Lasciatemi cantare

      Жизнь сеньора Феллини была… стабильна. Пожалуй, именно вокруг этого слова он предпочитал выстраивать всё остальное. Стабильность, понятность, предсказуемость, чёткое понимание, что будет сегодня, завтра, через неделю, в ближайший год. Он давным-давно скрупулёзно продумал каждую мелочь и теперь рачительно оберегал получившееся от каких бы то ни было пертурбаций а, если что-то всё же выходило из накатанной колеи: будь то несостоявшаяся доставка бриошей, неожиданное извещение о переносе приёма у врача или ливень тогда, когда в прогнозе погоды говорится, что вероятность осадков всего десять процентов, сеньор Феллини как минимум огорчался, а, как максимум — напрочь терял хрупкое душевное равновесие. Восстановить его после стоило немалых усилий.       По утрам, когда проснуться успевали только панетерии , и по узким улочкам носился головокружительный аромат свежей выпечки, а эхо подхватывало первые трели распевающихся птах, сеньор Феллини обыкновенно шёл на набережную: проходил её медленно, из конца в конец, любуясь такими родными, тысячу раз виденными, до мельчайшего изгиба изученными горами на противоположном берегу озера Маджиоре. Озеро билось о берег — умело притворялось морем и, если сесть на уступе каменной, ведущей к воде лестнице и закрыть глаза, этому притворству даже удавалось поверить.       Азеро скучал по морю. Он видел его всего три раза в жизни, но порой всё равно невыносимо сильно по нему скучал. Это чувство было опасным, грозило пошатнуть хрупкое равновесие. Азеро напоминал себе, что Маджиоре ничуть не хуже, что оно даже более прекрасно, а, главное — в пешей доступности, рядом. И можно идти вдоль него, слушая вопли чаек и сдержанные утиные беседы, наблюдая, как покачиваются на волнах длинноклювые хохлатые чомги. Можно идти долго-долго, аж до нового порта, мимо пристани, где ветер и вода играют монотонную, успокаивающую песню на тяжёлых швартовочных цепях. Можно подобраться к водной кромке — придерживаясь за неровную стену, потемневшую от влаги и времени, осторожничая, боясь поскользнуться на мокрых камнях. Можно вынуть из сумки бумажный пакет с остатками вчерашнего хлеба. Можно подождать, совсем немного, потом раскрошить хлеб пальцами — и едва ни с рук кормить им длинношеих, привыкших к людскому вниманию лебедей.       Дурно такое. Плохо. Для лебедей хлеб — наркотик. Азеро знал. Но продолжал их кормить. Он ведь ни на что не мог повлиять, не мог изменить мир, не мог запретить туристам подсаживать птиц на столь опасное лакомство, не мог запретить птицам его брать. Потому Азеро бросал хлеб лебедям и уже почти не страдал от угрызений совести. Всё равно ведь попробуют и пристрастятся. Рано или поздно.       Да, пожалуй, Азеро был фаталистом.       Оставшиеся в пакете крошки он обычно вытряхивал голубям. Доходил до порта, опершись на металлические перила, провожал взглядом курсирующий между берегами паром. Азеро так ни разу и не сплавал на тот берег. Но он об этом не жалел. Не-жа-лел. Чего он там не видел, в конце концов? Такого же пейзажа только с другого ракурса?       Прикормленные птицы провожали Азеро до светофора. Три минуты ходу, чашка капучино, сдобренного корицей — и наступало время открывать бар.       Сеньор Феллини стоял за стойкой, мимо текли лица. Каждое накрепко связывалось в памяти с книжным корешком. Не по годам задумчивая девочка — «Дети капитана Гранта», пожилой сеньор с глубокими морщинами — «Карманный оракул», парень в очках с диоптриями — «Саксонские хроники» Бернарда Корнуэлла в оригинале. Парень приходил уже шестой месяц и успел дойти до пятой книги цикла. Стойкий оловянный солдатик. Сам Азеро героически выдержал три книги на английском и бросил. В конце концов, у него в распоряжении было предостаточно литературы на родном языке, с родным, близким и понятным историческим контекстом.       В двенадцать тридцать сеньор Феллини отправлялся на обед. А примерно с четырнадцати сорока пяти в «I libri liberi» снова начинался ажиотаж — и только к семи вечера всё стихало, чтобы на следующее утро начаться сначала. Именно так, с минимальными отклонениями, Азеро и жил не вперёд, а по кругу, Такое положение дел полностью его удовлетворяло.       А, даже если бы и нет.       

***

      С проклятого мокрого понедельника минуло пять спокойных дней. Этого оказалось как раз достаточно, чтобы полностью вернуться в норму. К своей маленькой, простой, однообразной, но такой привычной жизни. Она была для Азеро чем-то вроде старого заношенного свитера.       Кофе, прогулки, книги, приёмы пищи. Сон, кофе, прогулки, книги, приёмы пищи. Редкие встречи со знакомыми, недолгие разговоры — и снова работа: кофе и книги, прогулки, приёмы пищи…              Воскресенье выдалось жарким и солнечным. Отобедать сеньор Феллини предпочёл в ресторане на набережной, где подавали восхитительную пиццу со шпиком и горгондзолой, а на грифельной доске перед входом помимо меню красовалась информация о том, что местный пиццайоло — двукратный лауреат ежегодного состязания. О том, что состязание совсем местечковое, надпись тоже сообщала, правда, бледным цветом и крайне скромным, миниатюрным шрифтом.       Бокал апероля приятно расслабил. Хотелось взять книгу и посидеть на террасе, шурша страницами. Но предстояло работать. Азера перешёл дорогу, срезал путь через неприметную улочку… и его слух пощекотали звуки далёкой музыки.       Азеро не удивился. Он точно знал, что рыжий гитарист вернётся — все рано или поздно возвращались. Уличные музыканты, в конце концов — точно такая же визитная карточка Италии, как пицца или паста. Другое дело, что Азеро — исключение, которому все они — костью поперёк горла. Ничего, согласно правилам, у гитариста есть ровно час. А час бесталанного бренчания и вытья, пусть даже напротив своего бара, Азеро как-то переживёт. Как пережил нашествие баянистов в прошлом году. И марокканца с саксофоном, и албанку, которая терзала укулеле, не попадая ни в ритм, ни в ноты. Все пройдут, а Азеро останется. Нужно только плотно закрыть дверь и окна, а, чтоб не было душно, включить кондиционер на максимум…       В кармане брюк, куда Азеро сунул ключи, уже несколько дней торчала длинная нитка — у него всё никак не доходили руки что-нибудь с этим сделать. И вот теперь настала расплата — нитка накрепко сцепилась с цепочкой брелока. Азеро задержался на пороге, нелепо скрючившись и пытаясь их расцепить. Только из-за этой заминки он обратил внимание на гитариста. Это вышло бессознательно, совершенно случайно. Вот только что Азеро ещё дёргал ключи, а в следующий момент стоял и смотрел, а в голове вертелась только одна мысль — почему гитара одна, а из колонки играет пять? И почему чёртов гитарист вообще не трогает струны? А, нет, уже трогает. Ударил один раз — звук повторился, отразился… Азеро подался вперёд, заинтересованный. Нитка и цепочка наконец расцепились, ключи звякнули о плитку… Азеро смотрел на гитариста: вот он… переступил с ноги на ногу?.. зачем? Да потому что у него под ногами какой-то инструмент. Педали. Нажимает на педаль — сыгранное повторяется? Так?       Он собирал музыку как пазл. Нанизал мелодию, ещё одну мелодию, принялся ритмично ударять по корпусу гитары… Нечестно. Это всё как-то… нечестно? Музыка должна играться… как положено. Один человек — один инструмент. Каждый ведёт свою партию, рассказывает свою историю. А это… это — за гранью допустимого! Нельзя купить какую-то машинку и притворяться оркестром! Зацикливать кусочки — это не искусство, а мошенничество!       Азеро раздражённо, чрезмерно резко наклонился за ключами, сунул нужный в скважину…       А потом гитарист запел.       И ключи упали на плитку снова.       

***

      Он появлялся на площади каждую неделю. Иногда в субботу, иногда — в воскресенье. Если в самый первый раз с ним были только гитара, микрофон и колонка, то начиная со следующего у Азеро сложилось стойкое впечатление, что музыкант планомерно переезжает. Сначала к гитаре и микрофону добавилось то жульническое устройство и целая выставка предметов для стучания и шуршания. В следующий раз — ещё одно устройство, похожее на украденную с космолёта панель управления. После он привёз электрическое фортепиано. И, будто вышеперечисленного оказалось недостаточно, микрофонов теперь стало два: в один музыкант пел, во второй — подпевал самому себе!       Сколько можно?!              Азеро старательно не обращал на него внимания. Это стало рутиной — изо всех сил, с абсолютной самоотдачей, полностью, всецело не… обращать… внимания! Не обращать, когда осторожно, на пробу перебирает струны, не обращать, когда начинает постепенно создавать свою музыку, склеивая её, как витраж из цветных кусочков стекла. Не обращать, когда поёт: мягко, с хрипотцой, или сильно, с надрывом, или дерзко, словно бросая вызов — в каждой следующей песне совершенно по-новому!       Он появлялся — и разом заполнял площадь своей неуёмной энергией. Её было настолько много, что она выплёскивалось через край, бурными потоками неслась во все стороны. А навстречу, отовсюду стекались люди. Люди подпевали, люди танцевали, люди снимали на телефоны. И тогда рыжий музыкант с ними говорил. Легко, по-дружески, не стесняясь своих ошибок «окей, болтаю я хреново, но пою круто. А слушать вам всё равно нравится и то, и то».       На самом деле не так уж и плохо он говорил. В начале концерта — так точно. А вот чем сильнее уставал — тем чаще ошибался.       Азеро бы всего этого не замечал. И не слушал. Но даже его посетители, ценящие тишину и уединение, предпочитали брать кофе и рассаживаться за малочисленными столиками снаружи. Если мест не хватало, стулья вытаскивали из помещения. И обязательно распахивали дверь: впускать-впускать-впускать эту музыку, эту жизнь!       Он пел на английском, но несмотря на то, что Азеро далеко не всегда мог понять тексты его песен, они казались удивительно понятными на каком-то ином, невербальном уровне. Там, где были бессильны слова, говорила музыка. А ещё — её исполнитель.       Азеро наблюдал за ним не выходя из бара. Нехотя наблюдал, не потому, что ему было интересно. Просто… кофе все, кто хотел, уже заказали. Просто… заняться больше было нечем. Азеро садился возле окна и смотрел, прилепившись к стеклу, почти не моргая.       Музыкант состоял из острых углов и тонких тёмных линий. Но при этом он не казался ломаным или резким. Гибкий, хлёсткий, завораживающий — Азеро прочёл сотни книг, но именно сейчас, сколько бы слов ни перебирал в своей памяти, так и не смог найти одного-единственного, способного описать… может, такого слово не существовало и вовсе?       Странное тяжёлое чувство вжимало Азеро в стул. Чувство проглоченного булыжника — твёрдого, холодного, застрявшего под рёбрами: ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни даже пошевелиться. Разве только всхлипнуть. Отчего?       Отчего-то.       Музыкант был… живым. Он не просто играл или пел… он охотно отвечал на вопросы, много смеялся и шутил. Сначала он собирал толпу, а потом управлял ею точно так же, как и невообразимым количеством своих инструментов. И толпа его любила. Люди его любили. Он был сердцем шоу, в которое вовлекал всех без исключения.       Всех. Кроме Азеро.       Он сидел у окна — и не мог выйти наружу.       Он… точно не мог. Не после того, как накинулся в первый раз. Теперь у гитариста была власть это ему припомнить, бросить с привычной небрежностью «о, это же тот психованный ублюдок! Чао, сеньор…» Толпа подскажет: «Феллини!». И останется только снова бежать. Как тогда, под дождём.