Восемнадцать лет спустя

      Она берёт серебряный нож и режет яблоко, лежащее в левой руке, на две половины. Хрустко лопается кожура, на лезвии пенится белый сок, в полой коробочке, в глубине среза, дрожит одинокое семечко. Гарри замечает на лбу Гермионы неглубокую складку и невольно вспоминает, что когда-то давно рассматривал то же самое сосредоточенное выражение её сонного лица и арку над губой, похожую на галочку, будто бы нарисованную на полях учебника.       К тридцати пяти годам Гарри давно разгадал это свойство памяти: со временем она искажает и преувеличивает прошлое, но один эпизод оставался неизменным, как если бы Гарри в любой момент рассмотреть его в омнинокль, как если бы в его голове возник волшебный календарь с одной единственной датой, куда он мог бесконечно возвращаться с помощью мысленного Маховика времени. Странное дело, разум избавился от многих фрагментов и деталей — стёр и превратил уход и возвращение Рона на последнем году войны в безликую непрерывную муть, поиск крестражей — в обрывки смутных снов, сражения с Волан-де-Мортом — в бесконечную ленту отснятой в темноте плёнки, на которой изредка вспыхивали болезненно чёткие — до рези в глазах — кадры. Но тот момент в палатке, восемнадцать лет назад, та секунда, когда Гарри собирался предложить Гермионе отправиться в Годрикову Впадину за мечом Гриффиндора, представилась ему границей, невидимым следом — развилкой между предопределением и настоящим, которое он мог однажды изменить.       Гарри сжимает чашку с кофе и машинально трёт шрам, отгоняя пугающие, неправильные мысли, словно от этого движения они вновь закатятся куда-то очень глубоко — так глубоко, что больше не выберутся на поверхность.       — Снова думаешь о поддельных амулетах Перкинса? — замечает движение Гермиона. Она раскладывает яблочные дольки на разделочной доске, примерятся к одной лезвием ножа — и с треском разрезает.       — Нет… То есть, да, — пытается ухватиться за безопасную тему разговора Гарри. — Крейн слишком долго занимается этим делом, неделя — и на Мракоборческий центр будут косится, как на отстающих. Ещё один опус Скитер, что «Гарри Поттер годится только для сражений, для офисной работы ему не хватает ума» и я…       — Забудь ты про эту стерву… Ох! — Рукоятка ножа стукается о кухонную тумбу, яблочная долька выскальзывает из пальцев Гермионы и шлёпается на пол. Гермиона прижимает порезанный палец к губам и другой, здоровой рукой тянется развязать за спиной фартук. — Мерлиновы кальсоны! Чтобы я ещё раз встала за плиту — никогда в жизни!       — Странно, что ты вообще это затеяла, Гермиона, — невольно замечает он, внимательнее оглядывая кухню в её и Рона доме, словно пришёл сюда впервые. — Не помню, чтобы ты когда-то особенно любила готовить… Если ты потеряла книгу Кулинарных заклинаний, могла бы сказать, я бы попросил Джинни одолжить…       — О, нет, Гарри, не стоит. Просто я думаю, что иногда полезно делать что-то самой. Ну, знаешь, без волшебной палочки… Где-то у меня была настойка растопырника. — Гермиона раздражённо распахивает шкафчик, всё ещё не оставляя попыток развязать узел одной рукой. — Да что же такое…       Гарри, повинуясь неясному порыву, поднимается из-за стола и подходит к ней со спины.       — Давай помогу.       Пальцы Гермионы удивлённо вздрагивают и разжимаются, когда он берётся за намертво связанный поясок. У Гарри тоже дрожат руки, он сглатывает трепет и пытается справиться с фартуком. От пышной копны каштановых волос пахнет яблочным пирогом, узкие плечи напряжены и будто обездвижены…       Не существует героя, который не боится стать жертвой собственной ошибки, нет такой жертвы, которая не мечтала бы стать героем. Все истории написаны так, будто существует некий высший замысел, закон, который заботится о тех и о других, и Гарри видит полуоборот её растерянного лица — кроткий негустой ресничный край, галочку над верхней губой — ту самую, к которой хотелось прикоснуться своими восемнадцать лет назад, — замирает и вспоминает: в ту секунду слабости он впервые понял и поверил, что ближе Гермионы у него не было никого.       — Брось, Гарри, я сама. — Гермиона не выдерживает первая: неловко смеется и отступает. Поясок, разделённый на две полоски ткани, выскальзывает из ладоней Гарри, как время сквозь узкое горло песочных часов. — О, ты уже его… Спасибо.        Она прячет глаза и отходит в сторону. Снимает фартук и, вооружившись волшебной палочкой, чересчур резким движением приманивает к себе экземпляр книги «Как в одну секунду приготовить пир. Чудодейственная магия».        — Действительно, лучше волшебной палочкой… — торопливо продолжает она. — В конце концов, волшебница я или кто? Всегда вспоминаю эти твои слова, когда…       Забывшись, Гермиона поднимает взгляд и встречается им с Гарри. На её губах комкается судорога — самообладание не успевает стереть след растерянности, и в эту секунду её глаза становятся похожи на дочерна выгоревшее поле у опалённого дома. Она всё поняла — прочитала на его лице (глупо теперь утверждать обратное) и, наверное, жалеет его.       В конце концов, он никогда не знал ведьмы умнее.       — Гарри…       Гарри прикрывает глаза и коротко качает головой. Если озвучить очевидное — оно станет реальностью. Есть некоторая мудрость в том, чтобы не сходить с выбранного пути до последнего. Что бы не двигало прошлым решением — страх, боязнь перемен или их смесь — у него был шанс совершить свободный поступок, но он его так и не совершил.       — Извини, — говорит Гарри. — Извини, я задумался. В последнее время столько работы, я уже сам забыл, кто я и как меня зовут… — Гарри изображает примирительную улыбку, которая, он надеется, не выглядит как зубная боль, и возвращается к столу с остывающим кофе. А потом резко останавливается, оборачивается и спрашивает Гермиону в лицо: — Просто я иногда думаю, Гермиона. Всё ли я сделал правильно?       Она замирает с выражением, словно вопрос ударил её по лицу. Проходит несколько секунд в плотной тишине, и Гарри молится, чтобы Гермиона спросила, о чём конкретно он говорит, молится, чтобы она сделала вид, что не поняла его, молится, чтобы она не была так жестока и дала ему шанс ещё раз однажды посмотреть в глаза Рону, Джинни и детям.       Но она спустя вечность отвечает:       — Иногда я спрашиваю себя о том же.