Все хорошие девочки попадают в ад

Дни до следующих съемок тянутся размеренно — Берт понемногу восстанавливается не без помощи своей девушки, сестры и ее парня. Рената с Владом ударяются в хаотичный шопоголизм, в ходе которого приобретают гигантскую плюшевую рыбину… И, в целом, все идет хорошо. Новостей от родителей нет, Кристоф собирается вот-вот брать билеты до Кельна — так и так выбрал бы первый класс, а учитывая, что потребуется пересадка в Стамбуле из-за нынешней политической ситуации, теперь приходилось пасти возможность выбрать нормальную дату и места. Так незаметно и подползает день нового готзала. В этот раз испытание будет вновь не у Дитрихов и, слава богу, не у Влада (Рената бы этого не пережила), но зато уезжает Ева (есть шанс, что не переживет уже Кристоф). После прошлого выпуска Ольга предсказуемо начала ныть в социальных сетях, что Дитрихи ее безбожно оболгали — возможно, доверчивая аудитория ее и поддержит в этот раз, но Рената уверена, что полное разоблачение фальшивой во всех смыслах ведьмы не за горами. А, тем временем, сама фройляйн сегодня выбирает даже не платье — сражу после съемок они с Череватым, не задерживаясь, планировали поехать гулять, и разбираться с юбкой было бы просто неудобно и холодно. Но все равно Рената выглядит стильно — на ней белый кроп-топ без рукавов, джинсы необычного фасона с высокой посадкой, на ногах — ботильоны с толстым блестящим розовым каблуком, а волосы Дитрих заплела в две длинные косы. Образ проще, чем обычно, но зато не надоедает глазу, в отличие от статичности Якубович, решившей сегодня, что кожаная шляпка, похожая на вантуз, и стрелки в стиле Мэрилина Мэнсона — это отличная идея. И вот Рената откровенно скучающе прижимается щекой к плечу Влада, стоит экстрасенсам занять свои места в готическом зале. Сегодня они присутствуют тут чисто номинально — ради оценок от телезрителей для предыдущей тройки, потому и хотелось свалить еще скорее, чем обычно. Наконец к ним входит Марат Башаров. Как и всегда, ведущий рассыпается в комплиментах в адрес последней тройки, называя Шепсов сильнейшими медиумами страны, а Ольгу — прекрасной ведьмой. Якубович разрывает. Почти сразу она начинает говорить о том, что надеется, что у нее будет балл больше, чем у братьев, ведь это даст ей уверенность в том, что в шоу может победить женщина. И, как ни странно, так и происходит. Александр зарабатывает шесть баллов ровно, удивляя всех присутствующих. Олег, чей балл показывают следом, получает такую же ровную семерку и не скрывает свое недовольство этим. А Ольга же… — Оля, у вас семь и восемь от зрителей! Вы это сделали, браво! — поздравляет ее Башаров. Якубович плачет и радуется, как будто празднует уже победу в самом проекте, и камера потом выцепит то, как Берт демонстративно закатывает глаза. А потом вздрагивает, когда с обратной стороны от Сони в другой его локоть вцепляется Ева. Странно бледная сегодня Христова, собиравшаяся как будто в спешке, еле слышно интересуется: — Это у Оли такие сильные духи?.. И выглядит-то так, как будто ее прямо тут стошнит. Берт ничего не почувствовал, но все равно аккуратно начал придерживать ее за плечи, отмечая себе, что неплохо бы сказать Кристофу, особенно при условии, что Ева сегодня уезжает. А самопровозглашенная звезда сегодняшних съемок не успокаивается, продолжая рассказывать о том, как ей нравится конкуренция с мужчинами, энергией которых она питается. — Приятного аппетита! — немедленно парирует Олег. — Упаси господь, — кривится следом за ним Берт. — Очень феминистично, — усмехается и Рената. — Не считать женщин за конкуренток. — А ты прям феминистка? — фыркает Ольга незамедлительно. — Я просто одинаково считаю достойными соперниками всех, — невозмутимо закатывает глаза старшая из близнецов. — Кроме вас, Ольга. Мое мнение вы уже слышали на прошлых съемках, и оно остается неизменно. — Ты топишь меня лишь потому, что считаешь конкуренткой, как женщину, — продолжает Якубович. И Ренату уже откровенно смешит. — Дорогуша, во-первых, ты только что сама признала, что я могу не считать тебя конкурентноспособным практиком. И во-вторых, у меня все в порядке с самооценкой. Не приписывай мне то, чем страдаешь сама. Семь и восемь она, блять, набрала, а счастья полные трусы. Буквально в прошлом выпуске Дитрихи набрали больше, но никто не выебывался. Аж смешно. И на этой ноте Марат объявляет новую тройку: — А теперь в поединке схлестнутся коллеги по последнему сезону — Евангелина Христова и Максим Левин, а разбавит их компанию наша жрица культа предков — Виктория Райдос! — Ты нормально? — интересуется Берт у Евы так же шепотом. Хороший, на самом деле, вопрос. Утром она проснулась с невероятным желанием поплакать. Внутри все скреблось и неприятно ныло, но она не могла найти адееватной причины этому. Поесть Ева не смогла ни яичницу, ни кашу — все пахло какой-то неприятной затхлостью, поэтому сейчас в желудке не было ничего, кроме воды. И ее все равно тошнило. Так еще и какие-то слишком сильные духи, видимо, Ольги, запах которых распространился на весь Готический зал, заставляли хотеть лезть на стены. Ей было нехорошо, и Ева не имела ни малейшего представления, почему. Но выбора у нее не было. — Сойдет, — откликается Христова, нервно облизывая пересохшие губы. И тогда вдруг просит: — Не говори Кристофу, пожалуйста. Берт поднимает руки в примирительном жесте, как будто у него и в мыслях не было. На деле же — обязательно скажет, потому что состояние Евы ему не нравилось. Но новую тройку все-таки забирают администраторы. Некоторые экстрасенсы задерживаются в готзале — Влад зацепляется языками с Александром, внезапно признавая, что считает, что старший Шепс в турнирной таблице должен быть выше, и не поймешь, искренне он или нет. Берт задерживается с Соней, обсуждая свой спор с Ольгой, и получается, что в гримерку Рената направляется одна. Слишком не терпелось покинуть особняк Стахеева. Но это играет… злую шутку. Ведь никто не замечает, как следом за ней готзал даже слишком поспешно покидает Олег. Дитрих шла по коридору, который вел в гримерку. Вокруг — не души. Те, кто сегодня уедет на испытание, уже сидели в машине, а остальные еще не успели уйти. И в этой звенящей тишине особенно громко прозвучало брошенное Олегом, который буквально преследовал Ренату по пятам: — А ведь он умер из-за тебя. А глаза у него — белые, затянутые молочной пленкой, как бывает у слепых. Она вздрагивает, медленно оборачиваясь на голос. Словно скальпелем точечно и жестоко полоснули по слишком херово заживающему нарыву, заставляя гной почти выплеснуться, подняться вверх по пищеводу и встать сладковато-горьким комком в горле. Рената видит его глаза. Видит, что Олег стоит, как каменное изваяние, глыба какая-то, а если и шевелится, то напоминает не более, чем марионетку. Злиться смысла нет — очевидно, что Шепс в трансе. Но… Оставаться спокойной не выходит. Как минимум потому, что она его предупреждала, блять. Рената, едва заметив зловещие перемены, искренне переживала, так же и предлагала помощь, и… Для чего? Для того, чтобы он из гордости отказался? А теперь позволял гнить и себе, и поддевал ее, пусть и не совсем по собственной воле? Она так и стоит напротив на расстоянии пары метров. Не шевелится. Он — тоже. Просто смотрит на нее неестественно белыми, пустыми глазами, и Дитрих, привыкшей к паническому страху лишь в случаях, касающихся напрямую Декарабии, не знает, как ей реагировать. Потому что сейчас стало… Нет, наверное, даже просто больно. Ее в очередной раз кольнули в самую больную точку. В правду. И все же… Ощущая, как все внутри тревожно дрожит, Рената делает несколько очень осторожных шагов вперед. Ноги ватные абсолютно, непослушные, еле переставляются, а каблук то и дело задевает половицы. — Олег, — тихо, почти задушенно звучит она. — Олег, ты… Возвращайся. Давай. Иди на мой голос, хорошо? Коснуться сразу не решается — неловко, страшно и больно. Но… Физический контакт может помочь. И потому Дитрих, пересилив себя, подходит совсем близко и кладет ладонь ему на грудь. Так решето его души ощущается ещё отчетливее. Любая внешняя мерзость может прицепиться. Но главное не это. Главное — что заставляло его говорить… эти ужасные вещи именно сейчас. — Олег? — ещё раз зовёт Рената, отчаянно пытаясь перелить в него хоть каплю собственных жизненных сил. Нужно только… Чтобы не получилось как тогда на кладбище. Потому что сейчас она чувствует себя практически сплошной воспаленной язвой, буквально… заново открывшейся раной. И даже в уголках зрения все словно пульсирует кроваво-красным. На мгновение Олег замирает. Кажется, словно он прислушивается к Дитрих, и в затянутых пленкой глазах на мгновение мелькает естественный серый-голубой. — Я… — хрипит Шепс не менее задушенно. Но в следующую же секунду его рот искажает болезненная, злая, неестественная улыбка — как если бы уголки губ попытались растянуть руками. — Думала, что сможешь обмануть меня, глупая ведьма? Он отталкивает ее от себя, и Рената, не удержавшись на каблуках, падает. Олег наступает, буквально вынуждая девушку отползти к стене, а вокруг него уже невооруженным глазом можно было увидеть клубящуюся тьму. Над ними с громким хлопком взрывается лампочка, погружая коридор в зловещий полумрак. Вместо того, чтобы напасть сразу, Олег встает перед ней на корточки. Заставляет смотреть в глаза. Прямо, не отводя голову, пока говорит: — Ты всегда все только портишь. Ты убиваешь своих близких. Убила Тимошку несчастного — убьешь и своего брата. А потом еще одного. И вообще всех. Так может… Рука медленно-медленно тянется к ее горлу. — Мне стоит прекратить это сейчас?! Огромный призрачный лев бросается на него сбоку, сбивая с ног. И тогда уже сам Влад тянет Олега за плечи, оттаскивая его от Ренаты силой. И просто не может себе не позволить… как будто бы случайно приложить Шепса виском. Олег отключается мгновенно, и Влад отпускает его, а сам рычит несущемуся следом Александру: — Забирай его, блять! Пока сам Череватый его не убил. Возле Ренаты нервно бьет хвостом по бокам Марбас, видимый только ему и самой Дитрих, готовый защищать госпожу от любой мерзости. Отступает он только перед Владом, и тогда он поднимает Ренату, прижимая ее к своей груди. — Я с тобой, — шепчет Влад ей, и на контрасте особенно заметно, как у него меняется тон, когда он скалится на старшего Шепса: — Так и будете говорить, что с ним все в порядке? Только… почувствует ли Александр мерзость внутри брата даже сейчас? Это ведь для Влада все было очевидно. В этот раз Ренату не трясет. Обычно ее колотит крупной дрожью всякий раз, когда кто-то неаккуратно задевает тему Тимофея, но сейчас она… Едва не получив, как сама считала, вполне заслуженное руками полуодержимого Олега, просто притихает. А если бы все закончилось прямо сейчас? Если бы он ее, действительно, так прозаично придушил? Внезапно эта мысль не бьет никаким хлестким осознанием, не шокирует, не заставляет задуматься о смысле жизни и прочем. Ренате — никак. Просто никак. Потому что, возможно, на самом деле, она была готова к смерти за все, что сделала, каждую секунду оставшегося у нее времени. Вот и сейчас она вполне спокойно опирается на Влада, ведет себя даже слишком тихо для стрессовой ситуации… Это ведь даже не оцепенение, как было недавно, когда Декарабия чуть не убил Берта. Это — смирение. А Саша все скачет над Олегом, пытаясь привести его в чувство. По щекам хлопает, всячески игнорируя присутствие Череватого и Дитрих. Он… Растерян. Он по-прежнему не чувствует в брате чего-то сильно не обычного, хотя и сам не может не отметить все же наличие некого смертоносного душка. Но главное — как бы Саша ни желал, чтобы Олег выставил фашистскую девчонку на место и наконец отпустил явно разрушающие его чувства, сейчас он младшего не узнавал. Ну не мог его Олег напасть на девушку. Тем более — ту, что ему симпатична. — Олег, — зовёт он. — Олег, давай, очнись. Наверное, Ренате и Владу стоит уйти, да? Но она так не может. Это — ее ответственность. Младший Шепс — буквально стал ещё одной косвенной жертвой ее в свое время раздутого эзотерического самомнения, когда она решила, что, как является правнучкой Фридриха, то способна удержать в узде любого демона. Цепочка событий в ее голове вполне ясна и закономерна. Декарабия убил Тимошу. Декарабия вселился в Берта и теперь отравляет его уже два года, что теперь задевает и Соню. Призрак Тимоши вселялся в Олега, что теперь оставило трудно поправимые последствия в его ауре из-за долгого пребывания духа в мире живых и насильственной демонической смерти. Но призвала-то Декарабию Рената. Все всегда упирается именно в это. И вот, наконец, стараниями Саши Олег открывает глаза. А Дитрих уже знает, что костьми ляжет, но избавит… всех от последствий собственной ошибки. — Какого… — протягивает Олег обескураженно, поднимаясь даже слишком резко. На мгновение он опасно пошатывается, в последний момент хватается за брата, и только тогда замечает Ренату и Влада. И это… по традиции уже, злит. Последнее, что помнил Олег — готзал и выставление оценок. Какого черта он делает в коридоре и почему Саша смотрит на него так, как будто младший из братьев только что воскрес из мертвых, у него не было ни малейших представлений. Попытки вспомнить вызывали белый шум и реальные помехи под веками, в голове гудело, и… — Ты только что чуть не придушил Ренату. Не то что бы Влад не зол и не хотел убивать, но сейчас его голос звучал холодно, преподнося произошедшее просто как факт, потому что Череватому было важно увидеть реакцию. И она не заставляет себя ждать. Олег кривится, как тогда, когда Влад хохотал над его попыткой недокосплея, и выдает: — Этого не может быть. «Это он, — отвечает Марбас на незаданный вопрос, — просто он конченный». — Этого не может быть, — повторяет Олег настойчивее. — У меня все под контролем. И даже если бы во мне была та сущность, о которой вы все говорите, я бы смог ее остановить. Этого не может быть. Он был уверен, что совершенно прав. И даже собственным провалам в памяти мог придумать миллион объяснений, чтобы только не поверить во влияние мистической сущности. И одно из них сейчас с громким хлопком изобразило фейспалм на слова Олега, заставляя его рыкнуть: — Это ты своими бесами ее против меня настроить пытаешься? — Ты еблан? — устало уточняет Влад, хотя ответ на свой вопрос знает прекрасно. — Может, она сама откроет рот и объяснит, что здесь случилось? — возмущается Саша. Рената же, и правда, даже почти не дышала. Да и стояла-то, наверное, только благодаря тому, что Череватый придерживал ее за талию. Она молчала бы и дальше, будучи не в силах произнести ни звука, если бы не могла увидеть, как оскалился Марбас на очевидное агрессивное пренебрежение в голосе старшего Шепса. — Все началось с призрака, — еле разлепив губы, тихо объясняет Дитрих. — Олег почувствовал, что меня не покинул… Мой жених, — в горле встает ком, сквозь который приходится пробивать воздухом с силой и нажимом. — Его было необходимо упокоить, чтобы не… Чтобы он не стал сущью. Олег провел ритуал. Но он… Дал нам попрощаться, впустил его в свое тело. И пробил все свои защиты, потому что… Мой жених умер из-за демона, — «по моей вине». — Все это я уже и сам понял, красавица, — фыркает Саша. — Какого черта случилось именно сейчас? — На Олеге паразитирует тот налет, который… — продолжает Рената тихо и почти рассеянно. — Который отравлял душу моего жениха. Этот яд и заставил его это сделать. Олег, у тебя были белые глаза. И ты говорил… Неважно. Просто порвал все швы на ее никак не заживающих ранах. — И с этим нужно что-то делать, — подытоживает она. — И Влад с бесами тут не причем. Я тоже не дура. Старший из братьев-медиумов косится на своего младшего, нехотя соглашаясь с Ренатой: — Я теперь тоже чувствую, что с тобой что-то не так. Не явно, но… — но он не был бы собой, если бы не упрекнул Дитрих: — Ты хоть сама осознаешь масштабы всего, что наворотила? А она просто… Смиренно кивает. Но Олег все равно уходит в абсолютное отрицание. Вся гниль внутри него глубже пускает корни, вцепляется в его тело и душу, как клещ, категорически отказываясь его покидать. Он ведь сильный, молодой, живой медиум. Поджирать его было гораздо приятнее, чем того, несчастного, болезного и вечно ноющего. Даже навредить рыжей всерьез не смог — плакался все и жалел ее. И потому сейчас Олег касается руки брата. На мгновение его глаза снова застилает пелена, но это — буквально секунда, пронесшаяся быстрее, чем это можно было осознать. И он давит на волю Саши, влияя на его медиумистические радары, как произошло, как верно подметил Максим, и на испытании. — Саш, послушай, я уверен, что все хорошо… Влад едва не рычит от раздражения. Однако сейчас, пока паскуда набирает силу, подминая сознание Олежки, они с ним ничего сделать не могут. Не тогда, пока они не на могиле несчастного Тимофея, которому до сих пор не дают покоя. И сейчас Влад выбирает то, что было для него гораздо более приоритетным — Ренату. Не прощаясь с братьями, Череватый ведет Дитрих за собой, как куклу. Забирает их вещи, одевает ее, как маленькую, чтобы потом вытащить и из особняка Стахеева на свежий воздух. — Оно сейчас и тебя жрет, слышишь? — совершенно справедливо спрашивает Влад, пока матерится, ища ключи от своей машины. Надо отсюда съебаться скорее. — И Александра сейчас покусает. Ему же это и надо. Но это все — пиздеж, поняла? Блядские ключи все не находятся. Влад продолжает ругаться, всерьез взывая уже и к Марбасу и своим традиционным «Открывай, открывай, открывай» требуя, чтобы демон взломал дверь. И вдруг останавливается. Поднимает глаза, в упор смотря на Ренату, и говорит такое словно очевидное: — Он умер не из-за тебя. Он умер потому, что пернатая мразь даже не пыталась держать себя в руках. — Я понимаю, да… Не понимает. Хотела бы понимать, но совершенно, блять, не понимает. Как она может не винить себя, когда эта самая пернатая мразь даже не явилась бы, если бы не ее призыв? А Ренату все-таки так легко сломать. Неудачный шаг в сторону, неудачно подобранная формулировка, и все подавленные мысли взрываются фонтаном, настоящим горячим гейзером. Всего одно лишнее напоминание о прошлом, и она просто… Никакая. Словно душу вынули. Но Дитрих не хочется наседать с этим на Влада. Он же вроде как… Полюбил ее? А она все вздыхает по погибшему Тимофею, будучи даже не в силах называть его иначе кроме как «жених» в разговорах — так и не смогла добавить к этому слову такое, наверное, нужное «бывший». Влад понимающий. Влад даже сам предлагал съездить к нему на могилу, чтобы почтить память, отогнав от нее возможных доморощенных чернокнижников, что могли облизнуться на энергетику известного человека. Но… Ренате очевидно, что Череватый не железный. Что ему это рано или поздно может надоесть. И она… Не имеет права ездить на его доброте, его благородстве и… его чувствах. — Прости, — качает головой Дитрих. — Я возьму себя в руки. А ведь… Что было бы, предоставь ей кто возможность Тимофея вернуть? Как бы она… Выбирала? Раньше она звала его своим ангелом. Говорила, что выберет его всегда. В любой ситуации. При любых обстоятельствах. Даже если будет необходимо отказаться ради него от всего остального мира. Это была ее речь на его последнем дне рождения. Предательница. И непонятно, кого она предает сейчас сильнее — покойного Тимофея или живого Влада, раз за разом достающего ее из выгребной ямы скорби. Рената невольно опускает руки в карманы шубы, и, аллилуйя, случайно нащупывает там то, что Череватый и искал. С самым потерянным видом достает ключи и робко протягивает их ему: — Извини. Видимо, ко мне закинули и забыли. Влад ворчит на Марбаса — Марбас ворчит в ответ, возмущаясь тем, что он не должен был обшаривать карманы их госпожи, хотя и не отрицал, что не против был бы ее лишний раз коснуться руками Череватого. Наконец они садятся в машину, но Влад не спешит ее заводить. Да и не уверен был, что сейчас они смогут поехать на планируемую изначально прогулку. Он мог бы сказать многое. Например, о том, что с такой душой, какая была у Тимофея, к нему рано или поздно кто-нибудь прицепился. От мелкой бесни до кого-нибудь типа Баала, первого и самого старшего из семидесяти двух демонов, к которым относились и Марбас, и Декарабия. Диапазон широк. И это был просто вопрос времени, потому что слабые, надломленные люди со склонностью к суицидам и нервным срывам — мечта любого демона. Сожрать его мог кто угодно. Просто — вопрос времени. Он мог сказать и то, что Олег — придурок, потому что сам Влад кое-что в медиумистике понимает тоже. Если понимаешь, что можешь не справиться — не лезь, блять. Сам целее будешь и другим нервы сбережешь. Мог бы сказать, что подселенец — это проблема самого младшего Шепса, и если так хочет, пусть разбирается сам. Пока оно его не сожрет. А прежний Влад и вовсе выдал бы что-нибудь отвратительное. Предложил бы, например, услуги знакомого некроманта, который может поднять труп любой свежести, если Рената не побрезгует. И ему было бы весело, потому что это лишний раз бы подтвердило то, что Череватый — мразь. Он в этом никогда не сомневался. Но сейчас Влад знает, что он может быть не только ублюдком — потому что Рената помогла это узнать. Однако Череватый не обещает разумное, доброе, вечное. — Плохо будет. Я тебе говорил. И Влад отдавал себе отчет в том, на что идет, но никогда бы и не думал пожалеть о начатых отношениях. — Ты призвала демона и не смогла его удержать. Я продал душу и проклял всех своих родственников на смерть. И это — только верхушка. Вот прям самый край. Было. Но блять, а кто в этом мире вообще идеальный? Почти у всех грехов столько, что помереть можно, считая. Даже у святоши теперь. Больно Влада впечатлила вырезанная у нее «соулу» на запястье, замеченная по чистой случайности. В конце концов, Тимофей мог умереть и не от демона. Таблетки, перерезанные вены, петля — диапазон еще более широк. На него посмотришь даже на фотках — не жилец. Влад с Марбасом ставили, что даже без Декарабии он бы вытерпел на земле… ну, еще годика три, в лучшем случае. — Делает это тебя или меня хуже? Да нихуя. Потому что то, что было, ты уже не исправишь, как не хотела бы. Но можно исправить то, что осталось. Вычистить хуйню в Олежке и просто… дать парню то, что он и хотел. Покой, да? Потому что он уже умер. А ты живая. И он готов поклясться, что Рената понимает, что он вкладывал между строк — Тимофей умер бы, так или иначе. И косвенная вина Дитрих была лишь в том, что она выбрала причину его смерти. — Я не прошу, чтобы ты забывала, — продолжает Влад. — Только то, чтобы ты не взваливала на себя все грехи мира. Это не твоя вина, что бы не пиздела адская мразь. — Я… — начинает Рената, но осекается. Да, она поняла, что он хотел сказать. Но от этого легче не становится. Потому что дело далеко не только в чувстве вины. Она любила его. И потеряла. Должно ли ей полегчать от мысли, что потеряла бы, по его мнению, в любом случае? Что даже ее любовь не помогла бы. Что все ее мечты о совместном будущем были лишь… Радужными иллюзиями? Сердце болезненно ухает, плюясь кровью, но по телу ее гоняет до холода в кончиках пальцев слабо, и Дитрих вновь не находит слов, как и до этого в особняке. Поджимает пухлые губы до того, что они почти белеют. Да, со стороны можно сказать, что она должна двигаться дальше. Рената пытается. Она все свои силы в это вкладывает. Иногда даже хорошо получается. Но… Разве она виновата в том, что ей все еще больно? Могла бы она просто отключить все эти чувства — уже бы это сделала. И оттого чувствует себя ещё более неблагодарной в плюс к наслаивающейся друг на друга скорби и вине. Влад все для нее делает, а ее все равно можно быть из колеи на раз-два. Так, может, это она была неправа, когда… Позволила себе зайти дальше? Потому что… Не получается ли теперь, что она заодно отравляет и Череватого? — Прости, — глухо просит она, вперившись взглядом в приборную панель и почти съежившись на сидении. — Прости, я… Наверное, я… Ну, скажи же это. — Наверное, я не заслуживаю твоей поддержки. И вообще… Тебя. — А кто сказал, что ты вообще должна что-то заслуживать? Вопрос чисто риторический, на самом деле, потому что у Влада ответ был готов давно. И пусть у него было ощущение, что разговор сворачивает куда-то не туда, наверное, надо было сказать это именно сейчас. — Херня это. Ну, вся концепция, что что-то надо заслужить. Любят же просто так. Не потому, что ты великий демонолог, что ты немецкая госпожа, что ты чистый секс и все такое. Любят, блять, потому, что ты… ну, просто существуешь. Потому что мне с тобой хорошо. И это не потому, что ты что-то заслужила, а потому, что я просто тебя люблю. То есть, ну, он прекрасно понимал, откуда ноги растут у этой концепции достигаторства. Сам такой же был. Но надо с этим… что-то делать. По щелчку — не их вариант. — А я, вроде, большой мальчик. И я знаю, что я тебя люблю. Ну факт же? Факт. Я хочу быть рядом с тобой, и я буду рядом с тобой. Пока сама не прогонит. И на мгновение Влад все же кривится, как от боли, когда снова говорит: — Я уже говорил, да? Я никуда не денусь. Но если сейчас ты не уверена в нас… Но она не уверена не в них. Не в нем. Она не уверена в себе. И все же его признание, прозвучавшее вслух и даже не один раз, заставляет ее поднять на него почти перепуганный взгляд. Вроде как, все было очевидно и так. По взглядам, по поступкам, по прикосновениям, по словам. Но само это чертово «я тебя люблю» так… Так по-банальному много значит. И так выбивает из колеи. — Влад… И пусть Рената уже успела пристегнуться, сейчас она щелкает застежкой ремня безопасности, чтобы тот не мешал придвинуться ближе к Череватому. Вообще-то — едва на не залезть на него. Она прижимается губами к его щеке долго-долго, а у самой сердце в груди теперь начинает с силой долбить, грозясь проломить жалкие тонкие реберные косточки. — Я имела в виду, что… Замолчи. Просто замолчи. Вряд ли оправдания — то, что он сейчас хотел бы услышать. А ведь изначально Дитрих, действительно, собиралась попросить дать ей время. А может и… Довольно много времени. И не ради собственного успокоения — очевидный факт, что без Влада она бы взвыла от боли в первые же сутки. Просто ей кажется, что это так неправильно… Любить мертвого человека, когда ты уже… — Влад, я тоже… — и вновь осекается. Но не потому, что не уверена в самих чувствах. Быть не уверенной в себе, как личности, и в чувствах — разные вещи. Боже. Дьявол. Кто-нибудь, откликнитесь и помогите ей хотя бы в этот момент не вспоминать, как говорила эти же слова другому человеку. — Влад, я тоже тебя люблю. Правда. Пиздец как. Ты же… Вдохнул в меня жизнь, помнишь? И каждый день продолжаешь это делать. Я люблю тебя. Прости меня, пожалуйста. Реально же чуть… Не рассталась? И эта мысль прошибает хлеще любого удара током. Рената жмется к нему ближе, глупо так пыхтит куда-то ему в скулу и сама не понимает, что по собственным щекам уже текут горячие слезы. А сам Влад почти не шевелится. Кажется, даже дышит через раз. Но в ответ ее осторожно приобнимает, как будто бы даже рассеянно гладя по спине. И в этот момент даже великий и ужасный Марбас замирает, прижимая уши и ожидая, что будет дальше. — Я не про расставание щас говорю, — продолжает Череватый после заметно затянувшегося молчания. — Куда ж я от тебя денусь вообще? Я про то, что… Не силен Влад в таких разговорах. Проще было бы отшутиться, сморозить какую-нибудь ересь с серьезным лицом. Но сейчас — случай вот вообще не тот. И потому он продолжает, хотя каждое слово подбирать действительно, блять, тяжко — так, чтобы оно прозвучало правильно: — Я знаю, что ты его любишь. — И вряд ли когда-то сможешь полюбить кого-то так же сильно. — И блять, нет, я не злюсь, меня это не пугает, нет, херня. Но я это все сейчас пизжу… Потому что он мертвый. Его не вернешь. А ты — живая. И я больше всего, правда, буквально больше всего на свете боюсь, что ты уйдешь с головой в вину, которой… и нет. Может, и жестит сейчас. У него-то эмоциональной привязки к погибшему Тимофею не было. Но как будто… это все-таки нужно было сказать. — Я не про расставание говорю, а про то, что если тебе нужно время — я тебя жду столько, сколько тебе нужно. — Потому что Череватому для статуса самой верной псины не хватает только ушей и хвоста, чтобы им вилять. — Это не про расставание вообще. Это про то, что я хочу, чтобы тебе было спокойно, чтобы ты не жрала себя тем, что ты меня якобы предаешь. Это нихуя не так. В ответ Рената тоже долго молчит. Беззвучно глотает слезы, напрягаясь всем телом лишь сильнее и сильнее, но так и сидит, прижавшись к Владу, уткнувшись носом ему в щеку и закрыв глаза. И сейчас ее разрывает. Она прекрасно слышит все, что он говорит. Понимает, какую мысль пытается донести. Но ведь на деле… От такой преданности, вопреки всему Владом сказанному, Дитрих только укрепляется в мысли, что его не заслуживает. Он… Не должен быть в паре тем, кто… Любит сильнее? Ведь Влад, он… Он просто потрясающий. Что бы сам про себя ни думал. — Прости меня. Прости, я… — наконец молвит она абсолютно невпопад, сипя и едва не заикаясь. — Я… Очень нехорошо… Я думаю… Закинешь меня домой?.. И медленно-медленно, как оглушенная, отстраняется, чтобы вернуться на прежнее место и вновь пристегнуться. Но все равно сразу Череватого за руку берет, прижимая тыльную сторону его ладони к своим губам. Прекрасно знает, что он отлично водит и способен управлять рулем и одной рукой. — Ты… Ты заедешь к нам завтра?.. — робко спрашивает Рената. На самом деле, она бы никуда не отпускала его и сегодня. Хотела бы привычно уснуть и проснуться в его объятиях. Но как будто… Не заслужила? Как будто есть необходимость… Прорыдаться в ебанную подушку. Прям как тогда, когда уже смирилась с тем, что всю жизнь будет ночевать в одиночестве. — Раз зовешь — приеду, — мягко откликается Влад. Не хочет настаивать сейчас, давить, навязывать, но вместе с тем… в груди, невольно противореча тому, что он сейчас ей говорил, разрастается тепло. Страшно ведь было, блять. Прямо до дрожи, что вот сейчас все-таки скажет «Нет». Ведь, несмотря на то, что он действительно понимал и принимал ее выбор, он… слишком сильно привязался. До зависимости почти. — Все, как пожелает госпожа. Какое-то время они едут вот так. Совсем недолго. Пока Влад, игнорируя возможные неудобства, не тянет Ренату к себе за плечи, чтобы она прижалась к его боку. И в макушку целует, тихо смеясь: — И завтра заеду. И послезавтра. И вообще всегда. Ты только позови. *** Перелет в Татарстан проходит быстро — Ева засыпает, едва только они садятся в самолет. И хотя лететь было всего полтора часа, по прибытию Христова чувствовала себя свежей, отдохнувшей и как будто бы заново родившейся… ровно до момента, пока они не сели в машину. Получается так, что ее садят между Максом и Викторией. И все бы было замечательно, если бы с одной стороны ее не окружило запахом мужского одеколона, а с другой — духами. И пускай Виктория, в отличие от Ольги, в подобных вещах была сдержана, к горлу снова подступил предательский ком. Живи. Просто живи. Ева так и замерла, смотря в окно, потому что казалось, что при малейшей попытке пошевелиться ее все-таки вырвет, что будет по меньшей мере… не очень красиво. Виктория всерьез предполагает, что коалиция из Левина и Христовой ее задавит, ведь у них такая «общая история». Макс смеется, возражая, что он предпочитает честную борьбу. Ева не реагирует, пока в какой-то момент почти умоляет: — Остановите, пожалуйста, машину. Она вылетает из автомобиля, успев только отойти на достаточное расстояние, как ее все-таки скручивает. Из-за того, что позавтракать Ева так и не смогла, рвет горькой желчью. А по щекам дурацкие слезы катятся, потому что это унизительно как-то, и… Что вообще с ней происходит? В этот момент Ева не видит и не слышит, как Виктория буквально отгоняет собравшихся идти к ней администраторов и Макса. Приходит сама. Помогает ровно встать на ноги, заставляет прополоскать рот водой и вдруг совершенно по-доброму улыбается, интересуясь: — Кавалер знает? — Про что?.. — непонимающе переспрашивает Ева. И что-то в ее реакции заставляет Райдос сочувственно покачать головой, ворча что-то про то, что на телевидение девочку отправили, а элементарных вещей не объяснили. — Послушай, Ева, забеременеть можно даже при прерванном половом акте… Она что-то еще говорит, буквально разжевывает, как маленькой, но Ева не понимает ни слова. В ушах звенит, во рту пересыхает, а перед глазами красными неоновыми буквами горит это «забеременеть». Ей ведь правда никто никогда ничего не объяснял, считая вопросы полового воспитания грязью. Да и месячные всегда считались чем-то постыдным, что надо скрывать. Они всегда приходили нерегулярно, и Ева даже не обратила на… задержку никакого внимания. Но Виктория была уверена на все сто, и… Еве плохо. По настоятельному требованию Райдос, перед гостиницей они заезжают в аптеку. Жрица культа предков вручает перепуганной Еве сразу три цветных коробочки, рассказывая, что и когда надо делать, и Христова кивает болванчиком, даже не замечая сочувствующих взглядов, которые на нее бросал оставшийся в отдалении Макс. Тем не менее, тесты остаются лежать на столе. За ночь Ева не смыкает глаз, панически боится к ним даже притронуться, даже… всерьез подумать о том, что это могло произойти. Тошнота временно отступает, хочется спать, но из-за нервозности не получается, поэтому утром она, лишь коротко отписавшись Кристофу, что позвонит ему после съемок, рвется пройти испытание первой. После съемок… А что она ему вообще скажет… если… если подтвердится?.. Сейчас, когда все только наладилось… Но вместе с тем… могла ли Ева позволить себе… сделать страшное… с их ребенком?.. От одной мысли становится дурно, и Вера Сотникова, встречающая ее у жилого дома вместе с толпой людей, ласково спрашивает: — Евочка, у тебя все хорошо? Выглядела она точно как Смерть сама. Но Христова все равно кивает, подтверждая, что готова начинать, и даже пропускает мимо ушей задание. Она прикрывает глаза, вознося традиционную молитву… Но ответом ей становится лишь тишина. Ева повторяет снова и снова, однако не получает ответа. Лица наблюдателей выражали озадаченность. Она сама была почти напугана, ведь еще никогда за все время, что Ева находилась на «Битве экстрасенсов», ее зов не оставался без ответа. В моменте она готова сдаться. Сбежать с позором, запереться в номере и разрыдаться, сама еще толком не осознавая, от чего именно — тесты-то ведь не сделала. Но когда Ева открывает рот, чтобы признаться в поражении и начать извиняться… Она слышит звон. Ева оборачивается на звук. Среди толпы наблюдателей образуется живой коридор. И они освобождают место для… странного существа. Христова кожей чувствует — видит это только она, потому что оно… не принадлежит к этому миру. Да и могли ли люди так спокойно реагировать на быка с человеческим лицом? У него были завязаны глаза. Черный бинт с желтыми разводами гноя пах могильной землей и сыростью. Рога росли вниз, но между ними был еще один, третий. К нему была привязана веревка, на которой болталась кость, и словно лишь ее движение заставляло странного монстра продолжать свой путь. Это был демон. И Еву пробирает могильным холодом, когда она понимает, что направляется он к ней. Хочется закричать, но изо рта не вырывается ни звука, а тело становится каменным и не слушается ее. Бык подходит к ней. И тогда из черной прорези рта вдруг вырывается язык. Огромный, нечеловечески длинный, по-змеиному извивающийся. Он направляется к ее руке, и Ева не может ее отдернуть, позволяя демону задрать ее рукав… И медленно-медленно пройтись языком по вырезанной на запястье руне. Кажется, что на заживающей ране снова выступает кровь, но демон тщательно собирает даже самые маленькие капли, если они есть. Ева не видела глаз, но совершенно точно была уверена, что смотрело существо прямо на нее. А потом они начинают говорить. В унисон. Ева сыплет фактами из жизней жителей подъезда, называя каждый случай избиения, боли, слез. С непривычной для самой себя педантичностью выковыривает чужие переживания наружу, обнажает души. Успокаивать приходится многих, но Ева продолжает, пока не докапывается до истины. Снова — утопленница. Снова — боль. Снова — многолетнее игнорируемое насилие. Знакомая история, да? А она ведь могла закончить так же. Ева приходит к выводу, что все ссоры, боль и унижения, с которыми сталкивались в этом подъезде — это влияние погибшей девушки, которая после смерти не смогла упокоиться, и поэтому сейчас выплескивала свою обиду. К этой же версии приходит Максим, и получается именно так, как и предсказывала Виктория, выдвинувшая теорию о влиянии скотомогильника — наблюдатели выбирают версию Левина, Христовой… и незримого для других демонов, пришедшего к ней. Он сопровождает ее и тогда, когда Ева направляется к машине. И низкий, рокочущий голос почти приказывает: — Не убей. Тогда Ева понимает все даже без тестов. *** Тем не менее, она их все-таки делает. Один вечером, два утром. И все, как один, показывали две полоски — разной степени интенсивности, но… две. Две полоски, буквально кричащие о том, что у них с Кристофом будет ребенок. Две полоски, от которых у нее сердце выпрыгнет из груди. И демон. Ей не хватило моральных сил позвонить Кристофу вечером, поэтому она делает это с утра. Лежит поперек кровати в номере, вперив невидящий взгляд в потолок, а тесты эти остались в ванной и горели, как какая-то адская метка. Демон не пугает ее как таковой, в первую очередь благодаря Кристофу и Владу с Марбасом. Ева даже вспоминает его имя. Моракс. Моракс, с которым связан ангел Нелекаэль. Он не пугает и потому, что… очевидно, он не желал ни ей, ни… ребенку зла?.. Пугает неизвестность. Она не знает о том, как отреагирует Кристоф. Уверяет себя в том, что будет рад. Но сомнение продолжает жрать душу, изводить, лезть на стены… Сказать надо. Она ведь не сможет убить… их ребенка, хотя не уверена, что морально готова. И сказать надо не по телефону. Лично. Скоро выезжать в аэропорт, но сейчас ей просто… так хочется услышать его голос. — Привет, — на выдохе шепчет Ева, когда Кристоф берет трубку. — Прости, что не позвонила вчера, я… вымоталась на испытании. Просидела почти весь вечер, оглушенная встречей с Мораксом и результатом теста. — Я не смогла поговорить с Рахилем, — продолжает Ева рассеянно. — Они меня не услышали. Зато… я видела демона. Представляешь? Сам Дитрих в это время ушел с головой в судебные разбирательства. Вообще-то Берт выложил все про самочувствие Христовой как на духу ещё вчера, и… Кристоф был весьма озадачен тем, что она хотела от него это скрыть. Он не понимал — зачем? Переживал-то искренне. И если заболела, то надо бы сказать, разве нет? Поэтому и самому, чтобы отвлечься, пришлось на что-то переключиться — жертвой он осознанно выбрал Варвару Павловну. Агния ещё не до конца сменила гнев на милость, но стала немного более лояльна и, из соображений безопасности младших, поделилась с Кристофом номером телефона матушки и сообщила, что та ей несколько раз звонила. У них, конечно, разговор всегда был короткий, но сам факт доеба Кристофа вымораживал. Как итог, адвокат был найден — Борис Викторович занимался семейными вопросами и защитой прав детей уже более двадцати лет. Денег брал много, но каждая копейка того стоила. Ну а сам Дитрих очень культурно объяснил Варваре Павловне, что заявление для суда уже готово, и, если она не отстанет от детей, то помимо лишения родительских прав ее будет ждать официальный запрет на приближение к ним. И главное — если Кристоф захочет, дело Христовых будет предано общественной огласке. Конечно, он бы не стал поднимать шумиху без разрешения Евы, но зато горе-мамаша испугалась и заткнулась. А ведь Кристоф может такое устроить, если будет необходимо. В «Твиттере» его читает больше миллиона человек, да и для его будущей политической партии это было бы к месту… А Варвару Павловну заслуженно затравят. Но это уже лирика. Потому что сейчас его насторожило другое. — Видела демона? — недоуменно переспрашивает Кристоф. — Подожди, и ты так просто об этом говоришь? Потому что первое его предположение — как бы не повторилась история с Декарабией и его младшим братом. С губ Евы срывается нервный смешок. Вот так, по телефону, она никак не могла сказать, что у нее был… более весомый повод удивляться. Появление демона-быка в этом смысле — мелочи. Да и оно вполне объяснимо. Кристоф сам рассказывал ей о том, что Дитрихи всегда были связаны с Адом. Поэтому демона так заинтересовал ее шрам. Это объясняло и то, почему Ева не могла услышать ангелов на испытании — появление ребенка, связанного с демоном, зачатого… во грехе, действительно могло заставить их от нее отвернуться. Интересно только, навсегда ли?.. Но сейчас, гладя совсем еще плоский живот, в котором ребенок — просто сборище клеток, как гласил интернет, Ева все еще не могла заставить себя о чем-то жалеть. — Если честно, он был весьма мил. Он похож на быка, но с человеческим лицом. Я не успела испугаться даже… Он помог пройти испытание, представляешь? — продолжает Ева. И слова срываются с языка так легко, но Христова сама мало понимала смысл того, что говорит. — Не знаю, но… вроде получилось даже лучше, чем обычно. Говорящая с ангелами переквалифицируется в говорящую с демоном, уже на этом этапе обозначающим лояльность к их ребенку, да? Она снова смеется, но гораздо более надломленно, чем до этого, и мотает головой, как будто Кристоф мог ее увидеть. Осознания пока нет. А вот паники — с лихвой. — Ты можешь… — сбивчиво переключается на другую тему Ева, не сразу подбирая слова. — Ты можешь, пожалуйста, сегодня меня встретить? Я отправлю тебе, во сколько мы прилетим… Потому что дольше молчать она не сможет. — Я вообще-то и так собирался, — ворчит Кристоф. — За кого ты меня принимаешь? Ему было еще местами странно осознавать себя в официальных отношениях, заботливым мужчиной для своей женщины, но шла эта опека от чистого сердца, потому и немного задело. Про плохое самочувствие она просила не говорить. Теперь думает, что он не приехал бы за ней в аэропорт? Ладно, возможно, Дитрих просто себя накручивает, но он, действительно, не понимал, к чему было от него скрывать что-то про собственное здоровье. И про демона ему тоже не понравилось. И для себя он решает, что об этом стоит поговорить с Ренатой — она точно знает об адских созданиях куда больше, чем он. И все же… Как бы не не хотелось подставлять Альберта, Кристоф решает с явным намеком поинтересоваться: — Ты нормально себя чувствуешь? — Берт, — качает головой Ева. Он ведь тогда… и про следы от побоев матери рассказал, как выяснилось. Дважды на одни и те же грабли, получается, и потому Христова намек считывает прекрасно. — Все хорошо, просто… плохо себя чувствовала… Сейчас терпимо. По крайней мере, пока не тошнит, особенно пока она лежит поперек кровати. Только паника сдавливает горло пуще прежнего, потому что что-то в его тоне ей категорически не понравилось. Ева даже самой себе не могла объяснить, что именно, но с губ уже срывается: — Прости, пожалуйста! Я просто… не хотела, чтобы ты за меня беспокоился. Ничего серьезного, так… Просто внезапно нагрянувшая беременность и накативший следом ранний токсикоз. У матушки, пока она ходила беременной младшими, это состояние продолжалось весьма долго, Ева помнила. Вспомнилось и то, как ее выворачивало сейчас от любого резкого запаха, и ее едва не замутило снова. Или от нервов. Потому что сейчас она сбивчиво продолжает: — Прости, правда, я… Я просто еще не привыкла… Я не хотела тебя сейчас задевать… У нее ведь буквально первые в жизни отношения. Отношения, развивающиеся при этом семимильными шагами. — Спокойно, все в порядке, — выдыхает Кристоф. — Я просто ворчу. Не разозлился ведь по-настоящему. К сожалению, его в реальном гневе ей уже познать удалось. И повторения он не допустит. Никогда. — Но я просто прошу тебя не утаивать от меня такие важные вещи, — продолжает он. — Такие, как, например, здоровье. Я успел накрутить себя и решить, что случилось что-то серьезное, раз ты хотела скрыть свое самочувствие. Ведь, кажется, все здесь уже успели выяснить, что старший Дитрих — то ещё параноик. И сам он сейчас проходится по своей спальне, наконец, успокаиваясь. Треплет за ухом своего кота Тилля, не отвечающему урчанием никому, кроме Евы и его самого, и решает поделиться чем-то, что могло бы отвлечь от их небольшого недопонимания и Христову: — Я говорил с твоей матерью. Она звонила Агнии. Даю гарантию, что до самого конца суда она вас больше не потревожит. А если попробует, сделает себе ещё хуже. И… Я купил подарок для Филарета. Пятую «Плейстейшн» и VR-шлем в комплекте. Попытка перевернуться на бок, подтягивая колени к груди, увенчивается для Евы успехом — и пусть в глазах немного поплыло от слабости и того, что она снова проигнорировала нормальный прием пищи, ее не затошнило. Упоминание матушки заставляет невольно вспомнить о том, как она опасалась, что Ева «принесет в подоле от фрица». Получается, что… так и вышло. Ребенок, появившийся вне брака, таким образом, как произошло у них, противоречил всем тем принципам, в которых Христову воспитывали. Но с каждой секундой… Она все больше убеждалась в мысли, что уже его любит. Даже если он еще совсем маленький. Просто саму мысль, что у них… будет ребенок. Любовь ведь все побеждает, да? Все… должно быть хорошо. — Ты точно сумасшедший, — уже по привычке ласково шепчет Ева. И сама улыбается, представляя, как будет счастлив младший брат. — Но ты… самый лучший сумасшедший, помнишь, да? И самый любимый. И все же, его просьба не утаивать от него такие важные вещи заседает у нее в голове. Ева раз за разом прокручивает эту, казалось бы, очевидную и более чем логичную фразу. Она… она хотела сказать в живую. Так казалось правильнее, так она могла увидеть его реакцию и… верно ее истолковать, это главное. Но мысли скачут с одного на другое, возвращая страх оказаться недостаточно хорошей матерью, тревоги о том, что Кристоф может быть не рад. И Ева кусает только начавшие заживать губы, снова прокручивая в голове его просьбу. Это глупо. Так будет… как будто неправильно. И вместе с тем осознание того, что она не может от него утаивать такие вещи, да вообще хоть что скрывать, бьет по голове. И она не сразу понимает, что все-таки говорит: — Я… я попросила меня встретить… потому что… Мне надо тебе кое-что сказать, кое-что очень важное… А щеки-то мокрые. Плакать в таком положении и правда неудобно, а еще Ева не могла понять, почему именно плачет вообще. Словно все переживания вдруг решили разом вылиться глупыми слезами. Хотелось сейчас броситься Дитриху на шею, спрятать лицо у него на груди и просто почувствовать себя в безопасности, хотелось честно признаться, что сейчас ей очень-очень страшно, но пока их разделяют многие километры. И все же, если скажет… будет легче?.. — Я… я сначала сама не поняла… Просто не хотела, чтобы ты переживал… А потом мы ехали… И Вика… — А как дышать-то вообще? — Я… Кристоф, я… — И сама это слово произнести не может. — У нас… будет ребенок… Кажется, за окном в этот момент прогремел гром. Или это лишь проказы демона, явившегося к ней на испытании? В ответ она слышит тишину. Долго. Потому что у Кристофа буквально все внутри похолодело. И дело не в самом факте ребенка. Дело в том… Как это произошло. При каких обстоятельствах. В своем злобно-депрессивном настроении тогда он даже не додумался купить ей экстренную контрацепцию. Или хотя бы дать на нее денег. Или… Блять. Блять. Блять. Блять! Дитрих еле подавляет желание расхуярить стоящую на столе кружку. Ему, как прагматику, единственным верным выходом кажется… То, на что Ева в жизни не пойдет — он это прекрасно понимает. И ни за что ей подобное не скажет. И дело совсем не в том, что он никогда не представлял себя отцом. И не в том, что не смог бы ребенка полюбить. Ещё бы как смог. Он бы сделал все, чтобы дать ему самое лучшее. Чтобы самому стать полной противоположностью собственного отца в воспитании. И дело и не в том, что он не готов или что-то в этом роде. Страха Кристоф не чувствует. Только бесконечное отвращение к самому себе. Ева даже нормального секса не познала, а уже из-за его тупости залетела. И только потом Дитрих понимает, что молчит слишком долго, а в трубке слышит очевидные всхлипы. Пусть и не громкие. Она явно старается их подавить. — Хорошо, — выдыхает он, заново учась ворочать языком, словно молчал не несколько минут, а целую вечность. — Хорошо, я… Я позабочусь о тебе. Блять. — О вас, — исправляется он, проводя рукой по лицу и следом сжимая пальцами переносицу. — Ты сейчас хорошо себя чувствуешь? Скоро вылет? И мысленно ругает сам себя за то, что вряд ли… Реагирует так, как ей бы сейчас хотелось. В этот момент даже простой вдох оказался для Евы тем еще испытанием. — Все хорошо, — заторможенно откликается она, хотя на деле желудок снова скручивает, а дурацкие слезы все еще катятся по щекам. Просто сейчас Ева уже не всхлипывает. Хотя хотелось завыть. — Вроде скоро… За мной должны зайти… Это было плохой идеей — вываливать такую новость по телефону. В живую, скорее всего, Ева смогла бы понять реакцию Кристофа правильно. Но сейчас… каждое слово ощущалось, как гвоздь, вбиваемый в тело. Как было во время распятия Христа. Потому что это «я позабочусь о вас»… Оно ощущается, как прощание. Словно сам Кристоф при этом рядом быть не планирует. Ева успешно себя накручивала, это факт, но… Вот сейчас становилось не просто страшно. Сейчас было по-животному жутко, и теперь у нее все-таки вырывается особенно громкий всхлип. — Все хорошо, — совершенно безбожно врет Христова. И она готова была уже придумать какую-нибудь совершенно глупую причину, чтобы бросить трубку, по факту — просто сбежать, но ее спасает стук в дверь и голос администратора, извещающий о том, что надо отправляться в аэропорт. — Я… прости, мне надо бежать… Я тебе все напишу… А на самом деле не была уверена, что сможет. Не знала… нужно ли. Для перепуганной и встревоженной Евы все звучало, как смертный приговор, и она поспешно бросает трубку, даже не дождавшись ответа. Телефон горит, как будто раскаленный, горят и многочисленные шрамы, особенно тот, на запястье. Нехорошо. Вот сейчас… совсем не хорошо. *** А пока Кристоф получал и переваривал новости глобального масштаба, его младшие, не сговариваясь, ждали прибытия своих половинок. Рената, на самом деле, так и заперлась у себя, как только Влад вчера завез ее домой. Прям на ключ. И даже выходила до туалета так, чтобы ни с кем из братьев не пересечься. Бери, конечно, в какой-то момент обеспокоился, постучал, а потом даже написал в мессенджере, но оба раза получил один и тот же ответ — сестра говорила, что хочет побыть одна. На большие объяснения сил не хватало. Ночь прошла как в тумане. Рената то тихо плакала, то смиренно лежала, не шевелясь и почти не дыша. Возможно, дремала. А, может, и просто галлюцинировала наяву. Ей все время мерещились то глаза Тимофея, то глаза Влада. До боли забавно, насколько, на самом деле, могут отличаться, казалось бы, похожие глаза одного и того же оттенка. Но Рената бы в жизни их не перепутала. Тимофей пел ей. Шептал совсем сладкие нежности, мурчал, как котенок. Терся носом о ее нос. Так по-детски и… Ласково-ласково. А затем растворялся прямо в ее руках. А Влад веселил. Смеялся, щекотал, крепко обнимал, спорил с Марбасом, что тоже не лез за словом в карман. Гарантировал поддержку… И любовь. И тоже исчезал, в последний раз оглядывая ее с презрением и разочарованием. Этой ночью рядом не было великого серебряного льва, что мог бы прогнать кошмары вон. Едва Рената пришла в себя, она тут же схватилась за телефон. В паническом приступе принялась строчить Череватому, промахиваясь мимо букв, но он, кажется, все равно ее понял. Спрашивала, приедет ли он сегодня. Приедет. И, собственно, покинула свою обитель депрессии фройляйн Дитрих лишь тогда, когда получила сообщение о том, что он уже во дворе. Выползла из комнаты, на цыпочках крадясь в двери, а когда открыла… Оказалось, Соня приехала ровно в это же время. Встретила Влада у самого подъезда. Привычно демонстративно закатила глаза, но, скорее, просто, чтоб не расслаблялся, чем из-за реальной вредности. Они все ещё разные люди. Противоположности максимально. Но Егорова будто стала… Все же немного терпимее. Особенно учитывая то, что, поднимаясь вместе с ним в лифте, почувствовала от чернокнижника такой знакомый болезненный душок. Но пока не решилась спросить, что случилось. Недостаточно близки, да? И вот — Рената стоит перед ними на пороге в футболке Влада с видом, будто ее поймали с поличным на каком-то преступлении. Растерянно молча делает шаг назад, чтобы пропустить обоих гостей в прихожую, и как раз в этот момент с кухни показывается Берт. А его сестра опасалась даже подумать о том, что он мог там себе накрутить, учитывая ее серотониновую яму. Двойного свидания она точно не ждала. Берт, вместо того, чтобы сразу броситься к Соне, настороженно смотрит на Влада и Ренату. Он и правда успел надумать… самое худшее. Всерьез размышлял, что сделает с Череватым, если он бросил его сестру. Вариант, в котором это могла сделать Рената, он даже не рассматривал. Стала бы она тогда запираться в комнате и игнорировать всех? Это вообще была феерия, потому что Кристоф к ним тоже не выходил и явно не собирался. Один Берт беспокойно метался по дому, не находя себе места. Вот в итоге и позвонил Соне, едва не плача от накатившей тревожки. Оставлять тревожника буквально одного в квартире — это… противозаконно, блять! Но сейчас Череватый Ренату обнимает. Прижимает к себе близко-близко, устраивая голову у нее на плече. И Берту одними глазами маячит, с усмешкой демонстрируя, что все хорошо. Младший Дитрих выдыхает. Относительно. И сам перебирается поближе к Соне, чтобы помочь ей раздеться и только тогда обнять. Соня — красавица, как и всегда. Берт — взъерошенный, беспокойный, нервный. И сейчас он, слишком эмоционально жестикулируя, грозится Ренате и Владу: — Я вас убью. — Ути-пути, — отшучивается Влад. — Какая страшная Нафаня. Берт, малознакомый со старыми мультиками, ластясь к Соне, выглядит озадаченным. Но Череватый, так и не выпуская Ренату из рук, с готовностью достает телефон, чтобы показать картинку из доисторического советского мульта со взъерошенным и грязным домовенком Кузей. — Ну один в один! — сыплется Влад. — Соня, скажи! И Егорова вайб подхватывает внезапно стремительно — смеется тоже, активно кивая: — Прости, родной, но это правда так. И пока тот обиженно не заворчал, успевает звонко поцеловать его в щеку. А Рената… Не реагирует вообще ни на кого, кроме Череватого. Жмется к нему, вдыхая уже ставший родным запах. Глупенькое сердечко колошматит сильными, но мелкими ударами — как крошечный молоточек, но в объятиях Влада становится немного спокойнее. И пусть она по-прежнему считала себя не заслуживающей и крупицы его любви… Не могла отрицать, что без него ей было очень плохо. Нет, этого Дитрих и добивалась — хотела буквально наказать себя за идиотскую неопределенность, но… Это было просто невыносимо. Всего одна ночь разлуки, а так показательно. — Ну, — бодро тянет Соня, уместив голову у Берта на плече. — Раз мы тут вчетвером, то чем займемся? Кто бы мог подумать, что она… Сама предложит провести время совместно с Ренатой и Череватым? — Вообще-то тут ещё Кристоф, — выдыхает в ответ старшая из близнецов, кое-как отлепив лицо от шеи Влада, но все еще обнимая его обеими руками. — Но я думаю, с ним говорить нет смысла. Он включил затворника. — Тогда… — кивает Егорова, но Рената продолжает сама: — Давайте посидим в гостиной. И по возможности выпьем. И там… Посмотрим. У меня, кстати, есть «Клуэдо». Ну, та самая единственная приемлемая настолка, в которой нужно расследовать убийство хозяина роскошного особняка. — Звучит вкусно, — соглашается Соня. — Идите, — предлагает фройляйн Дитрих им с Владом. — Мы с Бертом принесем выпивку и закуски. Потому что… Ладно, клочок совести теперь, когда стало немного поспокойнее, все же ожил. Надо бы с братом объясниться. И потому Рената, напоследок мазнув губами по щеке Череватого, ведет близнеца за собой на кухню. Берт плетется за ней с максимально смешанными чувствами и потерянным видом. С одной стороны, ему жизненно необходимы были объяснения и сильнее всего хотелось пристать к Ренате с вопросами. Он за Кристофа-то, включившего страшного затворника, переживал, а что говорить о Ренате, с которой они буквально… две половинки одной души? Но вместе с тем намека Ренаты на разговор он не понимает. Вообще никогда не понимал, но сейчас, до предела накрутивший себя от переживаний, тем более. И поэтому, когда они остаются вдвоем, мнется, в итоге направляясь к холодильнику. — Можем достать твое ебучее сало… — начинает младший Дитрих издалека, разглядывая содержимое. — И колбаски… И шнапс… Короче, классика жанра. А сам все на Ренату поглядывает, но когда сестра этот взгляд ловит, максимально неловко отворачивается. Они ведь… на самом деле, в последнее время они как будто… отдалились, что ли? Мало времени проводили именно вдвоем. Все суета, проблемы, главная из которых — Декарабия, новые отношения… И поэтому сейчас, хотя Берт сам не начинает разговор, весь его вид буквально кричит «Поговори со мной, пожалуйста». И, конечно, сестра это видит. Даже находит в себе силы на улыбку и головой качает. — Сейчас объяснюсь, не переживай ты так, — и она готова поклясться, что слышит, как шумно Берт выдыхает с облегчением. Да, они, действительно, отдалились. Вообще-то такое уже случалось, конечно, и по понятным причинам — сначала они поступили в разные университеты, а потом случился Тимофей. И пока они учились на первых трех курсах — ещё ладно, ведь после пар они продолжали вместе жить в родительской квартире в Питере. Но вот как раз на середине третьего, в двадцать лет, Рената повстречала будущего жениха. И понеслась — свидания, общие вечеринки, концерты… Но пока они с Тимофеем оставались в культурной столице, то частенько проводили время с Бертом втроем. Тимохе ее брат, действительно, очень нравился. Но на четвертом Рената забрала свои документы из медицинского ВУЗа, они с молодым рэпером рванули покорять Москву, а затем и вовсе был его тур по Европе, их романтический трип в Штаты… Когда близнецы могли находиться в разлуке месяцами. Но Берт все равно всегда был в курсе буквально всего. Когда Тимофей сделал Ренате предложение, она почти моментально нашла время, как только отошла сама, чтобы позвонить младшему и повизжать в трубку. А вот так, чтобы они жили вместе двадцать четыре на семь, но при этом понятия не имели ничего о жизни друг друга… Ещё не было. И потому она явно не спешит в гостиную. Садится на стул, устало откидываясь на спинку, и признается: — Вчера я чуть не бросила Влада. А он сказал, что любит меня. Лицо Берта приобрело настолько непередаваемое выражение, что у Ренаты вырывается нервный смешок. Да, она отдает себе отчет в том, насколько абсурдно это всё звучит. — Плохо мне было именно из-за этого, — впрочем, она тут же продолжает. — Но… Это ты ещё не знаешь шепсо-эпопее. Какое-то время назад я почувствовала, что на Олеге очень сильно и крайне негативно отразились последствия того ритуала и вселения Тимоши. Он сам ничего не чувствует, все отрицает, как дурак… Но вчера эта паразитирующая сущь, не бесня даже толком, реально заставила его отключиться. В трансе он вновь выдал мне, что я виновата в смерти… Ну, ты понимаешь. Но не это страшно. Все дело в том, что я и сама постоянно возвращаюсь к мыслям о нем. И тогда у Влада на даче, когда Декарабия едва тебя не… Тоже понимаешь. Я очень часто думаю о нем. О Тимоше. И я знаю, как это неправильно, знаю, что должна его отпустить, что должна двигаться дальше… Я двигаюсь. Но мне очень-очень больно, понимаешь? Я любила его. И я… Да, люблю до сих пор. А ведь Рената толком не обсуждала с братом смерть жениха и последние два года. Ей было слишком больно и стыдно за то, что теперь Декарабия занял тело Берта. А он, видимо, не поднимал эту тему из тех же соображений, как и всегда, очень тонко и чутко чувствуя свою сестру. — И, в общем, я сильно накрутила себя. Решила, что недостойна Влада и его любви. И до сих пор так считаю, даже если он говорит обратное. Ведь я… — и так не к месту вспоминается ещё один факт, которым она с Бертом в свое время так и не поделилась. — Ты не знаешь, но у меня есть официальное нотариально заверенное завещание. По моей последней воле после смерти меня должны похоронить рядом с Тимошей. У меня даже участок на кладбище соседний заранее выкуплен… Так, чтобы могилы были максимально близко. Хочешь сказать, я имею право принимать любовь такого замечательного человека, делающего для меня буквально все возможное и даже больше, как Влад? Вопрос чисто риторический. На самом деле, ответ ей не требуется. — О общем, — выдыхает она, подводя итоги. — У тебя очень… Очень дурная сестра. Берт подвисает лишь на секунду. А потом сокрушенно качает головой, с неловкой улыбкой признаваясь: — Это семейное. Я тогда на даче сказал Соне, что ненавижу себя и хочу умереть. Мне кажется… это был перебор. Так что мы оба дурные, да? И тут же понимает, как это должно прозвучать для и без того раздолбанной Ренаты. Поэтому почти сразу ее порывисто обнимает, но быстро отстраняется, чтобы устроиться на стуле рядом: — Не подумай. Уже не хочу. Но частенько прямо… накатывало. А вот остальную часть ее речи надо было осмыслять чуть дольше. Берт ведь как никто другой знал, что на Ренату сейчас не подействует это «все будет хорошо», «однажды ты сможешь его отпустить», «он бы хотел, чтобы ты была счастлива». Даже заверения о любви Влада не спасут — она в этом-то и не сомневается, а заставить ее разлюбить Тимоху… да как можно было вообще? Берт не сомневался — он бы тоже едва ли смог отпустить. Но сейчас, по его мнению, вопрос стоял не столько о моральных принципах, сколько о безопасности Ренаты. Она же… сама себе жизни не даст. Будет мертвой, пока еще живая. Так ведь… неправильно. Совсем нет. И тогда с его языка вдруг срывается: — Ты не хочешь съездить к его маме? Наталья Сергеевна Соколовская (птичья фамилия заставляла дергаться глаз до сих пор) в свое время стала настоящим открытием для Берта. Он просто не знал, что такие мамы… вообще бывают. Берт заехал с учебы тогда забрать сестру, а его окружили такой… заботой. Наталья Сергеевна хлопотала, что он такой худенький, надавала ему обалденной домашней еды, и в целом… как солнце была. На контрасте с Марией Дитрих было… так непривычно. Альберт сначала почти испугался, а потом не знал, как бы еще напроситься к Тимохе в гости. — Просто я думаю… Если сейчас ты не можешь поговорить с ним… может, разговор с мамой, самым близким человеком, как-то, ну… поможет расставить все по местам? — продолжает Берт аккуратно. — Я бы тоже с тобой съездил. Очевидно ведь, что она может испугаться ехать одна. Рената вздыхает. Она думала об этом. Наталья Сергеевна — буквально самая принимающая и нежная мама на свете. Она всегда поддерживала любимого сына в любых его начинаниях, никогда не осуждала — даже когда ему пришло в голову с ног до головы забиться татуировками, включая даже лицо. Самого Тимофея, кстати, периодами с себя и выносило — он всерьез спрашивал Ренату, не стыдно ли ей ходить с ним в рестораны. Она тогда целовала его, убеждая в том, что он — буквально самый красивый человек на планете, а его тату лишь делают его ещё индивидуальнее. А ещё шутила, божилась, что для его спокойствия может забить собственное лицо кучей партаков, лишь бы ему было спокойнее. И тогда он, наконец, смеялся и обещал в ответ, что, даже если она всерьез на подобное решится, все равно останется для него идеалом. Ее бы ничего не испортило в его глазах. И потому перед его мамой… Было так стыдно. Наталья Сергеевна так любила Ренату. Светилась каждый раз, когда видела ту, что должна была стать ее официальной невесткой. Так часто говорила, что Тимоша рядом с ней меняется, что постепенно вырастает из депрессивного подростка в настоящего мужчину… Что обретает истинную веру в себя, потому что в него верит Рената. И как после всего этого она могла смотреть его маме в глаза? Но Берт… прав. Ей не хватало этой чудесной женщины, заменившей для нее материнскую фигуру. И… С Тимофеем у них не всегда всё было хорошо. Особенно в его подростковые годы. Но по мере взросления отношения светлели и теплели. Наталья Сергеевна говорила, что Дитрих буквально вернула ей сына. И она же, блять, по итогу его забрала. — Да, — кивает она. — Да, я скучаю по ней. Не гарантирую, что не… Разревусь, как тварь, и не захочу броситься в Неву, когда увижу ее, но… Я бы так хотела поговорить. И чтобы ты поехал со мной. Она постоянно о тебе у меня спрашивала. Полюбила как своего. Сейчас старшая Соколовская тоже жила в Питере, хотя изначально они с Тимошей и были из Калининграда — даже, вернее, из более мелкого курортного городка на самом побережье Балтийского моря — Светлогорска. — Берт… — шепчет сестра совсем надломленно, прижимаясь щекой к его плечу. — Спасибо тебе большое. За понимание. Прости, что не выходила к тебе. А ты… Ты сам как? Расскажи, как у вас с Соней? Помимо тех мыслей… Что ты уже озвучил. Да, про «умереть» ее, действительно, немного резануло, но… Рената понимала. Понимала слишком хорошо. И потому не осуждала. — Никакой Невы, фройляйн Дитрих, — тихо смеется Берт, обнимая ее за плечи и растирая их, — я поймаю. В конце концов, стараниями Декарабии у него есть совсем не метафорические крылья. А про Соню… Нет, такими перипетиями, как у некоторых, они похвастаться не могли. И Берту вдруг стало до жути интересно узнать, расскажет ли его ведьме что-то сам Череватый, и если да, то как та же самая история прозвучит из его уст. Ну… любопытство — это ведь не самый страшный порок, да? — Я сказал, что она станет фрау Дитрих. В Кельне, как полагается. Не сейчас, но… она не сказала, что против. — И даже сейчас, когда Берт об этом говорил, на его губах расцвела улыбка. Хотя и следующей его фразой было: — Но ее условие — то, что мы избавимся от Декарабии. Я полностью поддерживаю. Полиамория — это, ну… специфично. А ведь был момент, когда Берт серьезно думал, что Рената загребет себе и пускающего на нее слюни Шепса, и Влада. А в итоге — мужика-то все равно два. Просто один немножко лев. — Я точно перегнул палку, когда плел ей всякое после… этого. Но мне нравится, как все… изменилось сейчас. — У них ведь и правда все стало как-то по-особенному нежно. Берт старался, чтобы так было всегда, но сейчас — иначе. Даже словами описать не мог. — Я сказал, что я ее люблю. Кажется, это было не в первый раз, но… И опять улыбается широко-широко. — Она сказала, что любит меня тоже и что я самый лучший. И когда это говорит она… я даже верю. Рената не может не улыбнуться в ответ, когда видит своего близнеца таким счастливым. И пусть самой так мерзко и эгоистично все ещё кололось… Вот это всё — упоминания Декарабии даже в шутку, разговоры про свадьбу, когда ее собственная сорвалась… Нет, она может порадоваться за брата. Искренне. Берт так долго был один, так долго чувствовал себя непонятым. — Я очень рада, что у тебя теперь есть Соня, — признается сестра, прижавшись к нему поближе. Нахохлились вдвоем, как два цыпленка, как их в детстве звал Кристоф. — Наши с ней рабочие взгляды не всегда сходятся, поэтому не обращай внимания на некоторые готзальные споры… Я к ней очень хорошо отношусь. Она делает тебя счастливым. И за этим разговором оба близнеца, знатно истосковавшиеся друг по другу, даже едва не забывают, что в гостиной их вообще-то ждут. И в это самое время Егорова, разместившись на диване с Брунхильдой на коленях, все косится на Череватого, не зная, как завять диалог. Ее не назовешь особенно любопытной, да и сплетницей никогда не была. Но, тем не менее… Чувствует же на тонком уровне, что Влада что-то беспокоит, как бы он не храбрился и не пытался в привычный хихоз. — Тебе не кажется, что они там не шнапс ищут, а перемывают нам кости? — усмехается Соня по итогу. А вот Влад, что уж скрывать, страшно любопытный и немного сплетник. Да и он правда… Ладно, он был не просто встревожен, он был пиздец на какой измене. И поэтому он решил, что имеет полное право немного подслушать с помощью Марбаса. Тем более, закрываться от влияния других демонов Берт не умел, да и вряд ли сможет — с таким петухом-то. Разговор о Ренате ему не понравился, потому что уровень тревоги выкрутился уже выше максимального уровня. Хотя мысль съездить к матери показалась Владу очень здравой. Как Берт и сказал, это может помочь привести мысли в порядок… И что-то решить, даже если не в пользу Влада. Его ведь это «чуть не бросила» цепануло, как бы не отрицал. Тем более, что он-то именно о расставании речи и не вел. Но сейчас речь была уже не о них. И Влад позволяет себе совершенно расслабленную улыбку, хотя и не лишенную наигранности, и откидывается на диван, бросая: — Ну шо, фрау Дитрих, букет на свадьбе мне кинешь? — Череватый, блять, — справедливо закатывает глаза Соня. Поняла, что подслушал, зараза. И вот она всегда была против такого откровенного вторжения в личные границы. Тем более, что сам чернокнижник явно закрывается. Но пусть не думает, что успешно — Егорова прочитала его отлично еще тогда в машине. Перед совместным испытанием с Дитрихами. — Мы не торопимся, — все же делится она. — Речь о свадьбе шла в теории. Я люблю Берта, но хочу, чтобы все было правильно. И вот тогда она решает тоже пойти в наступление. Но не из вредности совсем — Соня отчетливо ощущала его тревожность и даже… Переживала, наверное? — Выкладывай, — просит она. — Мы же, получается, почти семья? Посмотрим ещё, кто быстрее поженится. Мне пришлось дважды стать свидетельницей ваших с Ренатой стонов. Тогда в гостинице, а затем и у Влада на даче. Хоть бы постыдились, блять. — Шо естественно, то не сверхъестественно, — с самым серьезным видом грозит ей пальцем Влад, но тут же сыплется, добавляя: — Ты слышала, как твой Берти-то полночи голосил? Вот и думай. Но про семью как-то особенно цепануло, особенно при условии того, что своей, настоящей, у него никогда и не было. И хотя отношения с матерью сейчас улучшились, это все равно… не то. Настоящая семья у него может быть с Ренатой. Если они доживут, блять. Минутка черного юмора. — И шо тебе рассказать? — спрашивает Влад как будто бы непринужденно, в своей обычной манере. — Что мы чуть не расстались вчера? Или что у нас… соображаем на четверых — я, госпожа, Марбас и несчастный Тимофей? — Он понятия не имеет, что рассказывал ей Берт, поэтому, понизив голос почти до шепота, добавляет: — Жених, которого убил Декарабия. Влад сам не замечает, что тоже не добавляет этого корявого «бывший». — Так шо ты мне все-таки букетик на свадьбе бросай. — А Влад снова отшучивается. — Малыш-то серьезно настроен. — Слушай… — Соня чуть морщится. Она же понимает прекрасно, почему он себя сейчас так ведет. И сколько боли и горечи чувствует в непринуждённом тоне, которым он сообщил о возможном расставании. И вот в этом «соображаем на четверых». И, кстати, Егорова поняла, о ком идет речь. Считай, была через одно рукопожатие косвенно знакома. Берт не рассказывал историю сестры подробно, но упоминал рэпера Хэллбоя. Тот ведь находился в тусовке Глеба Голубина, известного как Фараон, а Соне посчастливилось с ним познакомиться через общую подругу. Даже сходили на пару свиданий, но не срослось. Никаких обид, никакого травмирующего опыта. Сейчас ей было очевидно, что, наверное, она просто ждала появления в ее жизни Берта? — Я понимаю, что клоуинизм— твоя защитная реакция, — продолжает Егорова, поглаживая заснувшую на ней таксу. — Но видно ведь, как ты… Стараешься для Ренаты. И как смотришь на нее. И пусть у меня не было пока возможности узнать ее поближе, я скажу, как женщина: ты, наверное, сам не видишь, как она меняется рядом с тобой. Вот ты ее коснулся, даже мельком, а она уже светится. И я сейчас не утешаю. Просто говорю факты. У нас с тобой свой конфликт уже… Сколько там прошло с двадцать второго сезона? Ее легендарного «Анатолию привет» и его не менее шедеврального «пошла нахуй отсюда»? — Давно, — продолжает она. — Так что поверь, мне нет резона лицемерить сейчас. Я боюсь даже представить, каково пережить смерть любимого человека. Но тот факт, что именно ты, первый за длительный срок, смог заставить ее вновь что-то чувствовать… Это говорит гораздо больше, чем кажется. И если сейчас Влад попробует ее как-то обстебать, она его ударит. Серьезно. — Да я не сомневаюсь в том, что она меня любит, — вопреки ее ожиданиям, возражает Влад. — Не сомневаюсь и в том, что я ее люблю. И я правда… блять, да я реально стараюсь. Потому что есть, ради кого. Он не сомневается и в том, что Рената до сих пор любит Тимофея. Не осуждает, но совершенно искренне волнуется, ведь его госпожа — живая. И Влад всей душой хочет, чтобы она таковой и оставалась, а не хоронила саму себя заживо. — Знаешь эти байки про женихов-мертвецов? Когда бабоньки к покойникам привязываются, — продолжает Череватый. Похожая история была в первом сезоне «Битвы сильнейших», Марьянка еще тогда тащила. А сейчас, когда ебучая мерзость еще сидит в Шепсенке, упершемся в то, что он один умный, остальные все дурачки… — Вот чего-то такого боюсь. За нее боюсь. И совсем тихо, но Соня все равно слышит, заканчивает — Я боюсь ее потерять. От продолжения неловких откровений его спасает пронесшаяся по коридору высокая фигура и громкий хлопок входной двери, закрывшейся за ней. С кухни, как по команде, высовывается Берт, чуть растерянно смотрит на Соню и Влада и тогда понимает: — А… Кристоф. Уже неплохо, что вышел. Альберт косится на часы, прикидывая что-то в уме, и, удостоверившись, продолжает: — Наверное, еще Еву привезет. У нас типа… семейная туса. *** Кристоф много думал. Все его мысли казались до абсурда воспаленными, они были похожи на гулкий рой шершней, безжалостно жалящих и мозг, и сердце — буквально отравляли и разум, и душу. Он думал и о том, про каких обстоятельствах все… случилось. И о том, как, вероятно, расстроил Еву своей неоднозначной реакцией. На самом же деле… Он был просто растерян. И не из-за факта появления ребенка, нет. Именно сами мысли о нем не пугали, даже, наверное, наоборот… Воодушевляли? Лишь постфактум Дитрих понял, что… Вообще-то рад. Действительно рад. Весь день он даже не выходил к младшим. Слышал, как хлопала входная дверь, и лишь предполагал, что могли прийти Влад или Соня. И лишь тогда, когда по приземления самолета Евы оставалось чуть больше часа, он покинул свою спальню. Будто на случай пробок, но… На деле же не мог усидеть на месте. Но пути даже успел влезть на пару форумов — так и выяснил, что от токсикоза многим беременным помогает минералка с лимоном и мятой. Потратил кучу времени в попавшейся «Азбуке Вкуса», но подходящую нашел. А вот с едой было сложнее — вкусовые предпочтения в такой период у всех, похоже, слишком разнятся. Думал он и о цветах или хотя бы мягкой игрушке. Но решил, что прям сейчас, наверное, будет не слишком уместно — Христова по-любому слишком сильно устала, а им ещё ехать на машине… Он обязательно купит ей все, что она захочет, буквально одарит с ног до головы, но потом. Может, прям завтра. И, как и ожидалось, в аэропорту он оказался на двадцать минут раньше положенного. Бродил коршуном в зоне прилета из стороны в сторону, выходил на улицу нервно покурить, возвращался и снова метался. И так по кругу. Пока, наконец, за ограждающей лентой не показалась знакомая рыжая макушка. Выглядела Христова болезненно. Бледная, осунувшаяся… Явно заплаканная. Кристоф мысленно обматерил себя на всех известных ему языках — а он, между прочим, помимо родных немецкого и русского, ещё в совершенстве знал английский и совсем чуть-чуть французский и итальянский. И теперь в голове случилась злоебучая смесь отборной интернациональной ругани. Едва Ева проходит через последний пост, Дитрих к ней почти подлетает. Мгновенно сгребает в свои объятия, прижимая к груди и сгибаясь в три погибели, чтобы уткнуться носом в ее макушку. И ведь она точно должно почувствовать, что… Вот сейчас его сердце точно не так спокойно, как обычно. Долбит так, что ребра дребезжат, как хрустальный сервиз в шкафу в грозу. И лишь потом он вручает ей бутылку с минералкой, тут же забирая небольшой чемоданчик. В отдалении снует съемочная группа. Вера Сотникова мажет по нему крайне заинтересованным взглядом, строит глазки, Виктория Райдос, явно знающая слишком много, усмехается и качает головой, а Максим Левин… На него в упор с явной угрозой смотрит уже сам Кристоф. Но все равно быстро возвращает обеспокоенный взгляд к Еве: — Попей. Я прочитал, что должно помочь при тошноте. Она теряется совсем. Послушно берет у него бутылку, но руки не слушаются — даже просто открутить крышку оказывается тем еще испытанием. И пьет в итоге совсем немного, потому что… зубы стучат, как когда сильно замерзаешь. Руки холодеют, внутри все болезненно скручивается в тугой узел, и Ева замирает, смотрит на него все еще влажными от слез оленьими глазищами и снова льнет ближе к Кристофу. Сцепляет ледяные ладони у него на спине, пряча лицо на груди, и задушенно всхлипывает. — Прости, прости, пожалуйста, я сейчас… Я сейчас успокоюсь… — лепечет Ева судорожно. Так и правда слышно, как быстро бьется сердце у него, и от этого накрывает только сильнее. Сама себе не могла объяснить, почему ноет сейчас, когда Кристоф рядом, приехал за ней, но слезы все навязчиво продолжают литься, хотя ей казалось, что она выплакала все в самолете. Дорога до аэропорта, полтора часа непосредственно в самолете, ожидание, когда их выпустят — вроде бы, не так долго, а показалось, что целая вечность. Вечность, за которую Ева успела максимально себя накрутить, прокручивая в голове миллион вариантов, как развернется их встреча. Но все они неизменно сводились к одному. Она не убьет их ребенка. И она уже его… так сильно любит. Как будто в моменте все чувства выкрутили на максимум, заставляя задыхаться от них, как в каком-то дурацком кино. Ребенок. Ребенок, отец которого — Кристоф. Кристоф, в которого она бесконечно влюблена. И пусть все произошло так… странно… Какая разница, если он уже есть? И теперь Ева задыхается снова, но от любви уже к другому, не менее важному человеку. И хотя Кристоф еще ничего не сказал… то, что он здесь… наверное, что-то значит, да?.. — Хочу домой, — еле слышно шепчет Ева, не находя в себе сил от него оторваться. И говорила она сейчас… все-таки не про свою квартиру. Но он так-то и не думал везти ее к ее младшим. Кристофу сразу было очевидно, что поедут они в квартиру Дитрихов. — Конечно, — отзывается он, целуя ее в макушку. — Поехали. И только собирается повести ее к выходу, а там — к парковке, как вдруг их настигает неугомонная милфа-ведущая. — Евочка! — сладко зовёт Вера. — А ты не познакомишь меня со своим спутником? А Дитрих демонстративно закатывает глаза. Конечно, он знает Сотникову — в молодости была ничего, но он точно не по женщинам, что ему в матери годятся. Да и… Своя рыжая у него уже есть. Причем не крашенная. — Простите, но мы очень спешим по своим делам, — и Кристоф звучит очень вежливо, однако, чувствуется, что диалог он намеренно обрубает на корню. — По семейным. И, так и обнимая Еву одной рукой, а второй держась за ручку ее чемодана, уводит ее на улицу. Когда они оказываются на свежем воздухе, ему вновь хочется закурить. Однако… Нехорошо же при… Беременной, да? Но нервы натянуты, как гитарные струны, так что… Вдвоем они отходят к свободной лавочке, и Кристоф осторожно усаживает на нее Христову, а сам делает пару шагов назад и достает сигареты с зажигалкой. Спешно прикуривает, но вот дым выдыхает уже медленнее и спокойнее. Слегка хмурясь, пару мгновений раздумывает. И потом заговаривает: — Извини. За мою реакцию по телефону. Признаюсь, ты застала меня врасплох. И я думаю, ты сама понимаешь, что… Именно меня смущает. Но ты не думай, что я откажусь от тебя или… ребенка. Нашего ребенка, — как же странно это, блять, звучит, аж до кома в горле. — Я не боюсь отцовства. И внезапно понял, что детей-то вообще-то люблю. Но, наверное, ты поняла и это тоже. По Филарету. В общем… Ев, прости. Каюсь, дурак. Я… Сделаю все для него. Или нее. И для тебя. — Я знаю! — порывисто восклицает Ева, даже не вдумавшись еще в то, что говорит. — Я не хотела говорить вот так, по телефону, я хотела в живую, но я просто… Сначала плохо было… потом Вика… потом испытание… А потом… А потом она позвонила ему и вывалила все, как на духу. Не поняв реакции даже, сразу расстроилась. И все получилось так глупо, по-дурацки, что Ева от обиды на саму себя снова губы кусает. Это же очевидно. Она сама растеряна до сих пор, а от Кристофа ждала мгновенного принятия. И неважно, что осознанно-то все понимала — неосознанно ждала именно мгновенной реакции. Так глупо. Глупо, глупо, глупо… — Прости, пожалуйста, — в очередной раз за сегодняшний день просит Христова. — Я просто… мне страшно. Страшно, что что-нибудь не получится, что что-то пойдет не так. Что я просто… не смогу… А еще боялась, что… ты понимаешь… У нее язык не поворачивался всерьез заговорить об аборте. Как и признаться в том, что сама перспектива родов пугала ее до ужаса. Ведь Варвара Павловна всех детей, кроме самой Евы, рожала дома. И она в свои десять уже познала, что это больно, жутко, кроваво и по-своему отвратительно. А еще однажды, когда отца не было дома, ей пришлось непосредственно участвовать в процессе и слышать крики матери, которую разрывало от боли. Кажется, это был как раз Филарет?.. Но вместе с тем до Евы наконец доходит, что Кристоф сказал в конце. И от этого сумасшедшего обещания у нее опять, как у дурочки, трясутся губы, но в этот раз Ева старается сдержать слезы. Только говорит простое: — Не надо… ничего делать… — А у самой почти язык заплетается. — Просто… не уходи… Дитрих тяжело вздыхает. Выкидывает ее не до конца дотлевшую сигарету в ближайший мусорный бак — у аэропорта их наличием были явные проблемы, но сейчас им повезло. Чего ж она так чмонится? Он вроде как хотел как лучше, а она все равно расплакалась и просит не уходить. Он же сказал, что не уйдет. Гормоны, да? Так… Будет все девять месяцев?.. Кристоф садится рядом с Евой на лавочку. Обнимает, позволяя ей на себя практически завалиться. Аккуратно перебирает волнистые пряди. И лишь потом, немного помолчав, говорит: — Разве похоже, чтобы я куда-то собирался? Право, даже обидно. Он говорит про то, что хочет дать их ребенку лучшее, а она думает, что он может уйти? — Всё, Евчанский, спокойно. Я тут. Я рядом. Не плачь, пожалуйста. Сейчас поедем домой. По пути захватим любой еды, какой захочешь, главное, воду пей. Если плохо себя чувствуешь, должно помочь. А если не поможет, то я выслежу всех этих мамочек-советчиц из интернета и отправлю в печь, — шутит он и сам же сыплется. Обожает свою репутацию. — Расскажем все моим мелким. Прикинь их реакцию, когда узнают, что будут дядей и тетей, а? Гарантирую, что Берт будет плакать. И, пусть Кристоф не экстрасенс, он все равно словно считывает очевидные биологические страхи Христовой, продолжая: — Ничего не пойдет не так. Сейчас, когда будет срок подходящий, прикрепим тебя к женской консультации. Но лучше все равно будем ходить к частникам. Личную акушерку найдем, если захочешь. Я прочитал, что это очень помогает в качестве моральной поддержки и подготовки. И все эти йоги для беременных, чтобы облегчить процесс, будут. Все, что захочешь. И роддом тебе выберем лучший, я все оплачу. Как к королеве относиться будут. Ножки все расцелуют. Как хорошо, что старший Дитрих — чистой воды прагматик. Да, иногда он сильно поддается эмоциям, в частности — разрушительным, но… Все-таки он привык продумывать наперед и в стрессовых ситуациях брать себя в руки, стараясь мыслить трезво и здраво. А в этот момент Ева неожиданно суетливо выворачивается в его руках. И все для того, чтобы потянуться и в порыве чувств прихватить зубами кожу на его шее. Прямо так, над воротником. И хотя сильных следов не оставляет, а те, что остались, быстро сойдут, внутри становится немного легче. От… вредности, наверное. Потому что она-то тоже быстро понимает, о чем он думает. Вот сейчас, в живую — да. У Дитрихов почти всегда очень на лице все читается, если они не пытаются осознанно сделать обратное — у Берта особенно. И сейчас Ева почти ровно говорит: — И вообще, это не из тебя… через девять месяцев настоящий человек вылезет. Я могу почмониться! Нахваталась от младших из тик-тока, да… Но паника действительно успокаивается. Прагматизм Кристофа с его планом действий этому способствовал. Или скорее даже… просто факт того, что он здесь, рядом. И… никуда не исчезнет. А еще ей нравится и запах сигарет, и его одеколон, и вообще запах самого Кристофа в целом. Забавно, да? А Берт будет не просто плакать. Даже Ева абсолютно уверена в том, что он будет рыдать. Проходит еще немного времени. Дыхание окончательно выравнивается, и хотя кажется, что в глаза насыпали песка от слез, а щеки еще мокрые, Ева оказывается способна нормально функционировать. Пусть такие многолетние страхи нельзя было искоренить мгновенно, пусть у нее все еще оставались сомнения… теперь они были исключительно насчет себя самой. В Кристофе она сомневаться не могла. И вскоре даже находятся силы подняться. Оказавшись на ногах, которые теперь стояли на земле тверже, чем до этого, Ева берет Кристофа за руку, чтобы потянуть на себя. — Я в себе, — признается она. — Правда, прости, пожалуйста. Я сама себя очень накрутила. И он, поднявшись на ноги следом, смеется. Да, он все ещё в ужасе. Но по-прежнему не из-за ребенка. Дитрих вообще сам от себя не ожидал, что примет подобную новость настолько спокойно. В ужасе он от мысли, что вот так грызть его будут еще девять месяцев. Но, конечно, даже этот ужас — шуточный и притворный абсолютно. Однако, не пошутить он все равно не может: — Вот будет у тебя большое пузо, и посмотрим, сможешь ли за мной угнаться, чтобы снова покусать. У него объективно ноги длиннее и так. Она буквально ему по плечо. А когда он представляет, как она будет семенить с животом, ворча и пыхтя, но окончательно умиленно сыплется. И внутри так… Легко становится. И наполняется непривычной нежностью. Поэтому, пока Ева не возмутилась снова, Кристоф быстрее подцепляет ее подбородок пальцами и совершенно обезоруживающе сладко целует в губы. — Поехали, diamant, — лукаво улыбается он. — Огорошим всех. И давай — думай, в какой ресторан хочешь заехать по пути. Это противозаконно — говорить ей такие вещи сразу после настолько головокружительного поцелуя. Каждый раз с Кристофом был именно таким, но сейчас все ощущалось… по-особенному ярко. И вот сейчас Ева, не переставая слишком счастливо улыбаться, обвивает руками его предплечье, чтобы не отлипать ни на мгновение, и признается: — Если честно, я даже не знаю. Она бы и в обычных обстоятельствах вряд ли попросила бы чего-то — стеснялась все. Да и в условиях, когда у тебя в принципе не могло быть выбора, к такому тоже привыкаешь долго. Но сейчас причина была другой: — Я просто так хочу есть, что сейчас согласна на все что угодно. Даже не помнила ведь, когда в последний раз нормально ела — слишком суетливо прошли последние дни. Но сейчас, когда тошнота отступила, а переживания перестали раздирать душу, Ева осознала, что вообще-то страшно голодная. Настолько, что одна мысль о еде заставила пустой желудок болезненно скрутиться. — Или кого угодно, — продолжает Христова страшно серьезно, но не может сдержать лукавой улыбки, когда добавляет: — Могу начать с тебя. — Родная, желудочка не хватит, я буквально в два раза крупнее, — жестко угорает Кристоф в ответ, но вдруг, всерьез опасаясь, что она, действительно, его загрызет, капитулирует, поднимая в воздух свободную руку: — Все, все. Прости. Сейчас я отвезу тебя перекусить. Выберешь по тому, какая вывеска больше понравится. На ценник не смотри даже. Привыкай. Захочешь — хоть пять кило омаров купим. И дело не только в беременности. В плане финансовых вложений в Еву новость на Дитриха никак не повлияла. И вот, они садятся в машину. Кристоф заводит ее, и они аккуратно выезжают с парковки. И тогда он вспоминает то, что совершенно стерлось под гнетом переживаний о будущем ребенке. — Кстати… Ты говорила о демоне, — теперь он тоже может сложить два и два и предположить: — Думаешь, это… Из-за моего рода? — Я не думаю, я в этом уверена, — пожимает плечами Ева. — Когда он появился, он среагировал на… мой шрам. Мне показалось, что это прямой ответ. О том, как именно происходила эта реакция, Ева, которую только отпустила тошнота, решает умолчать. Да и сам вид быка с человеческой головой и завязанными глазами был зрелищем весьма своеобразным. С другой стороны, если говорить об истинном облике ангелов, что тоже зрелище не для слабонервных… И на секунду в отдалении как будто мерещится мычание быка. Ева машинально оглядывается, но не замечает ничего подозрительного. Словно ей просто напоминали, что она под присмотром. — Я поняла, что это Моракс. Двадцать первый демон Гоэтии. И с ним связан… ангел Нелекаэль. — И тут она даже позволяет себе робкую улыбку, напоминая о котенке. — Понимаешь, да? Оказалось, что все связано. Но он… он точно не желал зла. Без него она бы не смогла пройти испытание. В глобальном масштабе это — мелочь, но факт оставался фактом. Было… неожиданно. — Влад связал себя с Марбасом, когда был подростком, я это помню. И у них сильная связь, — продолжает Ева. В жизни бы не поверила, что будет такое говорить, но… Речь действительно шла об их общем ребенке. Ребенке, что, очевидно, многое унаследует по линии отца. — Может, Моракс… готовится сильно заранее? И все же Кристоф немного напрягается. Очевидно хмурится и даже сжимает руль чуть сильнее. Слишком свежа была перед глазами картина того, как Декарабия выкручивает Берта. И то, как тогда, ещё давно, кричала Рената из-за смерти своего жениха. И то, как не так давно лежала в кровати безжизненной пенкой. И все — из-за демона. И все же… Ева привела в пример Череватого с его Марбасом. У них, похоже, действительно, симбиоз, раз демон чернокнижника нравится даже Ренате, имеющей все обоснования триггериться на ад. — Поговорим об этом с моей сестрой и Владом, хорошо? — аккуратно предлагает он. — У них явно больше опыта. Посмотрим, что скажут про этого Моракса демонолог и Марбас. И сам отнимает одну руку от руля, чтобы переплести пальцы с Евой. Он доверяет ее чуйке, но… Справедливо опасается, что создания такого уровня могут пудрить мозги. Сам же и говорил ей в свое время о том, насколько демоны могут быть изворотливы. И Кристоф бы… Не хотелось допустим даже малейшей вероятности, что этот Моракс может навредить Христовой или… их, блять, ребенку. — Ладно, — легко соглашается Ева. Она вообще всегда была согласна с Кристофом — кроме лишь тех случаев, когда он утверждал о том, что монстр. Вот здесь обычно мирная Христова готова была спорить часами. По итогу ее стихийно стреляет на японскую кухню. Может, потому что не пробовала до этого — самым максимумом был фаст-фуд. Но рис, затянутый красной рыбой и икрой, авокадо и прочие начинки выглядели так аппетитно, что она просто не могла удержаться. И после еды настроение взлетело еще сильнее, и остаток дороги Ева уже пересказывала то, как прошло их испытание. Но отказаться от возможности еще раз куснуть Кристофа она не смогла. Как и выпросить большой набор и… домой. Боже, это ощущалось так неправильно, но при этом Ева как будто начинала входить во вкус. По дороге Ева отзванивается домой, предупреждая Агни, что все хорошо, но сегодня она ночевать не приедет. Агни, конечно, ворчала, но притихла, когда Ева сказала, что по возвращению она сообщит им… новость. Реакцию своих младших Ева представить даже не могла, была уверена лишь в том, что Есфирь будет счастлива теперь быть не самой маленькой. Но с Кристофом спокойно. Тревоги даже не думают возвращаться, и она все не может перестать к нему ластиться. Однако в квартире Дитрихов ожидал сюрприз. Как только Кристоф и Ева переступают порог, из гостиной высовываются две головы — любопытный Влад и еще более любопытный Берт. Младший Дитрих просиял, когда увидел старшего брата… а потом взгляды обоих переместились к Еве. Явно почувствовали же, потому что в следующую секунду Берт посмотрел на Кристофа с красноречиво читающимся вопросом в глазах. И вот сейчас она покраснела. — Сейчас все расскажем, — выдыхает Христова. — Дайте зайти хоть. Вообще-то, пока их не было, четверка, как и собиралась, играла в «Клуэдо». Рената все еще чувствовала себя странно, не ощущала себя достойной сидеть даже близко к Владу и… В итоге уселась прямо на пол. Объяснила всем правила, однако… Лишь она знала, как в этой игре правильно жульничать. И все равно стрельнула глазками в сторону Череватого, мысленно пересказывая все читерские схемы Марбасу, прекрасно зная, что тот все передаст чернокнижнику. Но выиграла все равно именно она. Может, потому что была опытнее. А, может, Влад с демоном просто поддались. И все равно дальше всех от победы остались Соня и Берт, на что Егорова справедливо возмутилась, что «эти двое опять нарушили все правила, вот как всегда». И теперь… Берт и Влад уже стоят в прихожей, и за ними следом подтягивается сама Рената. Она вообще-то не привыкла применять очевидное ясновидение в простой жизни, но сейчас… Опытная и талантливая демонолог просто не могла не почувствовать остаточных следов после присутствия демона. — Моракс? — сразу хмурится она. Потому что Рената отлично отличала всех демонов Гоэтии по энергетике, даже учитывая то, что далеко не всех встречала. Близкий контакт вовсе имела лишь с Марбасом и Декарабией — семьдесят два высших существа всего Ада обычно слишком надменны, чтобы ошиваться на земле. Но фройляйн Дитрих — отличная ученица прадеда Фридриха, познавшего лично каждого. И, конечно, дотошно внесшего по пунктам всю полученную информацию в свои исследования, хранительницей которых отныне была именно правнучка. Поняв, что она что-то почувствовала, Кристоф тотчас забывает про ждущих объяснений Берта и Влада. — Что ты знаешь о нем? — Ну, — а сестра звучит совсем настороженно. — Вообще-то это довольно приятный демон. Прадед описывал его, как щедрого на знания. Особенно касающиеся астрономии и других свободных наук. И он отправляет в помощь весьма полезных и мудрых фамильяров. За гадостями особенно заметен не был. Как и сильным вредом. Поэтому, вероятно, прадед интересовался им не слишком сильно. Ему было важно разрушение. — А если Моракс… — продолжает рассуждать старший Дитрих, наконец, раздеваясь и помогая раздеться Еве. — Сам выбирает себе человека? Как это сделали Марбас и Декарабия. — Ты спрашиваешь про его намерения? — уточняет его младшая. — Даже по остаткам его энергии я могу сказать, что он не желал зла. Вернее… Все демоны в той или иной степени являются представителями тьмы, но Еве точно ничего не угрожало. Стоп. Что происходит? — Пойдемте, пожалуйста, в гостиную, ладно? — Кристоф в привычном жесте устало и чуть нервно приглаживает волосы, а потом, придерживая Христову за спину, ведет ее именно в выбранную для общего собрания комнату. Соня ждала всех здесь — ей показалось не очень красивым толпиться в прихожей, но разговор она прекрасно слышала. И своими чересчур чувствительными сегодня радарами она легко улавливает тревогу Евы. Пока не может сказать, с чем та связана, но… Ощущает ее очень явно. Такая плотная, будто даже потрогать можно. И вот — Берт подсаживается к ней с самым растерянным видом, а Рената… Все же позволяет себе сесть рядом с Владом. Быть от него далеко было просто невыносимо. Даже если это «далеко» — какая-то жалкая пара метров. А Кристоф усаживает Еву в широкое кресло, стоящее почти напротив дивана с четверкой. А сам встает рядом, деланно вальяжно облокачиваясь на спинку в кожаной обивке. — Вы, ебучие эзотерики, наверное, и сами все поняли, — закатывает глаза он. — Поэтому речи я для вас никакой не готовил. Скажу в лоб: Ева беременна. У нас будет ребенок, да. У Ренаты… Мурашки по загривку бегут. В первую очередь ее вновь простреливает воспоминанием — как они с Тимошей планировали детей, обязательно мальчика и девочку, и чтобы пацан был традиционно старше, и чтобы… Но она старается отогнать навязчивый флэшбек. Пялится на старшего брата и его девушку, рот то открывая, то закрывая, как рыба на горячем песке, хватающая ртом воздух весьма безуспешно. Нет, она… Она очень искренне рада, что у этих двоих все наладилось. И рада тому, что ее брат станет отцом. Рада племяннику. Рада и за саму Еву, что, очевидно, смущается, но все равно выглядит такой счастливой. Но… Невольно она тянет руку к Владу. Внезапно так хочется хотя бы… Если нельзя не обняться, то хотя бы переплести пальцы. Но вдруг словно пугается, так и зависнув на половине пути. А Соня, явно ошарашенная, медленно переводит взгляд на Берта, про себя отсчитывая мгновения до бурной реакции. И она не заставляет себя ждать. — Да вы… вы… — От переполняющих его эмоций Берт дышать забывает. Подскакивает с дивана, на котором сидел до этого, но тут же благополучно путается в собственных ногах. Хочется порывисто спросить, когда успели, но Берт успевает вовремя прикусить язык — потому что в последний момент понимает, когда. Но это же… ребенок! Прямо настоящий ребенок, с ручками, ножками и вот этим вот всем. То есть пока, конечно, ничего нет, но… целый человек! Настоящий! Сын его брата. Племянник самому Берту и Ренате. В том, что это будет мальчик, пока еще самый младший Дитрих не сомневается. И обязательно — рыжий. Кристоф же раньше рыжих не любил. Но сейчас по тому, как он ухаживает за Евой, для Берта все более чем очевидно. Как и то, что перед ним — парочка будущих самых лучших родителей. Таких, каких не было ни у кого из них… в том числе, и у самих Кристофа с Евой. А она только пищит, когда Берт сгребает ее в неожиданно сильные — расчувствовался! — объятия. И тихо смеется, когда понимает, что ее плечу становится мокро, гладит Берта по спине, сквозь тонкую ткань ощущая торчащие позвонки. Но рядом с ней Берт задерживается ненадолго. Он неловко мнется перед Кристофом, явно не сразу решаясь, многозначительно шмыгая носом… но в итоге виснет с объятиями и на нем. И тихо-тихо шепчет: — Ты будешь самым лучшим отцом, я знаю. — А потом — громче, уже для всех остальных: — А я буду самым лучшим дядей! Смеется и Влад. Видя сомнение Ренаты, он настойчиво тянет ее в свои объятия. Шумно выдыхает, целуя ее в макушку, а потом такими же тихим шепотом делится: — Между прочим, я знаю, что микро-Череватого будут звать Лев. Понятно ведь, что это — дань уважения Марбасу. Но про то, что это будет… не только его сын, Влад умалчивает. Хотя верит. — Берт, прости! — внезапно озаряет Еву. — Я хотела поговорить с Рахилем, пока на съёмках, просто… Не получилось. Прости, пожалуйста! — Lass das gefiederte Arschloch ersticken, — отмахивается Берт. А к делу подключается и Влад, задумчиво изрекая: — А я могу поздравить вас конкретно с тем, что вы заделали самого пиздатого ребенка в мире? Ева его понимает не сразу. Берт вообще погружается в загадочные расчеты, поэтому Череватому приходится объяснять: — От тебя — связь с демоном, — он кивает на Кристофа, — а от тебя, — уже на Еву, — могут достаться ангелы. Как минимум типок, который связан с Мораксом. То есть, буквально, блять, ваш пиздюк не только объединяет род демонологов и святош, но и Ад с Раем. Это же разъеб. Воцаряется тишина. И в ней особенно громко звучит брошенное Альбертом: — Scheiße, Дитрих — ноябрьский скорпион, еще и с характером Кристофа… Это смерть? — Oh mein Gott, — закатывает глаза старший брат. — Только не говори, мелкий, что ты в астрологию веришь. Но, вне всяких сомнений, реакция ему приятна, пусть он, действительно, в силу характера и не показывает ярких чувств. Просто смеется и головой качает, сдержанно присаживаясь на подлокотник Евиного кресла. — Поздравляю, ребят, — улыбается и Соня. — Я тоже уверена, что вы будете просто прекрасными родителями. А Рената, все же немного избавившаяся от внутреннего напряжения благодаря объятиям Влада, прикидывает в уме… Что вообще-то имя Лев ей нравится. Действительно… Символично. И она с трепетом целует Череватого в щеку, вкладывая в этот жест всю свою совсем ещё хрупкую и ломкую надежду, а потом и сама поднимается на ноги, чтобы подойти… к новоиспеченным родителям? — Ну ты и… — смешливо фыркает она, глядя на Кристофа. — Ладно. Батя из тебя выйдет хороший. И сама присаживается на второй подлокотник по другую сторону от Христовой, чтобы тоже ее обнять — не так до тисков крепко, как это делал ее близнец, а, скорее, очень аккуратно и ласково. — В тебе я вообще не сомневаюсь, мамуля. Ни на секунду. Но Ева не успевает ничего ответить — первым вновь заговаривает Кристоф, которому пришло некое сообщение на телефон. Поэтому он поднимает палец вверх, чтобы привлечь всеобщее внимание, и заявляет: — Мои ребята сделали Еве загранник. Так что готовьтесь — я прямо сейчас беру билеты в Кельн. Из-за ваших съемок надолго, конечно, не выйдет, но… — Полетели уже, — смеется Соня, еле сдерживая неугомонного Берта рядом с собой. — Отпразднуем и отдохнем. Желательно — не как тогда за городом. А Рената, отлипнув от Евы и чмокнув ее в щеку напоследок, возвращается к Владу. Вновь ныряет в его объятия, и пусть внутри пока ещё слишком неспокойно… Вроде силы двигаться вперед есть. *** Этот готзал ощущался как-то по-особенному. Скорее всего, потому, что Ева впервые вступала в него… в новом, совершенно особенном положении? Она все-таки сделала еще пару тестов. И даже сдала кровь. Все медицинские тесты в голос подтверждали беременность, но интереснее стали даже результаты эзотерические. Особенно заинтересовался даже не столько Влад, сколько Марбас. И хотя такие… близкие контакты с демонами все равно заставляли Христову вздрагивать, демон-лев, говоря голосом Влада, утверждал, что все хорошо. И долго-долго матерился на «бычару», который его «переиграл и уничтожил», «воспитывая себе пиздюка со сперматозоидов», но заверял, что они еще сравняют счет. Было… действительно, спокойно. И поэтому Ева сияла, становясь в начале ряда экстрасенсов. Вообще-то, она должна была стоять третьей, но ее передвинула Виктория, и Христова была ей бесконечно благодарна. Отсюда гораздо меньше чувствовались слишком сладкие духи Ольги. И если на первом готзале Ева выглядела болезненной, то сейчас она постаралась. Свободное белое платье со стоячим воротником было обновкой — Кристоф настаивал. Очень. Вместе с тем юбка, обшитая кружевом, была длиной сильно выше колена, открывая белые полоски шрамов на ногах, но Еве было так… все равно. Дополняли образ длинные черные серьги и черно-белые сапожки на каблуке. Хорошо. Ровно до того момента, пока Марат вдруг не спрашивает: — Евангелина, мне рассказали о том, что перед испытанием вам было плохо. Как ваше самочувствие сейчас? — Все хорошо, спасибо, — мягко улыбается она. Вот сейчас — да. — Лучше всех. И не может не подмигнуть Берту, который выглядел так, как будто сейчас расплачется от счастья снова. Башаров предлагает перейти к оценкам героев испытания — не начинает провокации раньше времени. Только пристает к Виктории с расспросами, признает ли она себя верховной ведьмой. Возможно, на волне этого Виктория, оправдывая свое имя, зарабатывает десять баллов ровно, и Ева действительно за нее рада. Далее, идя в обратном порядке, волшебное зеркало демонстрирует максимальный балл и для Макса, что его удивляет, как ни странно. — Ну, Евангелина, не подведите! — потирает руки от предвкушения Башаров. — Бог любит троицу, — только улыбается она в ответ… И замирает, пряча лицо в ладонях, когда десять баллов ровно прилетает и ей с ворохом приятных слов. Виктория столь высокой оценке соперников, очевидно, не рада, но ее относительно успокаивают традиционные угрозы Марата: — Однако сейчас все может измениться. Ведь теперь оценки выставят наши самые строгие судьи… Уважаемые экстрасенсы, я прошу вас достать фотографию Максима Левина! Якубович, продолжающая носить черную кожу, думая, что может приблизиться тем самым к образу сексапильной госпожи, переворачивает фото с восьмеркой. Следом идут оба Шепса с десятками, Соня, Дитрихи и Влад с одинаковыми девятками. На самом деле, в первоначальной проходке версии администрации близнецы должны были стоять между Ольгой и Олегом… Но по понятным причинам оба тихонько взбрыкнули и встали принципиально со своими парами. Рената пришла в брючном костюме из бордового бархата, состоящем из брюк и лишь одной жилетки, под которой, конечно, ничего не было. А места свои они самовольно выбрали не только из-за Сони и Влада, но и потому, что стоять рядом с Якубович — банально брезгливо, а рядом с младшим Шепсом, лично Ренате, даже немного страшно. Она понятия не умеет, рефлексировал ли он вообще над произошедшим. Сделал ли хоть какие-то выводы. В гримерке он к ней вполне предсказуемо не подходил, и слава богу. Рената резонно решила, что ее мужчина прав, и пусть Олег, раз такой упертый баран, разбирается со своей недосущью сам. А к ним больше не лезет. А пока начинается традиционный разбор полетов. Оба Шепса на все сто солидарны с версией Максима, впрочем, говоря, что увиденная им утопленница все равно не совсем катализатор. Дело чисто в вопросе маргинального общества и домашнего насилия. Дитрихи же высказывают свою точку зрения, что версия была, действительно, близка к истине, и больше всего их убедила схожесть с тем, что сказала Ева на консилиуме, но лично от Левина им немного не хватило фактов. И тогда Марат предлагает переключиться на следующую жертву — Викторию. И вот сейчас, со скотомогильником, очевидно, понесется пизда по кочкам — понимает Рената. Нахваталась же от Влада выражений. А пока Олег бросает в ее сторону томные задумчивые взгляды, явно проходящиеся по всего лишь трем пуговицам жилетки, фройляйн Дитрих невольно отступает ближе к Череватому. И Влад, как и тогда, закрывает ее от чужого взгляда. Он обнимает ее за талию, притягивая даже слишком близко к себе, и не отпускает даже тогда, когда надо доставать фотографию жрицы культа предков из конверта. Так ведь можно было прижать Ренату еще ближе… И Ольга начинает парад оценок со своей десяткой. А дальше начинается веселье — Шепсы, Соня, Дитрихи и Влад единогласно выставляют Виктории по девятке, заставляя Башарова рассмеяться. Череватый справедливо разносит ритуал Виктории, называя его полной чушью, хотя и хвалит ее медиумистические способности, но вскоре внимание на себя перетягивает Ольга. Она долго и трепетно рассказывает о том, что согласна с версией Райдос, ведь на земле, пропитанной кровью и болью животных, не может происходить ничего хорошего. — Вообще-то, это факт, — с неохотой соглашается с ней Альберт. Аж зубы скрипят от неудовольствия, что приходится это делать. — Только проблема в том, что никакого скотомогильника там не было. Он реально, блять, заставил Кристофа поднять все его связи, чтобы выяснить правду, потому что для Берта вопрос животных был принципиальным и болезненным. И ответ администрации Нижнекамска был однозначен — никакого скотомогильника здесь не было. — Может быть, и так, — с достоинством выдерживает его слова Виктория. — Я не откажусь от своей версии, потому что я почувствовала много мертвой энергии. Возможно, это захоронение производилось другим, незарегистрированным образом… — Может быть, — соглашается с ней Берт из вежливости. Имело смысл, наверное. И теперь его перекосило уже от того, что массовое захоронение больных животных, многих из которых даже не пытались лечить — это буквально его ночной кошмар. — Но даже если так, скотомогильник влиял бы на весь дом, а не на отдельный взятый подъезд. Но факт игнорируемого всеми массового захоронения животных все-таки был спорным. Берт бы настаивал на том, чтобы поставить Виктории оценку ниже. Но… Еве-то помогла. Даже очень. Можно сказать, что плюс к карме. Однако в финале вдруг вступает Олег. Он начинает шумно и эмоционально расхваливать Викторию, говоря, что она довела его до слез, что он получил чисто спиритическое и эстетическое удовольствие от ее прохождения, а завершает весь монолог фразой о том, что Райдос — богиня и чуть ли не лучшая женщина в мире. И все еще, блять, пялится на Ренату, как будто выжидая ее реакции. Берт тоже поворачивается к сестре. И у него в глазах читается красноречивый вопрос о том, что это, блять, за херня сейчас происходит. А та тяжело вздыхает. Рената совершенно не против, чтобы Олег считал Викторию лучшей женщиной в мире. Только пусть от нее, блять, отстанет. Самой фройляйн Дитрих вполне справедливо достаточно того, чтобы ее саму таковой считал Влад. И то… Внешне, как и прежде, она заниженной самооценкой не страдала. А вот как личность — себя продолжала осуждать и не понимать, как так Череватый ее вообще любит. И, тем не менее, все равно устало и… да, немного демонстративно она прижимается к нему ближе, практически облокачиваясь. Пусть Шепс уже… Смирится что ли? У него ведь был шанс. Ещё тогда, давно. Но сейчас Рената считала… Что на него буквально без слез не взглянешь. Она выбрала Влада. И на самом деле… Вернувшись назад, все равно бы снова выбрала именно его. Но, несмотря на то, как Олег расхвалил талант Виктории как медиума, дальше Шепсы тоже цепляются за скотомогильник. Младший из них доказывает свою правоту так яро, что аж грозится отдать свои баллы Райдос, если его версию кто-то опровергнет. И, может, это было бы даже по-злорадному забавно… Но, к сожалению, Рената тоже в курсе, что Кристоф получил достоверную информацию от властей Нижнекамска. Тут Олег прав так же, как и они. И тогда настает черед третьего экстрасенса — Евы. Говорящей с ангелами, что уже с ними-то и не говорит. И Ольга, собственно, особо и не скрывая, мстит ей тройкой. Но по ехидной улыбочке можно было понять, что она обязательно даст комментарий. Неиронично, что следующим идет Олег с пятеркой, тогда как его брат, на контрасте, выдает десять. Высший балл достается и от Влада, и от Берта с Ренатой, и лишь Соня ограничивается традиционной сегодня девяткой, но Ева на нее совсем не злится. Понимает ведь, почему. — Какой… интересный разброс оценок, — изрекает Башаров задумчиво. — Евангелина, как вы думаете, с чем это связано? «С личной неприязнью, очевидно», — могла бы сказать Ева, но в итоге лишь пожимает плечами, как бы говоря о том, что Олег и Ольга, как поставившие ей самый низкий балл, могут высказаться сами. И младший Шепс не заставляет себя ждать. — Я снизил балл потому, что Ева ударилась в работу с бесами. Это ведь все видели. Нести в массы демона, позволять ему взаимодействовать с собой, касаться, говорить что-то… Для меня это неприемлемо. И омерзительно. — А потом добивает очевидно провокационным: — Я считаю, что Ева просто примкнула к версии Максима, которую ей слил демон. Значит эзотерики все-таки все видели. И хотя слова Олега заставляют немного напрячься, Ева ограничивается емким: — Ладно. Кто она такая, чтобы переубеждать великого демонолога? Да и слово уже берет Влад: — Херню несет. Я считаю, что святоша пришла, увидела и разъебала. Прям вот четенько все по полочкам, всех нашла, всех убедила, причину вытащила. Ну красотка, это факт. — А потом он расплывается в самой дьявольской улыбке, заявляя: — Евстахию привет. Ева сыплется от смеха, понимая все прекрасно. Евстахий… Почти звучит. А Башаров озадаченно интересуется: — Евстахий — это друг вашего Анатолия? — А то ж, — усмехается Череватый. — У нас тут это… семейный подряд. — Очень справедливо, — язвит Олег. — И эти же люди упрекали меня за то, что мне подсуживает брат. — Вот только твой брат поставил высший балл, — подмечает Соня. — Я не так принципиален, как Олег, — спокойно открещивается Саша. — А я с ним согласна, — фыркает Ольга. — Евочка вывозила только на своем божественном образе, а теперь начала просто внаглую повторять за другими участниками, красть их методы работы. У нас уже есть и чернокнижник, и демонолог. Подмазалась так подмазалась к семейке. Рената закатывает глаза, но одновременно с этим не напрягается, а ещё больше расплывается в руках Влада, и ее ответ звучит почти лениво — намеренный ход, чтобы контрастировать с пышущей возмущением и злобой Якубович. Влад и Рената должны поддерживать данный им статус «power couple» и просто быть чилловыми ребятами. — Оль, когда ты, любовная ведьма, резко пошла в намеки на медиумистику, и тебе за это справедливо предъявили, ты все соцсети заполонила словами о том, какие мы плохие и не понимаем, что ты, бедняжка, такая сильная, что способна работать как угодно, — начинает фройляйн Дитрих. — А с чего ты взяла, что другие участники не способны обращаться к разным эгрегорам? Мы все имеем право как экспериментировать, так и, напротив, работать лишь в одной нише, которая элементарно нам просто больше по душе. И, деланно призадумавшись, все же с актерским скепсисом тянет: — Если, конечно, речь не идет о купленных версиях. Ольгу аж перекашивает. А Ева не может не улыбнуться, посылая Ренате чуть неловкий от непривычки, но все-таки воздушный поцелуй. И все же, этот готзал проходит спокойнее предыдущих. В финале Марат объявляет, что Виктория и Максим набирают одинаковый балл от экстрасенсов — девять целых и одну десятую, становясь лучшими в этой тройке. — Однако Ольге и Олегу удается потопить третью участницу этой тройки. Средний балл Евангелины — семь целых и восемь десятых, — продолжает ведущий. — Евангелина, вы расстроены? — Нет, — честно признается Христова. Неприятно, но… — Расстраиваться придется тем, кто окажется в печи. А теперь, в пару с Ольгой, перекашивает уже и Олега.