потом ответил. И мы целовались долго. Реально долго. Настолько, что остальные в компании почувствовали себя неловко. А мы никого и не замечали. А потом, когда отлипли друг от друга, наконец представились. И Тимоша сразу же пошутил: «можно я на тебе женюсь?». И я ответила: «нужно». Через год он сделал мне настоящее предложение. И ещё через год… Умер. И вновь между девушками повисает тяжелое молчание. Соня тянется, чтобы положить ладонь Ренате на плечо в жесте поддержки, но та быстро натягивает улыбку и поднимается на ноги. — Все в порядке, — обещает она. — Мне важно это вспоминать и говорить об этом. Я не могу просто… Игнорировать и делать вид, что ничего не было. А теперь, я думаю… Раз не совсем клеятся разговоры, посмотрим фильм? От ее предложения атмосфера в комнате как будто бы стала даже еще более неловкой. Но по итогу Ева старательно тянет улыбку, соглашаясь: — Давайте. Только не ужастик, умоляю. Не люблю их. Ну, по итогу они смотрели «Оно». Рената решила, что это развлекательное кино. *** В это же время мужская часть компании добралась до того самого пивного сада. Одна проблема — открыто заведение только до полуночи. Но время все же ещё есть — в их запасе имеется три часа. Три часа на то, чтобы выпить весь их кёльш. Этим вечером здесь шумно. Уставшие после работы и учебы немцы и не только собираются большими компаниями, облепляя столики, заполняя практически все двести восемьдесят возможных мест. Кристоф чувствует себя в своей тарелке на все сто процентов — лавирует между заливисто смеющимися земляками, но выбирает столик все же чуть в отдалении. И… Подходит их обслужить, разумеется, именно такая официантка, какой опасалась Рената. В блядском дирндле с подтянутой до самой шеи грудью. Старший Дитрих едва сдерживает смех, обращаясь к Череватому: — Кажется, моя сестра говорила не о том, чтобы ты официанток не трогал… А о том, чтобы их не было даже рядом. Кому-то сегодня не поздоровится. Даже если ты в этом не виноват. А сисястая блондинка строит глазки поочередно каждому из троицы, очаровательно хлопая ресницами, и в ее исполнении немецкий — точно журчащий ручей, никак не похожий на обычно жесткую речь. Кристоф тут же сыплется ещё хлеще, заказывая три кружки кельша… Сразу в литровом объеме. Математическое сознание здесь играло с Бертом в злую шутку. Просто он живо прикинул, сколько таких вот кружечек потребуется шкафоподобным Владу и Кристофу, а сколько — ему, в принципе очень редко пьющему, отощавшему и вообще к алкоголю не очень устойчивому. А очевидно было, что одним литром брат не ограничится. — Ich hoffe, dass Sonia mich mit aller Liebe begraben wird, — ворчит Берт, едва не растекаясь по столику. И даже телефон Кристоф у него буквально конфисковал, заявив, что у них мальчишник. Тяжело. Очень. А совершенно невозмутимый Влад тем временем, даже не шевельнувшийся в сторону уплывшей официантки, отзывается: — Ну, значит мы станем какой-нибудь разъебной тру-крайм историей. Прикинь заголовок, в ходе ролевых игр немецкая госпожа расчленила украинского чернокнижника! Она попыталась избавиться от останков в печи… Берту хотелось бежать. Та самая официантка возвращается весьма быстро, очень ловко выставляя перед ними тяжеленные кружки, воркует, что если им что-то понадобится, они могут обратиться к ней… И явно на свой счет воспринимает то, что Берт немедленно прикладывается к пиву, кокетливо стреляет глазками и удаляется снова. А на деле единственный вариант, который видел младший Дитрих сейчас — просто пить. Тем более, что тему Влад выбирает гениальную: — Обожаю тру-крайм. Сразу прям… жить хочется, знаешь? Вчера вот Ренатке читал, как какой-то каннибал описывал, какая на вкус каждая часть человеческого тела… — Этим вы занимаетесь между своими трахами? — хмыкает Кристоф. Серьезно, если он ещё раз услышит стоны своей сестры, то получит очередную серьезную психологическую травму. Но, тем не менее, выбранная тема ему приходится по душе. Даже очень. Поэтому он с явным энтузиазмом ее развивает: — Итак, пройдемся для начала по немецким серийникам. Сейчас военные преступления в расчет не берём, чисто маньяки. Юрген Барч. Фриц Хонка-младший. Карл Гроссманн. Кстати, про него есть слушок, что он торговал мясом своих жертв во времена Первой Мировой. Карл Денке — тоже каннибал. Иоахим Кролл — из той же оперы. Вспомнил не всех, но Дьявол с ними — большинство жило слишком давно. Самый смак — это наш второй родной город после Кельна. Родимый Санкт-Петербург. Думаю, ты должен быть наслышан. Из вот прям последнего, что приходит в голову, помимо регулярно находимых частей трупов в каналах… Например, двенадцатилетний пацаненок, который запытал и убил свою пьющую мать, пока за этим наблюдал его брат-близнец. А старушка-шизофреничка из Купчино? Такая актриса, я прям поражен. Божий одуванчик. Накормила свою подругу феназепамом в оливье, а когда та умерла, расчленила ее и разбросала по окрестностям. Потом ещё в нескольких убийствах созналась. А ещё был мужичок, который застрелил своих соседей по коммуналке и пытался смыть останки в унитаз. О, и чел, который варганил из жертв холодцы… И это я еще молчу про Соколова. Это который: «я не маньяк, я влюбленный». Кстати, доцент СПбГУ. А жертва — его аспирантка. Громкое дело в том же университете, в котором работает наш отец. И даже тоже историк. Гениальное совпадение, не правда ли? И весь рассказ, несомненно, сопровождался глотками кельша. О жестоких расправах Кристоф Дитрих любил рассказывать ничуть не меньше, чем о политике. — Берти ж тоже этот вуз окончил, — с усмешкой продолжает его старший брат. — Повезло, что на другом факультете учился, да, цыпленок? — Иди ты, — трагично огрызается Берт в ответ. — Вот просто… иди ты. Берт что с Декарабией, что без него, в сущности, мечта любого маньяка. А тут… Самое стремное, что в его немногочисленной компании нашлись те, кто лично знал погибшую аспирантку. Порассказывали всяких страшилок сверху, и это все привело к тому, что на пару недель Берт слег с бушующим тогда ковидом. Якобы. И только Рената знала, что ее младший брат просто стремался появляться в универе и до самого выпуска едва ли не каждого преподавателя подозревал в сомнительных наклонностях. А когда только-только отпустило, случилась магистратура, где не было даже его друзей. Было страшно. — Не, ну знаешь, — а Влад все не успокаивался, — немцы, русские, украинцы — это, конечно, мощь, но я считаю, что самые конченные это японцы. Вот прям конченные. Знаешь про «убийцу с вампирскими руками»? А тем временем кружка Берта по итогу опустела самой первой. И не пришлось даже звать злосчастную официантку — она сама прибежала уже с новой полной, как будто бы только этого и ждала. Задержалась у стола ненадолго, но когда на нее никто даже не посмотрел, спешно ретировалась. А Берт все страдал. — Короче, у чувака была деформация рук и сильная привязанность к деду. И когда он помер, чувак решил, что должен стать им, поэтому нажрался праха и решил поглощать энергию девственниц. Бедные девственницы. — И на этой ноте Влад поворачивается к Берту, подпихивая его под столом, и со смехом говорит: — Так что Соньке-то спасибо скажи! Ты теперь ни одному припизднутому маньяку не интересен. — Пиздец, — бурчит Берт, которого уже начинало развозить. А Череватый все не унимался: — И в общем, он быстро нашел себе первую жертву. Он привез пепел девочки в коробке к ее дому с запиской: «Мари. Кремация. Кости. Расследовать. Доказать». У второй, вроде, записки не было, а третью он не успел спрятать, поэтому записку отправлял постфактум: «Эрика. Холод. Кашель. Горло. Отдых. Смерть». И видел же, что Берта аж передернуло. А все равно продолжил: — Фишка в том, что японцы повернуты на послушании старшим, поэтому выблядку даже не нужно было напрягаться — просто выбирай маленьких девочек. Но поймали его благодаря бдительному папаше — прибежала старшая дочка и сказала, что рядом с ее младшей сестрой крутится стремный дядька. И больше всего я охуеваю с того, что у него потом даже были защитники, которые пытались доказать, что он шизоид и «потерял грань между добром и злом»! — Ты сейчас отбиваешь всякое желание заводить детей, — признается младший Дитрих. — Если на твоего ребенка какой-то ублюдок может просто… — Да и с родными людьми такое может быть. Знаешь про девушку, которую собственный батя запер в подвале и делал от нее детей? Хуйня случается, и от нее хер спрячешься. Но можешь защитить, — возражает Влад непривычно серьезным тоном. Но тут же усмехается, говоря: — Ваш папаша, кстати, такими подвалами вайбит. Кристоф бы, возможно, тоже поежился от подобной мысли, учитывая ее грядущую новую роль отца, но он остается спокоен — во-первых, у них с Евой ребенка будет Моракс, а во-вторых… С вероломным воспитанием старшего Дитриха мальцу точно и в голову не придет доверять незнакомцам. В этом он уверен на все сто. Поэтому только жестко усмехается, добивая и свою пивную кружку, чтобы тут же небрежным жестом попросить официантку, начинающую догадываться, что ей за этим столиком ничего не светит, принести ещё. И, конечно, продолжает начатую Владом тему: — Япошки вообще шизики. Их не люблю даже я. Немецкий Освенцим и прочие концлагеря даже не сравнятся с тем, что делали эти кончи. Слышал про «Отряд семьсот тридцать один»? Помимо тривиальных пыток в виде обморожения, лишения пищи и воды, обливания кипятком, вивисекции и прочего… Там издевались над целыми семьями. Заставляли женщин беременеть, чтобы потом экспериментировать над ещё развивающимся плодом или рожденным младенцем. Туда могли попасть не только военнопленные, но и их родственники, пытающиеся разузнать их судьбу. Конечно, заражали людей вирусами и болезнями вроде чумы, холеры, сибирской язвы и прочего. И это минималка. Подробности плохо помню, потому что эта история вызывает реальное отвращение даже у меня. И это при том, что он гораздо менее восприимчив и эмпатичен, чем тот же Берт и даже Рената. — Не хочу звучать по-уродски, — хочет. — Но я совсем не поражен тем, что в итоге их бахнули атомными бомбами. Конечно, политически этот ход значил со стороны американцев нечто иное… Но, блять, они реально ебнутые. На какое-то время между ними воцаряется тишина. Исключительно солидарная, потому что с историй Кристофа прихуел даже невозмутимый ко всякой жести Влад. Поэтому новую кружку пива он начинает молча. И молчали бы они еще неизвестно сколько, если бы Берт вдруг не спросил: — Ну вы реально решили поговорить про это… вот сейчас? Он тоже намекал на новый статус Кристофа и оставленную дома Еву. А еще немного на то, что после уже начатого второго литра пива он может внезапно начать это все пересказывать девочкам — просто невольно. Влад на это был другого мнения. Ну, судя по тому, как все хлеще растекался Берт, подпирая голову рукой, и какой у него был разомлевший взгляд, он вряд ли вспомнит об их диалоге уже к утру. Но Череватый все-таки соглашается перевести тему. Его-то вся детская жуть заставила поежиться. — А ты что предлагаешь? — со смешком интересуется Влад у младшего Дитриха. В сущности, с Бертом они общались не так много, в основном — в ироничном ключе, но Владу было интересно. Как-никак, ближе человека к Ренате не было. И поэтому сейчас он уступает право выбрать тему Берту. Сначала он молчит. Не бездействует, правда — пиво хлестать успевает только так. И после того, когда кружка опустела на треть точно, Берт вдруг объявляет: — Я решил, как назову нашу дочь. — Нихуя ты планировщик, — сыплется Влад. Вот выдал так выдал. — А Соня-то в курсе или ты ее не посвятил? Хотя Марбас солидарничал — сына у младшего Дитриха не будет точно. А вот дочь, которая с таким папочкой будет самой настоящей принцессой — сто процентов. Марбас предполагал, что, возможно, даже и не одна, но отмечал, что все зависит от Сони. Зауважал. — Все равно птичья тема — это моя, — продолжает Альберт, будто и не услышав Влада. — Но я хочу, чтобы она… знала вот это все только на словах. — Это он завуалировал дерьмовую историю Дитрихов, очевидно. И Декарабию туда же. — И сначала я хотел Одетту… Типа Одетта Дитрих, красиво же. Но потом подумал, что Одиллия лучше. В России может быть Лией. Красиво. Им-то с Ренатой повезло с более-менее привычными русскому уху именам. Как в Москве учился Кристоф для Берта оставалось загадкой. — Одетта тоже будет, — усмехается Влад. — Если Соня захочет. Старший Дитрих же вальяжно откидывается на спинку стула и пафосно закуривает — вообще-то прямо неподалеку стоит табличка с перечеркнутой красным сигаретой, но в рот Кристоф все это ебал. Они на улице? На улице. Вот и всё. Сам он не спешит делиться с парнями своими задумками, хотя они у него были. Но Кристоф просто… Не из тех, кто любит обсуждать все эти сопли-слюни и розовые бантики. Он сам вместе со всеми уверен, что у него будет сын, и имя тоже выбрал, не собираясь даже принимать возражений. В конце концов, мелкому Дитриху имя необходимо немецкое, а у него в этой области познания явно обширнее. — Мы с вами что — наши девы? — смеется по итогу он. — Беседа слишком в их стиле. Жесть ему нравилось обсуждать больше. Или умничать. Так Кристоф, можно сказать, оборонялся. Да, даже если на него не нападали. Просто детская привычка держать двери плотно закрытыми и запертыми на все замки. И лично он не видел ничего такого даже в историях, где жертвами становились дети. Как считал он — мир жесток. Таким был, такой есть и будет. И избегать каких-то тем, игнорируя их существование… От этого они никуда не денутся. Не выйдет просто закрыть глаза. Не выйдет зажмуриться, спрятаться под кровать и так далее. Воспитание Вальтера, да?.. — Давайте, господа, пейте, — подначивает он, взмахивая рукой с дымящейся сигаретой. — Я не собираюсь обманывать ожидания дам и приходить домой трезвым. — Не делай вид, что у тебя нет сердца! — внезапно возмущается Берт. По его мнению, очень страшно. На деле — как-то вот так и ругаются котята, особенно когда только начинают учиться рычать. — Весь такой серьезный, ничем тебя не проймешь… Да хуйня это все, я считаю. Потому что се-ердце-то, оно у тебя есть… — Я-то пью, — усмехается Влад. — А кто-то — жрет. В принципе, это было даже предсказуемо, ведь пока Влад и Кристоф обсуждали всякую жесть, Берт, который умирал от самого факта, что они так спокойно рассуждают о подобном, пил. И пил много. И с его комплекцией, а еще при условии того, что они ничего не ели, и вряд ли Берт закидывался чем-то до этого, ожидаемо было, что он поплыл даже просто с пива. — Я не жру, — продолжает младший Дитрих едва ли не оскорбленно. — Я просто хочу сказать, что он прикидывается, что он весь в нашего отца. Потом еще сам уплывет с того, что у них ребенок родился. А все почему? — Удиви, — смеется Влад, входя во вкус. Естественно, потом он этот приступ сентиментальности Берту еще припомнит. Да и не только он, ведь следующим пьяный цыпленок выдает: — Потому что у него сердце большое. Даже если он это отрицает. И… люблю я тебя, все равно. Придурок. И вздыхает, заключая: — Извини. Не пристаю. Но я просто… давно хотел сказать, вот. Я выживу после третьей кружки? — Ты не выживешь, если продолжишь тянуть из меня душу, — закатывает глаза Кристоф. — И пиво здесь будет вот вообще не причем. Потому что, видимо, некоторые стали забываться, решив, что он из цепного пса превратился в диванного пёсика. Да, может, на цепи он уже не сидит, но сути своей от этого не менял и по-прежнему раздражался, когда на него пытались нацепить бант вместо ошейника с шипами. — Сделаю тебе скидку на то, что ты накидался, — продолжает старший Дитрих. — Я больше не пытаюсь быть как отец. Но настоящий я — тоже не плюшевый медвежонок. Прошу об этом не забывать. И добивает и свою кружку буквально в пару глотков, с гулким стуком ставя это на стол. — Еще по одной и к девчонкам? — Душнила, — ворчит в ответ Берт, которому алкоголь явно развязывал язык. Ну не мог смолчать, даром что минуту назад еще пытался извиняться. — Но я тебе тоже сделаю скидку на то, что у тебя все впервые. И тоже заказывает еще одну кружку. А тихонько сыплющийся от смеха Череватый не признается ни за что, что Марбас выдал, что Кристоф такой душный, потому что очень любит печи. *** Возвращаются горе-пьяницы домой после полуночи — как раз на финальных титрах фильма. Вваливаются в гостиную Кристоф и Влад, конечно же, держа под руки вдрызг пьяного Берта. Соня тут же тяжело вздыхает, качает головой и поднимается на ноги, чтобы помочь усадить его на диван. А Кристоф, освободившийся от ноши в лице младшего брата, с усмешкой оглядывает стол, на котором красовались две пустые бутылки ликера и просто гора упаковок из-под еды. — Вы тут тоже хорошо провели время, я смотрю? Ведь что он, что Череватый, чувствовали себя максимум расслабленными после выпитого пива, а девчонки, хоть и прикончили весь ликер Марии, выглядели все равно гораздо трезвее. Хотя, конечно, съесть столько еды… — Ага, я закошмарила всех клоуном-убийцей, — отзывается Рената и тоже поднимается на ноги, попутно выключая телевизор, чтобы подойти к Владу и повиснуть у него на шее, угрожающе шепча: — Что по сисястым официанткам? — Нападали, как могли, но я отбился, — смеется Влад, звонко целуя ее в губы. Мог бы, по заветам Кристофа, припиздеть про то, что легендарные сисястые официантки с ним даже одним воздухом не дышали, но врать своей госпоже Череватый не хотел. — Но когда мы отвлеклись, одна хотела трахнуть Берта. А ведь они просто отпустили его в туалет, и все хищницы сразу слетелись. Корсеты затянули потуже, грудь сделали повыше… Влад, благодаря Марбасу, вовремя понял, что младшего Дитриха надо спасать. — Эй! — протестующе бухтит Альберт с дивана. — Не позорь меня! — Он заплакал и страдал, что хочет обратно к Соне, — с потрохами сдает его Влад, пока Берт успевает ворчать что-то на убийственной смеси русского и немецкого. А злосчастные сисястые официантки остались сегодня ни с чем. Влад готов был поклясться, что когда он тащил Берта к Кристофу, его ненавидели. Такая жертва пропала. — Я пиздец как соскучился, — продолжает Влад уже для Ренаты лично, снова ее целуя. А пока она едва не мурлычет сквозь поцелуй, до предела довольная его ласками, Кристоф вновь закатывает глаза — ему и экстрасенсом быть не надо, чтобы понимать, к чему это идет. Несомненно, к горизонтальному положению и очередной ночи, полной стонов его сестры. Но сейчас ему тяжело даже на них ворчать, поэтому он, переступив через какие-то очередные коробочки из-под еды, и сам плюхается на диван, закидывая руку на спинку позади Евы. — Ну что, моя сестра сильно тебя мучила? — с усмешкой интересуется у нее старший Дитрих. — Эй, — протестует Рената, лишь на мгновение отлепившись от Влада, но не отпуская его шеи. — Я искренне пыталась подбить всех на настоящий девичник! — Я, видимо, уже старушка, — смеется Соня, позволяя Берту едва не растечься по себе и перебирая его волосы. Очень живо представила себе картину, как ее парень плачет, просясь к ней, пока на него нападают немки с повышенным либидо. — Все, чего я ищу, это мир и покой… — Да вообще пиздец, — по-семейному закатывает глаза Рената. — Так, вы собирались в спальню, я полагаю? — усмехается Кристоф. — Так и идите в спальню. — С радостью, — парирует его сестра. — Я просто жду, когда меня туда отнесут. Влад реагирует не сразу — сначала смотрит на Ренату с самой наигранной озадаченностью, потирает подбородок, как делал раньше, когда общался с Марбасом. Потом его как будто бы озаряет, и он все-таки поднимает свою госпожу на руки, делая это, несмотря на все выпитое, легко и непринужденно. И только тогда смеется, успевая снова ее поцеловать и бросив: — Пиздец. Ты специально решила меня опередить, да? Вообще-то, хоть и намек был адски тонкий, Влад собирался сделать это изначально. Настроение было одновременно и игривым, и срочно требующим нежности, поэтому… О да. Нервная система Кристофа, кажется, сегодня не выдержит, потому что в своей любви Череватый буквально утопал. — Заметь, не мы первые завели об этом разговор, — невозмутимо бросает Влад Кристофу. — Жду от вас всех самых оригинальных проклятий утром. И скрывается в коридоре вместе с Ренатой на руках. Провожая их с невольной улыбкой, Ева наконец запоздало отвечает на вопрос Кристофа: — Наверное, это я скорее всех замучила. — И вздыхает, уткнувшись носом ему в плечо. — Пошли тоже? — Забери этого душнилу, — внезапно вклинивается Берт даже почти связно. — Он обещал, что меня прибьет. — Я обещал это не просто так, — напоминает старший Дитрих. — А с определенным условием. Если ты будешь меня переиначивать. Сам поднимается с дивана, утаскивая за собой и Еву, и просто не может удержаться от открытого передразнивания: — «Сам ещё уплывет», «у него большое сердце», — кривится Кристоф, меняя тон голоса. — Тьфу, бля. У него, действительно, работал характер именно так. Если кто-то пытался доказать ему, что он весь такой «ми-ми-ми», но сразу в противодействие включалось желание показать все свои темные черты и больше не делать ничего хорошего. Нашли, с кого умиляться. Кристоф и не видел себя хуже, чем он есть — он просто был объективен. Хорошие черты есть у всех. Ровно как и плохие. Вот и сейчас он скорее уводит Христову в свою спальню, пока младшему брату снова не пришло в голову с ним спорить. Так реально поссориться могут. Уже в комнате он устало снимает очередной пиджак из коллекции от Hugo Boss и, бросив его на спинку стула, оборачивается к Еве, чтобы притянуть ее к себе. Хотелось срочно сменить тему. — Ну что, ты как себя чувствуешь? — интересуется он, приглаживая ее волнистые волосы. — Готова завтра возвращаться домой, м? — Это был самый неловкий вечер за всю мою жизнь, если честно, — тихо смеется Ева, прижавшись щекой к его груди. Вот сейчас она действительно прочувствовала, как сильно соскучилась. — Мне захотелось сбежать буквально сразу после того, как вы ушли. Кажется, я ужасный собеседник. Или ей просто было непривычно? После долгих лет буквально затворничества вот так сидеть с девочками, обсуждать разные глупости. Вообще иметь подруг. Но Ева все равно была благодарна, что даже несмотря на то, что она отмалчивалась почти весь девичник и не знала, о чем говорить, Рената и Соня от нее не отвернулись. Она еще научится. И наберется опыта. И еще будет щебетать активнее всех, да. Это же ведь… не последний их девичник? Особенно при условии, что им… суждено будет породниться, да? Одна мысль об этом заставляет снова покраснеть, и Ева чуть спешно продолжает: — Особенно было неловко, когда Рената перешла к теме пикантных историй. Это было странно, честно. Особенно при условии, что ей рассказать было нечего совсем. Но об этом Ева не говорит, хотя готова была поклясться, что Кристоф и так все поймет. Вместо этого она ластится к нему, как кошка, тоже перескакивая на другую тему: — Если честно, не хочу уезжать. Но день рождения Филарета… Да и тем более, не думаю, что это последняя поездка, да? — И даже позволяет себе лукаво поинтересоваться: — Даже не поцелуешь? Ну… хочется же. — А что тебе мешает поцеловать меня самой? — ухмыляется Кристоф. — Равноправие, все дела… Смеется и, пока ей не пришло в голову в очередной раз обидеться на его вредный и скверный характер, капитулирует и целует ее первый. В нем все еще были живы загоны на тему их первого раза, поэтому всякий раз, когда они ее касались, он увиливал, но… Сейчас вроде все стало лучше, верно? И раз Ева сама подняла вопрос «пикантных историй»… Его руки медленно скользят по ее плечам, по ткани платья к спине, чтобы в итоге остановиться на лопатках. — Ну что? — выдыхает он. — Будем тогда пополнять твой запас подобных историй, чтобы потом было, что рассказать моей сестре, м? А в прошлый раз ткань трещала по швам. На самом деле, да, определенные тревоги еще были — слишком быстро все произошло тогда, но Ева гонит их прочь, позволяя взять верх и элементарному любопытству, и… желанию. Потому что хотелось, правда. Потому что, в конце концов, с моральной точки зрения ей уже нечего было терять. Она уже носит его ребенка, и по факту… она имеет полное право узнать, как может быть… по-другому. Напророчествовали сегодняшними разговорами, получается. И пока с одной стороны в Еве буквально вопит интерес, смешанный с еще неосознанным в полной мере желанием, другая ее сторона, привыкшая к боли и унижению, решает, что… Даже если будет плохо, то стоит потерпеть, да? Не может же все так продолжаться дальше вечность… Да что она опять несет? — Только ради Ренаты, — соглашается Ева самым серьезным тоном. Но тут же расплывается во все той же лукавой улыбке, невинно интересуясь: — Что? С кем поведешься, от того и наберешься. Я тоже умею шутить. Но ее главное качество — это, все-таки, вера. Теперь, как оказалось, в одного конкретного человека. Несмотря ни на что. И сейчас Ева сама тянется, чтобы Кристофа поцеловать, и даже сама берется за пуговицы его рубашки. Тревожнице внутри пора бы заткнуться. — Только не набирайся сильно, — усмехается он. — Ты мне нравишься такой, какая ты есть. Не хочу трахать свою копию. Кристоф сказал это специально. Все ради того, чтобы Ева покраснела… вот так. И у него была заготовлена и добивающая реплика, с которой он и сам наклоняется к ее губам: — Хочу трахать именно тебя. Ведь вопреки домыслам, с «плохими девочками» Дитрих всегда водился лишь потому, что они доступные. Потому, что они никогда не требовали от него… Буквально ничего. Иногда — деньги, но Кристоф спокойно разбрасывался любыми суммами. А вот чтобы влюбиться… Он всегда понимал, опасался, но понимал, что по-настоящему привлечь его могла бы лишь невинная душа. Как демона какого-то. И сейчас он покорно дожидается, пока она дрожащими пальцами закончит со всеми пуговицами, и сам снимает рубашку. На удивление, даже не вешает ее привычно педантично, а просто небрежно бросает на все тот же стул, чтобы тут же вновь двинуться к Христовой. Он наклоняется к ней, но не целует — нет, он медленно проводит языком по ее верхней губе, а затем и по нижней. Ему хочется, чтобы в этот раз все было иначе. Чтобы Ева познала, что это — плотское удовольствие. И его руки скользят к ее спине, чтобы потянуть собачку молнии вниз. Платье падает ее ногам, и Кристоф чуть отстраняется, чтобы ее оглядеть. — Ты сказала, что хорошо запомнила песню, — продолжает он, усмехаясь одним уголком губ, а зеленые глаза-то прям горят. — Diamant. Точно прекрасна, как бриллиант. Вообще, еще секунду назад Ева хотела, совершенно ужасно по ее мнению, пошутить о том, что так или иначе ему придется… м-м-м, иметь дело со своей полной копией, потому что их ребенка никто не отменял, и это точно была бы самая отвратительная вещь, что сорвалась бы с ее рта за всю жизнь… Но Кристофу всего одной фразой удалось заставить забыть Еву, как вообще в принципе разговаривать. Она перешагивает через оставшееся на полу платье, чтобы снова прижаться к Кристофу. Справедливости ради, у нее все еще было весьма поверхностное представление о том, что делать, но… хотелось его… касаться. И у нее все внутри трепещет, когда Ева скользит ладонями по его плечам — боже, как за столько времени она могла только сейчас вдуматься, какие они широкие? — и спине, едва-едва царапая кожу ногтями. — Ты меня смущаешь, — выдыхает Ева еле слышно, мазнув губами по линии его челюсти. — Знаешь, да? Естественно, знает. И продолжит это делать с утроенной силой. Но Ева, пожалуй, не так уж и сильно против… Потому что каждое его слово заставляло тех самых бабочек в животе трепетать. Или нет, не бабочек. Кристофу не подходит. Летучие мыши, может быть?.. А потом она и вовсе тянется губами к его шее, мягко-мягко целуя кожу. И в итоге Ева еще больше дрожит и от того, что делает, и от осознания, что… такую ее сторону не увидит никто, кроме Кристофа. Только с ним она позволяла себе быть более смелой и раскованной, хотя волновалась страшно, да… А от любимого жеста удержаться не смогла. И на контрасте с мягким прикосновением губ все-таки сомкнула зубы, оставляя легкий укус на его шее. — Ой, — протягивает Ева. — А можно я даже не буду врать, что мне стыдно? — Ну началось, — шутливо закатывает глаза Кристоф. — На правах страшнющего фрица устанавливаю правило: я кусаться могу. Меня — нельзя. И смеется, слушая ее ворчание. Даже и не подозревает, что буквально этим же вечером она жаловалась его сестре и Соне, что он не дает себя кусать. Изверг во плоти. И так и смеясь, Дитрих подталкивает Христову к постели, заваливает ее на педантично застеленное покрывало и сам нависает сверху. Тогда так же нависал, и на мгновение эта мысль заставляет неприятно вздрогнуть, но Кристоф быстро ее гонит — теперь все будет иначе. Определенно. И вот теперь он принимается неспешно избавлять Еву от белья. У нее даже оно выглядит так невинно, хлопковое, нежное на ощупь, с классическими маленькими бантиками по центру — и на лифе, и на трусах. Кристоф отводит в сторону сначала одну лямку, затем другую, не забывая тут же оставлять мягкие поцелуи на их местах — на бархатистой коже, на которой остались от этих бретелек следы. А его руки скользят под ее спину, заставляя ее слегка выгнуться, чтобы нашарить застежку и легким движением ее расстегнуть. Снимает бюстгальтер он неторопливо, бережно, словно боясь неловким движением напугать или снова сделать больно. И теперь он, ласково, а не как тогда, сжимая одну грудь рукой, припадает губами к соску другой. Знает, что Христова прежде с такими ощущениями не сталкивалась, и потому намеренно обводит ареолу языком почти невесомо, чтобы даже немного щекотно было. А затем, обхватив губами сосок целиком, слегка его втягивает, отпуская с воистину пошлым причмокиванием. С губ Евы срывается то ли писк, то ли всхлип, то ли стон. Она сама не могла толком объяснить, что за звук вырвался из ее рта, но это было… слишком. Как будто всю чувствительность в ней выкрутили на максимум. А может, роль играло то, что это был Кристоф. Кристоф, который в этот момент поднимает на нее такой взгляд, что внизу живота стало чересчур жарко. Рефлекторно хотелось сдвинуть ноги, но она не могла сделать этого из-за устроившегося между ними Дитриха. — Сумасшедший, — на выдохе повторяет Ева свое традиционное. Ей, оказывается, не так много и надо, чтобы позабыть даже об остатках тревог из-за неловкости, о чисто машинальных переживаниях, что снова может быть больно. Было бы еще замечательнее, если бы кое-кто перестал быть «страшнющим фрицем», но… ладно. Она умеет ждать. И, вроде как, добиваться своего. А вот остановить Еву от того, чтобы она, лукаво закусив губу, растрепала ему волосы, Кристоф уже не успел. А она была собой страшно довольна. — Так, — смеется он. — Такими темпами я тебя в следующий раз свяжу. Но сейчас останавливаться Дитрих не намерен. Он медленно сползает ниже, продолжая намеренно смущать ее тем, что ведет языком от ложбинки меж грудей до самого пупка, одновременно подцепляя пальцами последний элемент белья. Чтобы снять его, приходится на мгновение отстраниться, и тут же схватиться за колени Евы, не позволяя их свести. В прошлый раз он не дал ей испытать ни намека на удовольствие вполне намеренно — был слишком зол. А сейчас хотелось, чтобы она наконец узнала, что все может быть иначе. И потому Кристоф аккуратно касается клитора, обводит его пальцами, собирая уже обильно собравшуюся влагу, и сам опускается ниже. — Посмотрите на нее, — усмехается он, специально акцентируя внимание на ее смущении. — Пищит вся такая невинная, а сама течет, как Ниагара. И он упивается тем, как краснеет ее лицо пару мгновений, лишь играясь с ее лоном самыми кончиками пальцев, а потом, не разрывая зрительного контакта, мягко касается чувствительного бугорка языком. Голову Ева все-таки поднимает. Сначала — бесцельно пялится в потолок, не видя его, а потом просто прячет лицо в ладонях. Щеки горят, но еще сильнее горит все между ног, там, где сейчас ее касается язык Кристофа. Боже. Невнятный скулеж превращается в полноценный стон, и она теряется пуще прежнего от того, что вообще может… такие звуки издавать. Это… слишком хорошо. Так хорошо, что кажется неправильным. Рефлекторно ей хочется от него отползти, потому что все это чересчур, и вместе с тем Ева сама не замечает, что движется ему навстречу. И потом ей будет ужасно стыдно от того, как она металась по кровати, отчаянно нуждающаяся, пугающаяся новых ощущений, но при этом сходящая с ума от того, как это хорошо. Слишком одурманенная, Ева даже упускает момент, когда в ней оказываются и пальцы. Ощущение растяжения и наполненности сначала чуть неприятное, но она быстро забывает о дискомфорте. Прикосновения языка и губ, движение пальцев… Про Ниагару-то совсем не преувеличил. Было жарко. Мысли спутались во что-то совершенно бессвязное, она плохо соображала, что стонет, уже и не скрываясь, а узел внизу живота ощущался все ярче. Удовольствие достигало своего пика, и Ева судорожно залепетала: — Стой, ты… стой, сумасшедший… Я… А вместе с тем ей слишком очевидно не хотелось, чтобы он останавливался. Он мог бы, как обычно, сыронизировать, но оторваться от нее сейчас было натуральным преступлением, а Кристоф Дитрих — законопослушный немецкий гражданин. На родной земле не стал бы вести себя плохо, верно? И потому он доводит свое дело до конца, удерживая Еву свободной рукой за бедро, чтобы не так сильно металась. Ее сладкие стоны, оказывается, могут быть такой музыкой для его ушей… А когда она вскрикивает, слишком отдаваясь накатившей волне удовольствия, а ее мышцы сокращаются, сжимаясь вокруг его пальцев… Кристоф натурально дуреет. Он хрипло смеется, когда вновь наползает на нее сверху, по одному ее разомлевшему телу и расфокусированному взгляну понимая — своего добился. И теперь он мягко касается губами ее скулы, сообщая: — На сегодня экспериментов хватит. Будем вводить тебя в мир настоящего секса постепенно, diamant. *** А в это же время Рената и Влад тоже не теряли драгоценные часы зря. Едва он принёс ее в спальню, бережно уронив на кровать, она вывернулась из его рук, ловко вскочив на ноги, чтобы игриво отбежать в сторону. Настроение было крайне шаловливое. — Нет-нет-нет, погоди, — почти хихикает Дитрих. — Отбивался, говоришь, от официанток как мог, да? Нет, она не ревновала всерьез, но дразниться, разыгрывая из себя стереотипную девушку из кошачьих мемов в «тик-токе», было приятно. Потому Рената, глядя четко Владу в глаза, тянет свое узкое платье, которое так и не успела переодеть с самой прогулки, вверх, обнажая приготовленный для него ещё с самого утра сюрприз — чулки с подтяжками, крепящимися к поясу на узкой талии. — Нет, если тебя больше возбуждают бабищи в дирндлях, я могу больше так не одеваться… — надувает губки она. Надо сказать, что поднять взгляд от этих блядских чулков на ее глаза еще никогда не было таким испытанием для Влада. Марбас присвистывает, как заядлый сутенер в какой-нибудь стереотипной порнухе, и немедленно уточняет, что именно в «немецком жестком пореве, которым вы сейчас и займетесь». Череватый и не собирался сопротивляться. — Это ебанный пиздец, знаешь? — начинает Влад как бы между делом, медленно-медленно подбираясь ближе. А глаза-то темнее, чем обычно, от желания; Марбас напрашивается тоже поучаствовать, но Череватый отмахивается — не сейчас. — Вот стоят они, блять, в этих твоих хуевинах, а сиськи аж на глаза лезут. И я не спорю, что они у них есть. Знаешь, ну просто вот как факт. И между ними остается совсем маленькое расстояние. У Ренаты за спиной остается стена, и иронично, что ни в один из своих забегов у стены они еще не трахались. Досадное упущение. — А у меня мыслей нет даже просто посмотреть. Или чего-то типа «А-а-а, бабы, прячьте сиськи, меня моя дома отхуярит!». Потому что, ну… это просто бабищи. Просто с сиськами. Зачем мне какая-то бабища, когда есть самая настоящая госпожа? И наконец он вжимает ее спиной в стену, и сам прижимается так близко, что Рената могла бы прекрасно почувствовать, что у него уже стоит так, что аж прямо нехорошо. — Реально думаешь, что я вообще могу кого-нибудь, кроме тебя, так захотеть? Да и просто захотеть, — продолжает Влад деланно оскорбленно, буквально выдыхая ей в губы. Но не целует. Тоже дразнится, чуть-чуть. — Бросила бы меня, так пришлось бы целибат принять и в монахи уйти… — Вы посмотрите на него, как красиво заливает, — самым томным голосом воркует Рената, улыбаясь. Конечно, все это не всерьез, она не ревнует в данный конкретный момент, но эта игра ей нравится. Быть прижатой им к стене, но изображать униженную и оскорбленную. Кто бы мог подумать, что Ренату Дитрих может возбуждать мысль о наказании, подчинении и мужском доминировании? Хотя, наверное, об этом стоило задуматься ещё тогда, когда она позволила Владу взять себя, стоя на четвереньках, пока наполовину захвативший контроль Марбас накручивал на кулак ее волосы… Или когда она раз за разом опускалась на колени, прося кончить себе же в рот… Или, в принципе, куда угодно. Главное, чтобы не в другую женщину. И сейчас она не выдерживает первой. Скользит ладонями по плечам Череватого, приближаясь для того, чтобы очертить кончиком языка змей на его шее, мягко-мягко двинуться к кадыку, обводя и его, а затем и к собственному оставленному ранее засосу. Сама же выглядит, откровенно говоря, крайне блядски. Лифа, как всегда нет, а бархатный пояс, что подтяжками удерживал красные чулки, выглядел просто вопиюще. Знает же, что красный — их с Владом любимый цвет. Один на двоих. Сигнатурный, можно сказать. И просто от ощущения, как он прижимается к ней уже стоящим членом, от понимания, что этот абсолютно невероятный мужчина может иметь ее как угодно и когда угодно, а она еще вечность будет умолять и добавке, у самой уже топорщатся соски, пирсинг в правом приятно холодит кожу и игриво поблескивает на свету, а нижнее белье промокает насквозь. — О-о-о, я бы попросил. — А голос Влада звучит совсем хрипло от слишком очевидного желания. — Заливает тут только один. — Намек на знатного пиздабола Декарабию. — Я всегда только факты говорю. А знаешь, что факт сейчас? Он заставляет Ренату подняться, чтобы обвить длиннющими ногами его бедра. Его госпожа — высокая, и хотя разница у них была, для почти двухметрового Влада это песня. Но сейчас, когда их лица на одном уровне, Череватый с таким искренним удовольствием выдыхает очевидное: — То, что я тебя пиздец как хочу. С Ренатой было восхитительно всегда. И быстро, и медленно. И изводя ее бесконечными прелюдиями, и почти сразу входя в ее блядски жаркое тело. И хотя сейчас Влад предпочел бы второе, хочется все-таки… немного подразниться. В месть. — Я возмущен, — продолжает ворковать он. Прелестная поза, надо сказать — у него почти полная свобода действий, потому что Ренату Влад удерживал спокойно, а она — обездвижена. Руки и ноги держатся за него, спина прижата к стене, к ней же она прижата и его телом. И вместе с тем она так маняще открыта. — Я бы никуда не пошел. Мы бы могли провести такой увлекательный вечер вдвоем, а ты-ы-ы… Одна его рука остается на ее шее, удерживая еще и так — знает же, что нравится. Под пальцами бешено бьется ее пульс, и Владу, на самом деле, так трудно держаться. А вторая рука скользит ниже. Задерживается на груди, сжимая ее, на контрасте — едва-едва касается сосков, но здесь не останавливается. Длинные пальцы проходятся по ее мокрому белью, но не задевают клитор. Влад обходит его кругом и расплывается в самой лукавой улыбке, видя, как Рената пытается податься вперед, но не может. И тогда Череватый интересуется почти умильно: — Кажется, это всё-таки я должен обижаться, что от меня прятали такое великолепие весь день, да? — Обидься, — ничуть не возражает Рената, отрывисто выдыхая. — Обидься и накажи за это. Да, сейчас она практически обездвижена, но это все равно не мешает ей ластиться и тереться о него всем телом. Дитрих буквально изнывает, истекает соками и первобытным вожделением, отключающим разум. Впрочем, так происходит всегда, когда рядом находится Влад. И сейчас она намеренно, покрепче ухватившись за его плечи, ерзает, потираясь лоном о его пах. И так чувствует, что стоит у него, как каменный, и, кажется, этим действием Рената сильнее распаляет и дразнит саму себя — с ее губ тотчас срывается нетерпеливый и абсолютно отчаянный, требовательный, но пока приглушенный стон. Не выдерживая напряжения, она хаотично зацеловывает его шею и линию челюсти, то лижет, но покусывает, а потом заходит дальше, чтобы немилосердно прихватить губами мочку уха. Набухшие соски трутся о ткань толстовки Череватого, и все это в совокупности заставляет сознание буквально отлететь. Ренате хочется вопить мартовской кошкой, лишь бы он как можно скорее трахнул ее самым развратным образом. Так, чтобы даже ползать не могла. Так, чтобы в очередной раз голос сорвать. Перехватив его шею одной рукой, она демонстративно облизывает пальцы второй, чтобы тут же запустить ее ему в штаны. На вису это делать не слишком удобно, тело буквально сводит от напряжения, но вся она сейчас — сплошной импульс. И ей слишком хочется довести Влада до такого исступления. Мокрыми пальцами она наощупь обводит головку члена, проникая сразу и под белье, и когда ее победитель то ли шипит, то ли низко рычит практически ей в губы, она тут же ловит этот прекрасный звук поцелуем. Пошлым и развязным. Услада для ее ушей. — Я хочу, чтобы ты трахал меня день и ночь, — жарко шепчет она, и в русскую речь внезапно даже врывается хлесткий немецкий акцент. — Чтобы дрючил в любой позе, в какой захочешь. Хочу лежать у тебя в ногах, обконченная и счастливая. Сам же говорил про немецкую порнуху ещё на самом первом готзале. А Рената отлично запомнила. — Дрючил, — со смешком повторяет Влад. Не посыпаться окончательно стоило ему ничуть не меньших усилий, чем перед этим перестать пялиться на ее чулки. — Ты где таких выражений набралась? И это у него еще оставались вопросы про то, чтобы валяться у него в ногах в его же сперме. Вторая часть фразы, про счастливую, еще устроила, а вот первая… Даже Марбас гиеной уссывается — Влад решил, что нашел новое любимое выражение для них на ближайшую вечность. — Дрючил, — продолжает смеяться он, когда предательски непослушными пальцами расстегивает ремень и ширинку. — Нихуя подобного, родная. Дрючить — это вот… твоих несчастных сисястых бабищ можно. Да простят его сисястые официантки. Там уже икается, наверное, бедным. Всем разом. По всей Германии. — С госпожой надо по-другому. — И в этот момент Влад пиздец как плохо осознает, что несет. А менее искренним от этого не становится. В этот раз он не церемонится — и сам, собственно, почти одет, только трусы спускает, и ее только в сторону сдвигает, чтобы почти сразу толкнуться внутрь, заполняя собой, выбивая новый стон. Есть что-то восхитительно порочное в том, что на ней все еще эта красная красота. Кристоф его проклянет. Лично. А Влад будет только счастлив. — Госпожу нельзя дрючить, — воркует Влад, касаясь губами ее шеи, чтобы под ними расцвел темный засос. — Госпожу надо любить. Даже если он всерьез настроен трахнуть ее у стены так, чтобы стоять не могла. Вообще-то Рената могла бы и поворчать, мол, ну, да, нахваталась — вообще-то она раньше была в большой рэперской тусовке, а там и не так выражаются, да и Влад сейчас сам виноват в том, что вечно распаляет ее до такого состояния, что хочется нести абсолютно пошляцкую чепуху, но… Оттого, как сейчас он в ней толкается, из головы выбиваются все мысли. — А что, в задрюченном состоянии уже любить нельзя? — все равно гнёт свою линию Дитрих, подаваясь навстречу, насколько это возможно в их положении. Шепчет сбивчиво, пытаясь хоть как-то продавить слова сквозь бесконечные стоны. — Ты привыкай, привыкай… И к моим развратным просьбам, и… И вместо того, чтобы предложение закончить, сама кусает Череватого за нижнюю губу, специально поднадавливая зубами — не до крови, но для контраста ощущений. — Я буду говорить о таком часто, — ухмыляется она. А если Влад, и правда, намерен остаться с ней на всю жизнь… Ему придется банально смириться, что ее норма — приступы меланхолии, что подпитывает жгучее чувство вины и болезненная ностальгия, сменяющиеся желанием, чтобы ее отодрали так, чтобы, действительно, могла только лежать и беспомощно пищать как котенок. Потому что это — на самом деле высший уровень ее доверия. Две совершенно полярных ее стороны, которые дано увидеть далеко не каждому — первым и единственным до Влада был Тимофей, кто мог лицезреть ее как и плачущую, так и умоляющую о самых табуированных и для кого-то унизительных непристойностях. А с Череватым Рената отныне срывала голос всегда — то в поле ее проораться отвезет, то оттрахает до исступления… И именно в такие моменты с ним она максимально открыта душой. Обнажена во всех смыслах. — Будет она, блять, говорит, — хищно скалится Влад, когда с новым толчком входит в нее особенно глубоко. — Пиздеж, госпожа. Не будешь ты говорить. Максимум — хрипеть. В одежде пиздец как жарко, но все, о чем может думать Влад — Рената. Рената, стоны которой с каждым новым толчком превращались едва не во вскрики. Кристоф его точно проклянет. Владу, впрочем, уже поебать. — Задрюченные не разговаривают, — хрипло смеется он, накрывая ее губы жадным поцелуем. Он-то постарается. *** А вот у Сони получается практически перетащить Берта на себе в его комнату лишь спустя час после того, как ушли его брат и сестра со своими половинками — пока младший Дитрих дрых у ее на коленях, Егорова успела познать тысячу и одну ноту, которую вообще можно взять с помощью стонов. Причем она так и не поняла точно, но предполагала, что в этот раз забег устроили обе пары. А Берта удалось растолкать лишь тогда, когда у нее уже уши отвяли… — Горе ты мое, это пиздец, — ворчит она, усаживая его на кровать. — Ты хоть сам осознаешь, на что меня обрек? И в подтверждение специально затихает на мгновение, подминая палец в воздух, чтобы Дитрих точно услышал… Очередной сладострастный вскрик за стеной. — Вот, — хмыкает Соня. — Как мне теперь с этим жить? На самом деле, то, что он успел немного проспаться, Берта спасло. И хотя голова все еще была немного тяжелая, осознание реальности вернулось, как и способность относительно трезво мыслить. Например, уже по одним стонам он прекрасно осознал, что Ренате там страсть как весело. Буквально. А еще с недавних пор Берт начал неплохо чувствовать и Еву — как-никак, теперь, благодаря племяннику, у них настройка на одни и те же вибрации; потому и без таких громких стонов Дитрих мог бы сказать, что Кристоф там тоже… веселится. Нет, при условии всего, что было за последнее время у старших, это хорошо, но… — Ебыри-террористы, — ворчит Альберт, качая головой. Но потом он поднимает взгляд на Соню, и… В сущности, а они чем хуже, блять? Не то что бы в вопросах отношений Берт всерьез собирался соревноваться в чем-то со старшими братом и сестрой, да и вообще считал, что это не та сфера, где можно чем-то мериться, но… У них давно ничего не было. А сегодня последний день Кельна. Последний день их незапланированного отпуска, прежде чем ебучая «Битва сильнейших» снова заберет у Берта Соню на испытание. А еще он успел всякого нахвататься и начитаться. И от одной только мысли осознанности во взгляде становится больше. Хотя это не мешает Берту все равно ляпнуть: — Я слил придуркам, как хотел бы назвать нашу дочь. Кристоф поэтому раздушнился. А сам, как будто бы вообще случайно, притягивает все еще стоящую Соню к себе, расплываясь в лисьей улыбке, которую часто можно было увидеть у Ренаты — хоть что-то общее у них еще осталось. И, не дожидаясь ответа, Берт ее целует, одной рукой обнимая за талию, а второй сжимая ягодицу. И хотя он все равно чуть покраснел, ластиться это никак не помешало. Вот только Егорова его настроения не разделяет. Она мягко отстраняется, убирая руки Берта, и отходит к окну. Здесь такой же вид, как и в гостиной — за крышами домов торчат шпили Кельнского собора, где ещё вчера они целовались на крыше, и где… Он хочет взять ее в жены. Для Сони даже это было слишком. Не сам факт брака, а скоротечность событий. И она чувствовала, что буквально передавливает себя, всю свою суть, когда… С этим планом соглашается. — Берт, — устало выдыхается она, так и глядя на ночной Кельн. — Мы вместе сколько? Месяц? Слушай, планы это чудесно, это прекрасно, и я тебе говорила, что я с радостью стану твоей женой, но… Потом. И говорить сейчас о дочери… Для меня это немного слишком. Я уже говорила, что для меня это всё тревожно, что мне некомфортно, но ты меня не услышал. Она не хочет его обижать. Не хочет расстраивать. Но и не понимает, как можно молчать, если не чувствуешь себя… правильно. А Соня не чувствовала. «Ты меня не услышал». Фразы страшнее, чем такое завуалированное обвинение, для тревожного Берта представить было сложно. И это не ради красного словца или оправдания того, почему он любой конфликт, даже самый мало-мальский, склонен был воспринимать как абсолютную катастрофу — реальный диагноз. Берт, после появления Декарабии, мечта любого психиатра. И сейчас у него вся краска от лица отливает. Берт поднимается на ноги, но едва не падает просто потому, что встал. И такой ледяной холодок по спине пробегает от одного ее тона, от слов, что она говорит… «Я говорил», — змеей шелестит Декарабия в его голове. Да, говорил. Говорил, что рано или поздно он Соне надоест, что он ее доведет, потому что любви он недостоин. Берт теряется. — Но ведь… но ведь… — совсем жалко начинает он. Берт никогда не умел спорить. Не умел отстаивать свою позицию. Его максимум — поддакивать Ренате, как обычно было в готзалах. — Я не понимаю… Разве в любви мы должны отсчитывать какие-то дни? Через год можно думать про свадьбу, через два — про детей… Он же правда даже не задумывался о том, сколько времени прошло. Да и зачем? Ему просто было хорошо. Он был счастлив. Но Соня с ним, получается, нет, и это пробуждает внутри главный кошмар Берта. Вину. Как говорила Ева — величайшую вину. — Я же не говорю о том, что мы прямо сейчас пойдем жениться или делать детей… — продолжает Дитрих. За спиной Сони мечется — и хочет подойти, и боится. Впервые. — Но разве не логично… с человеком, которого любишь… хотеть большего? Сонь, я не понимаю… И наконец она оборачивается. — Да даже про любовь, — продолжает свою мысль Егорова на выдохе. — Ну какая истинная любовь через месяц? Влюбленность, страсть — всё это я понять могу, но не такое громкое чувство, как любовь. Я все понимаю, ты можешь путать понятия из-за неопытности, но… Так не бывает. Соня видит, что он бледнеет. Видит, что у него трясутся губы. И больше всего ей хочется сейчас Берта обнять, успокоить, утешить, но… Черт возьми, она так хочет, чтобы он ее услышал и понял. Она — опытная взрослая женщина, для которой подобный темп развития событий — буквально давление. Может, ликер просто и ей развязал язык. Она-то даже не дремала. Тихонько допивала оставшееся в своем бокале, пока Дитрих спал. И сейчас, чувствуя себя самым ужасным человеком на земле под его несчастным взглядом, Соня качает головой… И проходит мимо Берта, тихо скрываясь в коридоре. Родители Дитрихов же переживут, если она утащит ещё что-то из бесконечного мини-бара? Она могла сколько угодно поучать его. Показывать, как нужно, какими бы она хотела видеть их отношения. Она опытнее него, взрослее, это факт. И Берт бы покорялся. Покорный, пластичный, он бы… смог заткнуться? Он бы смог замолчать, наверное. Смог бы ради Сони. Ради того, чтобы ей было хорошо, даже если ему от неспособности выразить чувства стало бы тошно. Но ведь… но… Она сказала, что он не может ее именно любить. Ладно. Но то, что Соня говорила ему… Соня ведь тоже говорила о любви. Тоже признавалась. Он это выпросил? Вынудил ее признаться? А на самом деле, все было не так? Соня его… не любит? На кровать Берт буквально падает. Вокруг — абсолютная энергетика секса, чистой любви и счастья. Берт бы сбежал, но не знал, куда. Да и для того, чтобы покинуть квартиру, ему нужно будет пройти мимо Сони. Сони, которая ясно дала понять — она не хочет его видеть. Потому что она его не любит. Вот так. Он слишком торопился. Слишком сильно любил. Он просто… слишком. Чужой везде. Оказывается, и ненужный. Берт часто ощущал себя одиноким. Но сейчас, сворачиваясь клубком на кровати, накрываясь одеялом с головой и закрывая уши, Берт чувствовал себя ничтожеством. Он бы прибежал к Ренате, но у нее Влад. Он бы пришел к Кристофу, но у него Ева и их ребенок. Он бы упал на колени перед Соней, просил бы прощения, но… за что? За то, что ее полюбил? Соня посчитала, что он глупый. Сам в своих чувствах разобраться не может. Но Берт ведь… хотел. И свадьбу, и Одиллию. Почему это… неправильно? Он один. Сейчас — да. А Берт не мог быть один. И щеки уже мокрые, трясло его всего страшно. В голове — ни намека на недавнее опьянение. Протрезвел от ужаса. Зато ведь… Нет. Он не один. — Выключи меня, — лихорадочно шепчет Берт как будто бы в пустоту. — Выключи меня, я… я так не могу… Соня не просто его не любит. Соня ему не верит. Странно, но Декарабия его слышит. Забытье приходит быстро и сразу — беспросветное. Берт выключается, как по щелчку. И в этом странном бреду, мало похожем на полноценный сон, Берт видел далеко не Соню. Черные волосы — как воронье крыло. И глаза — почти черные, но лисьи такие. Хитрые. Улыбка сладкая, а кожа нежная. На ней — россыпь веснушек, и Берт знает, что ему известна каждая. Даже те, что под одеждой скрываются. Он знает и имя. Гелла. Как в «Мастере и Маргарите». Их отца с Воландом часто сравнивали. Ее зовут Гелла. А ему нужно было ее найти.