рифт рейсеры

      

4

Кавех

      Кавех вывалился из ворот, позволяя Сайно на себя опереться. Как только они переступили порог, Сайно запнулся и потянул их обоих вниз — они рухнули на холодный пол арены.              Перед глазами сразу появился Тигнари. Он взял Кавеха за подбородок — полузвериные подушечки его пальцев были мягкими, а острые кончики коготков отрезвляюще оцарапали кожу.              — Ранен? Стоять можешь?              — В норме. Займись Сайно.              Тигнари бросил на него внимательный изучающий взгляд, словно просканировал насквозь. Уже через секунду он отвернулся и склонился над Сайно и что-то тихо у него выспрашивал. Это был не такой командный тон, от которого все на арене выпрямлялись по струнке, а тот самый, от которого Сайно сразу расплылся в улыбке и расслабился — его взгляд стал рассеянным. Было даже завидно, что Кавеха здесь не ждал такой же тёплый приём.              — Где остальные? –перед ним выросла Дэхья.              — У ворот дерутся рейсеры, которые ездили за кристаллом. Они точно знают координаты других.              Она обернулась к болидам и мотоциклам и крикнула:              — За мной! — её рука опустилась Кавеху на плечо. — Отлично поработал.              Тигнари и несколько его помощников усадили Сайно на коляску, а Дэхья ввела свой отряд в рифт. Кавех дрейфовал между носящимися работниками арены и механиками, которые оказывали поддержку команде эвакуации. Из обрывков чужих разговоров он услышал, что за человеческим рейсером выдвинулся его механик, а Люмин уже была на полпути к Тарталье — Кавех бы больше удивился, если бы им удалось удержать невесту Тартальи вне рифта, как Шилонен, которую сдерживали втроём. Она цеплялась за байк, на котором хотела ехать в рифт за Мавуикой.              Здесь все кого-то ждали. О ком-то волновались, по кому-то плакали, за кем-то рвались в рифт. Так было и десять лет назад, когда все, кто был в безопасных зонах, вырывались в зоны поражения за своими близкими. Кавех же просидел двое суток в том сыром подвале, пока не услышал снаружи спасателей и не вылез сам. За ним никто не пришёл. И сейчас его тоже никто не ждал.              Работники пробегали мимо него, словно он был невидим. Кавех не знал, куда идти: ворота работали, он был не ранен. Он был здесь не нужен.              Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, кого он искал в толпе, и ещё несколько на сознание, что его здесь не было.              — Кавех, эльфийский свет тебе в задницу, какого хера ты тут прохлаждаешься? — Кавеха пнули в голень, он согнулся пополам, и Дори схватила его за ворот. — Дуй в инженерную, пока твой стрекозёл не похоронил меня в этом рифте.              Конечно, где бы Аль-Хайтаму ещё быть.              Дори отпустила его воротник и бодрым шагом пошла в рифт. Её одежда была странной: не костюм, в котором она щеголяла обычно, напоминая ростовщика, а в розовой сумерской тунике и светлых шароварах, и за ней тянулся тонкий табачный шлейф. Пока они выживали в рифте, она что, развлекалась в «СПА» салоне с кальяном наперевес?              — Ворота же стабильны, — проворчал Кавех ей в спину.              Она обернулась и косо на него зыркнула, сверкнув взглядом.              — Там всё на соплях держится, потому что винты крутить — не буквы калякать, а этот кандидат стрекозиных наук не в состоянии управлять генератором в одиночку. Вали и сделай так, чтобы эта пародия на ворота работала, как часы.              Только когда она скрылась в рифте, Кавех фыркнул и закатил глаза — они сильно преуменьшали способности Хайтама, просто потому что тот продолжал работать в Институте. Конечно, Хайтам не инженер, но он эрудирован в достаточно, чтобы починить генератор опираясь на чертежи.              Хайтам, как признанный учёный, был образован во многих дисциплинах, пока Кавех посвятил себя инженерии и пространственной архитектуре. Такие, как Хайтам, были исключением из правила «незаменимых нет», потому что могли проявить себя в любой сфере, когда на место Кавеха можно было пригласить любого другого архитектора, который согласится терпеть скверных характер Дори и рабские условия труда.              Кавех усмехнулся. Он оглянулся на суету, скользя взглядом по работникам, и не находил ничего, за что мог бы зацепиться. Он смотрел на немое кино, оглушенный внутренней тишиной. Ему вдруг захотелось сбежать отсюда, как из подвала, в котором он прятался во время катастрофы. Он не знал, что ждало его снаружи, но и здесь оставаться больше не мог.              Может, ему уволиться? Взять билет в один конец и улететь в обратно в Сумеру или наведаться к дальним родственникам в Фонтейн и попытать счастье в Фонтейнском институте? Или уехать совсем далеко, где его никто не знал, и помочь в полевых исследованиях? Уехать в Мондштадт с исследовательской группой и потеряться там в бескрайних лесах? Может там кто-то будет его ждать?              Хотелось с кем-то поговорить, но и звонить было некому. Сайно в отключке, Тигнари явно был занят, а Хайтаму и вовсе всё равно, где Кавех и куда он поедет. Кавех глубоко вздохнул, надеясь, что тяжесть упадёт с его сердца, но это не помогло. Он поплёлся в инженерную, закрыв за собой большую железную дверь.              Теперь слабость в теле стала ощутимой — Кавех еле переставлял ноги, шаркая ботинками по полу. Шея и плечи болели — он работал почти сутки без сна и отдыха, а глаза щипало от сухости. Больше всего хотелось в душ, чтобы кожа под одеждой перестала чесаться, а дальше упасть в кровать и пропасть для мира хотя бы на один день.              Он вошёл в инженерную, глядя на спину Хайтама, который стоял над генератором. Кавех вздохнул и закатил глаза, сверля взглядом его идеально ровную спину и неподвижные крылья — хоть бы дрогнул или спросил о самочувствии. Кавеха захлестнула сначала вспышка злости от этого безразличия, но, словно морская вода, она лишь окатила его с головы до ног и схлынула, оставляя после себя только усталость и какое-то странное безразличие.              — Ты что, даже не посмотришь на меня? — безжизненно спросил он, даже не рассчитывая на ответ.              Хайтам издал нервный смешок, и его крылья слегка затрепетали, разбрасывая блестки.              — Занят.              — Действительно, — фыркнул Кавех и открывая свой шкафчик.              Стоило ли предполагать, что у Хайтама здесь что-то не получается? Видимо, всё было под контролем. Кавех посмотрел на показатели на главном экране — слегка нестабильно, но сносно, и сигналы шли без перебоя. Он хотел было уже отвернуться, но зацепился взглядом за лежащий на полу мини-компьютер и кодировочную клавиатуру.              Он очертил взглядом силуэт тела Аль-Хайтама, заметив мелкую дрожь его плеч и трепетание крыльев, и в этом было что-то странное. Кавех прислушался к его сдержанному судорожному дыханию. Это всё мелочи, но они заставили его оставить шкафчик и подойти к генератору в несколько широких шагов. Он посмотрел сначала на бледное взмокшее лицо Хайтама, потеряв дар речи, и после на генератор.              Только теперь в нос ударил запах горелой кожи. Кавех вытаращился на его обгоревшие руки и схватил его за запястья.              — Ты в себе?!              — Не отвлекай меня.              — Убери руки, придурок, ты что совсем…              — Я не могу! — прикрикнул Хайтам, отталкивая его плечом. — Иначе всё закроется.              Кавех не мог успокоиться, слушая тихое шипение, с которым эфир пожирал фейские руки Хайтама. Он снова схватил его за запястья, пытаясь убрать его ладони подальше от приёмника с кристаллом.              — В смысле «закроется»? Ты же починил его!              — Только ты знаешь, как это починить.              — Ты тоже знаешь, не страдай хернёй и убери руки сейчас же, они ещё нужны тебе.              — Контроллерный код не работает. Не срабатывает ни запуск, ни регуляция, ни настройка частоты, ни стабилизация. Сработало только вербальное программирование с прямым включением моей магии. Исправь это…              Он поморщился, когда новый толчок эфира окутал его руки. Из покрытой волдырями кожи сочилась кровь и сукровица.              — Ты проверял цепи вхождения? — Кавех суетливо открыл сбоку крышку генератора.              — Да.              — А реверсивность в каналах эфирной стабилизации?              — Я… я не знаю.              — Блять.              Кавех нырнул вглубь генератора, опускаясь половиной тела под пол. С эльфийским ночным зрением здесь ему не нужен был налобный фонарик, чтобы между проводами найти искрящуюся микросхему, через которую должны были проходить отточные нестабильные частицы, которые отфильтровывались при вращении. Кавех вылез, ударяясь затылком о бортик, но не обращая внимания на боль, подбежал к шкафу с деталями и начал перебирать разные микросхемы, пока не нашёл ту самую. Она старовата, но всё ещё была в рабочем состоянии.              Он занырнул обратно в люк с двумя отвёртками в зубах, заменил на скорую руку микросхему и вывалился обратно. Он подскочил к Хайтаму, оттаскивая его руки.              — Всё, убери их, убери говорю тебе.              — Оно не закроется? Ты уверен?              — Ничего не закроется, пожалуйста, убери свои идиотские руки, пока они не отвалились!              Хайтам расслабился, и его руки наконец поддались — Кавех отдёрнул их подальше от приёмника с кристаллом. Старые перчатки для вербального программирования прижарились к коже. Волдыри местами полопались и кровили, ногти почернели. Эти драгоценные руки, создавшие не один научный шедевр в программировании, напоминали подгоревшие куски мяса. Кавех дрожа понимал, что руки, которые он хотел вплести в свои волосы, к которым хотел прижаться — он мог никогда их больше не коснуться.              — Придурок, зачем было… ты что, не знаешь основ инженерии? Что если даже магия это не исправит?              — Кавех…              — Потом поговорим. Иди к Тигнари немедленно, это нельзя откладывать.              — Кавех, я…              — Иди-иди, — Кавех развернул его и вытолкал за дверь. — Или тебя за ручку отвести?              — Это важно…              — Сейчас нет ничего важнее, чем твои руки, остальное потом.               Кавех захлопнул дверь прямо перед его носом и вернулся к генератору. Пока он перепроверял ещё несколько деталей, которые, очевидно, Хайтам и его эрудиция не догадались проверить, Кавеха преследовал запах жженого мяса и вид потрескавшейся сгоревшей кожи. Он был полностью сосредоточен на показаниях, но одна часть его многозадачного разума молилась, чтобы Тигнари смог всё исправить.              Кавех несколько раз перепроверил системы — всё работало. Он отчитался Дэхье по рации и быстрым шагом пошёл к лазарету. Он замедлился у последнего поворота, а перед дверями и вовсе простоял около минуты, гипнотизируя дверную ручку. Собравшись с мыслями, он всё же вошёл.              В лазарете было подозрительно тихо для такого переполоха. В небольшом зале было несколько коек, потому что им никогда не требовалось много больничных мест, и в остальном пространство нагромождали шкафы с лабораторным инвентарём и столы, за которыми работал Тигнари — другого места для подпольной лаборатории не нашли, так что все лекарства, которыми торговала Дори, Тигнари создавал прямо тут. За исключением особо опасных — их он мешал в коморке с фильтрующей вентиляцией.              Хайтам был единственным пациентом и сидел на одной из центральных коек. На него надели облучающие рукавицы — большие варежки с металлическим каркасом. Модель казалась затасканной, ими давно никто не пользовался. Кавех и Тигнари сделали их ещё в те времена, когда Хайтаму приходилось часто вербально работать с пространством, и он постоянно обжигался об эфир. Конечно, никогда прежде его руки не выглядели так плохо. Судя по тому, как гудели рукавицы, Тигнари выкрутил их на самый мощный режим.              — Где Тигнари? — спросил Кавех, и Хайтам пожал плечами.              — Сказал, что надо отойти.              — Видимо пошёл миловаться с Сайно.              — Сайно выглядел так себе. Но вроде живой.              — Уже ушёл на своих двоих что ли?              — Тигнари увёз его.              — Точно миловаться пошли.              Когда Хайтам посмотрел на него, и они встретились взглядом, Кавех вздёрнул подбородок. Он часто заморгал, словно это могло смыть беспокойство из его взгляда, и прочистил горло, боясь, что голос дрогнет.              Он сел на стул рядом с койкой Хайтама и заговорил гордо, как с ними разговаривали учителя в академии — с лёгкой надменностью. Хайтам отвёл взгляд и снова принялся изучать свои руки и штанины.              — Я-то думал, тебя тут зря недооценивают, а ты не догадался проверить элементарные вещи.              — Это ты меня переоцениваешь.              — Вот уж что, а твои знания в основах инженерии я точно не переоцениваю, Хайтам, при всём уважении.              — Я запаниковал.              — Ты? — Кавех усмехнулся этой глупости. — Не смеши меня.              — Так и было.              — И с чего вдруг? — елейно спросил Кавех, надеясь поддразнить его.              — Из-за тебя.              Он поймал вороватый взгляд Хайтама, прежде чем тот снова уставился на руки. С надменной высоты Кавех больно приземлился в вязкую лужу, в которой смешались его грусть и надежды. Хайтам снова делал это с ним: бросал эти взгляды, словно прятал в себе что-то большое и боялся, что кто-то заметит, снова говорил простыми короткими фразами, которые были мягче, чем его обычное безразличие. И Кавех даже сейчас повёлся — его сердце забилось быстрее, а внутри стало легко, словно он вот-вот взлетит. Но он не успеет подняться, потому что, Хайтам всегда отнимает у него эти крылья и оставляет разбитым.               Кавех откинулся на спинку стула и отвернулся, сложив на груди руки. Он проглотил накопленные обиды и резко сказал:              — Меня там даже не было.              — Вот именно.              — Что, я виноват в том, что нужен тебе для эмоциональной поддержки в инженерных дисциплинах?              — Ты не ви…              Он замолчал и нахмурился, словно слова доставляли ему физическую боль. Его брови сошлись на переносице, и он попытался сжать кулаки и вымученно вздохнул. Кавех не удержался и подался вперёд, не зная, как ему помочь — то ли взять за руки, то ли не трогать вообще. В итоге он просто растерянно водил своими руками над его, и это наверняка выглядело так, словно он пытался что-то нелепо колдовать.              Хайтам что-то невнятно пробормотал себе под нос.              — Что?              Как только Кавех наклонился к нему ухом, Хайтам отвернулся и отодвинулся от него, как от прокажённого. Обида сильно кольнула Кавеха под рёбрами.              — Ты просто… — еле расслышал Кавех, когда тот снова заговорил. — Просто нужен мне.              Кавех резко отстранился, и стул под ним пошатнулся. Он ничего не мог с собой поделать. Им управлял затмевающий разум голод, который он пытался унять почти всю свою жизнь. Он рано пошёл в школу, пытаясь заслужить признание отца и внимание матери, он учился так, словно от этого зависела его жизнь. Его уничтожала дисциплина, ему было больно сгибаться под рамками, в которые его строили. Он знал весь материал на два учебника вперёд и плакал, получая «хорошо», просто потому что всё было заточено на то, чтобы решить тест только по конкретной методике. Учителя требовали от него больше послушания, больше внимательности, и ни они, ни отец никогда не были довольны.              В Институте давление только возросло, потому что все от него чего-то ждали и одновременно он нигде не был нужен. В Институте он не был уникальным, он был просто «одним из». Там быть «гением» не было престижно, это было чем-то базовым. В Институте умерло последнее, на чём держались надежды Кавеха быть кем-то важным, кем-то значимым.              Кем-то, кого запоминали, кого любили и ждали. Он мечтал таким быть, а в итоге остался тенью этой мечты.              Кавеха словно было невозможно полюбить. У него было так много всего, и одновременно это было никому не нужно. Он мог уйти, и ему везде найдут замену. В нём не было никакой нужды.              — Прекрати, — шатко сказал он, сглатывая комок своих чувств, подступивших к горлу.              — Что прекратить? — Хайтам озадаченно на него посмотрел.              — Перестань говорить… так.              — Как «так»?              — Как-будто я тебе не просто нужен, а… нужен. Перестань давать мне надежду.              «Перестань делать вид, что я что-то значу».              «Перестань делать вид, что ты любишь меня, как я тебя».              «Ты же знаешь, как сильно я этого хочу».              Он не сказал этого вслух, но казалось, что Хайтам и так всё услышал. Быть может, он прочитал это в плотно сжатых губах или по глазам, в которых Кавех пытался удержать слёзы, или он понял это по быстро бьющемуся сердцу, от которого содрогалась одежда на груди, или по сжатым в кулаки рукам. Как унизительно, что это нельзя было скрыть за улыбкой так же легко, как чувство собственной бездарности в Институте.              — Кавех.              Кавех выдержал его долгий взгляд, чувствуя себя так, словно разваливался на части. Ещё несколько слов, и он выбежит с этой арены прямо в аэропорт, чтобы больше никогда сюда не вернуться.              — В моём кармане… можешь достать?              Кавех недоумённо моргнул несколько раз. Его чувства притупились, словно его ударили по голове сковородой.              — Что? — сконфуженно спросил он.              — Ну, у меня в кармане, — он указал на свой левый карман так, словно Кавех не знал, где у штанов карманы.              — А… эм… ладно.              Кавех расстегнул молнию на кармане его штанов и просунул руку. Всё это стало казаться каким-то странным лихорадочным сном, в котором было много урывочных чувств, и мало смысла.              Сначала Кавех нащупал цепочку, потом что-то гладкое с округлыми формами и сразу понял, что это. Он вытащил из кармана кулон Хайтама: плоский стеклянный бутылёк, на котором с обоих сторон были серебряные пластины с гравировкой стрекозы. Сами пластины были в форме сердца, а стеклянный бутылёк аморфно повторял его контур.              — Твой кулон? Надеть что ли? — он потянулся к Хайтаму с намерением надеть ему через голову цепочку, но тот отдёрнул голову.              — Надень сам.              — Зачем мне твой кулон? — с толикой раздражения спросил Кавех.              — Это не просто кулон. И он для тебя.              — Что значит не про…              Кавех замолчал, глядя на кулон, лежащий в ладони. Он не заметил сразу, но, когда кулон тряхнуло, в нём, как хлопья в снежном шаре, закружились крохотные белые частицы. Они блестели, как снежинки в солнечном свете, но переливались зелёным цветом, как будто кто-то перетёр изумруд в крошку и насыпал в этот крохотный стеклянный кулон. Ошеломляющая догадка сбила его с толку, он в неверии посмотрел на Хайтама широко открытыми глазами.              — Это твоя пыльца?              — Да              — Настоящая?              — Да.              Кавех снова посмотрел на кулон и бережно подставил вторую ладонь, боясь, что нечто столь ценное выпрыгнет у него из рук и разобьётся о кафель. Он чувствовал эфемерное тепло в своих руках, словно держал не холодную сталь, а бьющееся сердце.              Кавех давно знал, что вне науки Хайтам был ужасен в разговорах, но был уверен, что если Хайтаму понадобится, он найдёт способы сказать то, что хотел. И видеть этот кулон в руках было так оглушительно громко, словно о любви к Кавеху прокричали на весь мир.              Тело обмякло от облегчения. Он не выдумал знаки и двусмысленные фразы, он не надумал себе особенное отношение. Его резко поглотило необъёмное ощущение, что он всё-таки самую малость особенный. Настолько особенный, что по старым традициям фей ему только что сделали предложение провести вместе всю жизнь.              Вместе с этим его окатило слабое раздражение.              — Я тебя ненавижу, — он стукнул Хайтама по бедру, сжимая кулон в руке, и тот поморщился. — Ты купил этот кулон десять лет назад. Я даже был с тобой, когда ты его купил.              — Я купил его для тебя.              — И почему он все десять лет не у меня?              — Потому что я придурок.              У Кавеха поднялись брови от удивления. Он оглянулся в поисках Тигнари, потому что Хайтаму срочно нужно было проверить голову, раз он только что вслух поставил под сомнение свой интеллект обесценивающим обзывательством.              — П-придурок? — в неверии пробормотал Кавех.              Хайтам пожал плечами, словно это было что-то научно очевидное, и ответил:              — Ты сам это сказал.              Кавех разрывался между желанием схватить его за ворот и трясти, требуя как можно больше ответов, и желанием забыть обо всём и поцеловать его. Но не делал ничего, пытаясь понять, где теперь была граница между ними. Он скользнул взглядом по приподнятым от напряжения плечам Хайтама, по его слишком чётко очерченным мышцам предплечий. Хайтам гипнотизировал свечение в восстанавливающих перчатках, но его зрачки не прекращали движение, словно перед ним были мушки, и он наблюдал то за одной, то за другой, не зная, куда ещё сосредоточить своё внимание.              Дыхание Хайтама было бесшумным и отрывистым — серия коротких быстрых вдохов, которые можно было распознать лишь внимательно глядя за движением его одежды на груди и животе. Кавех видел его таким много раз, и это всегда поражало: единственное, с чем не справлялся лингвистический гений Института — это эмоции.              Кавех ещё будучи студентом смирился, что им нормально не поговорить о том, что происходило между ними, потому что Хайтам ломался каждый раз, когда они заходили чуть дальше вопроса «что ты имел в виду?». Хайтам закрывал двери, игнорировал и смотрел так, будто Кавех его укусит, если подойти слишком близко.              Кавех посмотрел на кулон в своих ладонях и провёл по нему пальцем — тёплый и гладкий. И, казалось, даже хрупкий, пусть и был закалён в огне фей. Кавех всё ещё мог бросить его на пол и растоптать — так он чувствовал себя каждый раз, когда перед ним закрывалась дверь. Он мог выбросить кулон в стену с такой силой, чтобы стеклянная капсула разбилась вдребезги — таким Кавех был, когда Хайтам отталкивал его своими безжалостными словами.              — Кавех.              Кавех сразу поднял голову, словно вынырнул, и они встретились взглядами. Что-то в лице Хайтама сразу изменилось — брови немного разошлись, разглаживая морщинку на лбу, а челюсть напряглась, словно он пытался говорить дальше, а её заклинило. Кавех заметил, как Хайтам сглотнул, только по движению его адамова яблока.              — Я… — Хайтам глубоко вздохнул. — Я тебя…              Как только его глаза подозрительно заблестели, Кавех подался вперёд и взял его лицо в свои руки. Он запаниковал, и действие было скорее импульсивным, чем ради повышения градуса. Он представлял перед сном, как однажды Хайтам мог бы сказать ему о своих чувствах, но это было не так. Не когда он еле разговаривал, не когда это было, потому что он боялся, что Кавех уйдёт или что бы он там не придумал в своей светлой голове. Не тогда, когда он был не готов.              Кавех хотел услышать это, но он подождёт ещё, чтобы их чувства больше не были пыткой. Пусть они станут чем-то, что встанет в один ряд с счастьем от научного прорыва. Если Хайтам привык к необъятной радости в науке, он привыкнет и к любви, если захочет. Теперь Кавех хотя бы знал, что ожидание имело смысл.              — Я знаю, — тихо сказал Кавех.              Он погладил большими пальцами горячие щёки Хайтама и на секунду посмотрел на его губы, а встретившись с ним взглядом вновь понял, что Хайтам зеркально повторял движения его глаз. Мысли о том, чтобы отстраниться и вернуться в инженерную растворились, как дым. Кавех метнул взгляд к чужим губам ещё раз, быстрее, и это снова повторилось — Хайтам следил за этим. Когда Кавех посмотрел третий раз, Хайтам провёл по сухим губам кончиком языка.              Словно получив разрешение, Кавех навалился на него и поцеловал. Он провёл рукой по шее Хайтама к груди, чтобы ощутить, как быстро и сильно билось сердце. Также, как его собственное, возможно, даже быстрее. Под напором, Хайтам завалился на подушки, неуклюже задрал руки, пытаясь прижать Кавеха к себе. Несколько раз он задел холодной сталью перчаток уши, а волосы Кавеха застревали между деталями и пришлось отрываться на несколько секунд, чтобы выпутаться, и поцеловаться снова. Хайтам раздраженно вздохнул и поднял руки вверх, полуобнимая Кавеха локтями и предплечьями. Это было так нелепо, что даже хорошо.              Кавех улыбнулся ему в губы, и оторвался от него на несколько секунд, чтобы посмотреть в его глаза. Кавех видел в широких зрачках своё забавное отражение, и чувствовал себя необъятно большим и заметным, как солнце на ясном небе. Он был где-то на вершине всего мира, манящий и желанный настолько, что Хайтам смотрел на него, как на что-то богоподобное.              Кавех наклонился к нему и целовал его лицо, прикрывая глаза на каждом поцелуе: опущенный уголок его губ, два поцелуя на порозовевшей щеке, ещё один мягкой скуле и один на виске. Кавех прижался к его лбу своим, вплёл пальцы одной руки ему в волосы, не зная, что могло сделать их ещё ближе — он и так лежал на нём, целовал его, а к груди Хайтама прижал ладонью предложение руки и сердца, выдутое в стеклянную форму кулона.              Кавех не сдержал тихий смешок, а после выдохнул с облегчением, и его губ снова на несколько секунд коснулись чужие. Происходил какой-то диалог без слов, и Кавех пытался понять шифр, задавая вопросы взглядом и поднятием бровей, а в ответ получал разной продолжительности поцелуи. Эта игра нравилась ему всё больше, а пока не стало слишком жарко и неудобно. Он поёрзал, и трение между их телами почти высекло искры — Хайтам шумно вздохнул прямо Кавеху на ухо, и Кавех тихо замычал, сдерживая свой голос. Губы Хайтама стали ещё соблазнительнее, когда Кавех снова прильнул к ним и протиснул свою ногу меж его бёдер.              Шторка рядом с койкой отдёрнулась, и Кавех подпрыгнул на койке, едва не свалившись с неё и с Хайтама. Тигнари возвышался над ними суровой тенью, и его взгляд не сулил ничего хорошего.              — Никакого секса в моём лазарете. Либо сидите прилично, либо проваливайте.              Он агрессивно задёрнул шторку снова, и его шаги стихли в другом конце лазарета, после скрипнул его стул и застучали клавиши. Кавех присел на край койки, заговорил, глядя в шторку так, словно она была прозрачной, и Тигнари всё ещё был за ней.              — У них это семейное… — он посмотрел на Хайтама, который уткнулся ртом в изгиб локтя. — Что ты делаешь?              Он убрал руку от лица.              — Ты укусил меня.              Кавех вытаращился — небольшая ссадина на нижней губе Хайтама кровоточила. Кавех взял его лицо в ладони, кулон, запутанный цепочкой на его пальцах, звякнул. Кавех наклонился и мягко поцеловал его пострадавшую губу.              — Прости. Он просто выпрыгнул, как чёрт из табакерки…              Хайтам утомлённо вздохнул, прикрыв глаза.              — Ладно.              Он устало посмотрел в потолок, и Кавех заметил, как он расслабился. Кавех неспешно пристроился рядом с ним на койке и лёг на его ослабшее плечо, прислушиваясь к мирному бесшумному дыханию. Видимо, на сегодня разговоров с Хайтама было достаточно.              Кавех потёрся щекой о его ключицу и зажмурился, когда в макушку его спутанных волос Хайтам на несколько мгновений ткнулся носом и нежно поцеловал. Где-то в глубине души Кавех уже подлетел с этой койки, потому что он чумазый и грязный, сутки провёл в рифте и вспотел пятьдесят раз, пока варил металл. Но другая его часть, победившая в этом сражении, почему-то была уверена, что любят его в этих объятиях любым. Хоть с иголочки одетым, хоть подранным, как дворовая собака.              Возможно его здесь любили разбитым так же, как и успешным, как глупым, так и гениальным. Ноги Кавеха, которые всё хотели бежать, наконец, успокоились. Желание исчезнуть не покинуло его, но оно сильно ослабло, когда появилось что-то, что его здесь держало, а не отталкивало.              Кавех почти заснул, обдумывая ситуацию, как вдруг его осенило:              — То есть, погоди, мне надо было умереть в рифте, чтобы получить признание? Что ж ты сразу не сказал, у меня было столько шансов.              — Ты не умер.              — Но минимум трижды уже мог бы.              Хайтам вздохнул и не ответил, показательно закатил глаза, но не отодвинулся.       

5

Дэхья

      Дэхья привыкла работать в опасных условиях, где всё пыталось её убить. В конце концов, она родилась и выросла в подпольном мире, её воспитывали беззаконие и раны, которые она получала за ошибки. И всё же за то время, пока она просиживала штаны в офисе, перебирая за Дори бумажки, она сильно расслабилась, будто была в отпуске. Она даже успела забыть, как выглядит полнейшая катастрофа, которая происходила сейчас.              Она ввела в рифт рейсеров и своих людей сразу, как только из портала вывалились Кавех и Сайно. Недалеко от ворот нашлась Мавуика, которая сразу сказала координаты тех, кто остался позади, и Дэхья отправила к отдалённым участкам рифта самых быстрых рейсеров из топа арены. Мавуика и Нилу же выглядели так, словно их драла стая собак: чумазые, все в крови и едва стоящие на ногах. Стоило отдать должное костюму Нилу — даже в таких условиях он не порвался. Ох уж эти технологии фей.              Дэхья отослала их обратно вместе со своими людьми, чтобы их эвакуировали, а сама осталась курсировать по округе, периодически раздавая указания и снося головы парочке особенно приставучих Кошмаров. Она заехала на возвышенность и достала датчик, сканирующий уровень эфира — слишком высокий. Да и визуально дела у них были хуже некуда — Кошмары валили из нескольких гнёзд, все виды от сухопутных и до летающих, и к ним приближались два Хаоса. Исполинские чудища, один шел на четырёх ногах и был похож на короткую ящерицу, покрытую длинными выступающими иглами, а второй, тоже рептилия, шёл на двух ногах и верещал несколькими пастями, которые прорезались на разных частях его аморфного тела.              — Через десять минут здесь будут Хаосы, ускоряемся, все должны покинуть рифт до их прибытия, — передала в коммуникатор Дэхья, и сразу отозвался один из её лучших ребят.              — Мы не успеем! Тут не протолкнуться, несколько рейсеров ещё не найдены!              — Кто?              — Скарамучча и Тарталья.              В коммуникаторе раздался голос другой голос, это тоже была опытная наёмница Дэхьи.              — Рейсер Тарталья найден, мы обеспечиваем его эвакуацию. Но за десять минут не успеем!              Третий голос прорезался с большими помехами.              — Рейсер Суаньни не найден, только его транспорт.              — Рейсер Суаньни на связи! — Ка Мин перекричал всех, заставляя Дэхью и, наверняка, остальных тоже, поёжиться. — Меня вытащил Фремине, но за нами хвост, нас сейчас…              Он пропал из канала на несколько секунд, оставив после себя напряженную тишину, и вновь ворвался, запыханный.              — Нам нужна помощь! Нас лупят с воздуха и с земли, мы не справляемся! Мы едем по степи к воротам, меку скоро хана.              Дэхья развернула свой открытый болид и ударила по газам, передавая:              — Я близко, иду к вам. Всем продолжать эвакуацию.              Дэхья увидела их издалека — несуразный чёрный робот малыша Фремине уже едва стоял на ногах, а остатки его лазерных залпов из железных рук разве что ранили Кошмаров, но не убивали их. Дэхья выставила свой клинок и с дрифтом описала круг, снося десяток голов. Пока был шанс, она выбросила в разные стороны три шашки с нейтрализатором и постучала по роботу.              — Эй! Залезайте!              Кабина открылась спереди, и сначала оттуда вывалился Ка Мин, тяжело рухнув на землю, как мешок с картошкой. Он почти сразу поднялся и подстраховал спускающегося по ноге Фремине. А после к ним на руки из кабины выпрыгнул огненный комок шерсти.              — Это ещё что? Где вы взяли этого пламенного енота?              — Потом объясню, — Ка Мин последним запрыгнул в болид. — И он не енот!              Дэхья вздёрнула руки в защитном жесте и невинно улыбнулась, прежде чем вдавить в пол педаль газа и помчать их по степи к воротам.              Она косо посмотрела на Хаосы, которые, подобно горным пикам, царапали своими головами небо, и приближались с каждой минутой. Топот их ног уже разносился по земле дрожью, и как только эти гиганты окажутся у ворот — порталу конец. И завалить двоих таких сейчас не хватит сил — несколько сильнейших боевых единиц арены либо сильно ранены, либо еда держатся на своих двоих.              Нужно было выиграть время. Но как? Был бы это один сухопутный Хаос — сложно, но вполне реализуемо. Но два, и один из них потенциально мог отрастить крылья так же, как отрастил рты.              Дэхья описала круг вокруг ворот, чтобы оценить ландшафт. Её взгляд скользил по рейсерам, которые один за другим выезжали и заезжали в рифт через ворота, и по тем, кто раскидывал Кошмары подальше от столбов.              — Дэхья, — раздражённо заворчала Дори в коммуникатор. — Убери всех с моего пути!              Дэхья навострила уши, словно её дёрнули за поводок. Она посмотрела вниз, и от зоркого кошачьего глаза не скрылась маленькая фигура Дори, которая зашла в рифт. Дэхья достала из-за пояса карманный бинокль и присмотрелась к ней: Дори шла вразвалочку, разминая поочерёдно сначала шею, потом плечи, пока на ходу откусывала куски хаотичного кристалла, словно это была какая-то чипсина — от её зубов отскакивали блестящие каменные крошки.              А казалось бы, что страшнее двух Хаосов сегодня уже ничего не будет.              — Всем расчистить периметр в радиусе километра от ворот, в течение двух минут никому не входить в зону. Повторяю, никому не входить в зону без моей команды.              — Но у нас тут раненные! — запротестовал наёмник в коммуникаторе.              — Вспоминай уроки первой помощи, чтобы они не стали мёртвыми, — безжалостно ответила Дэхья.              — Что происходит? — спросил Ка Мин, выныривая одними глазами из-за дверцы болида.              — Цыц.              Дэхья уже забыла это чувство, когда по пространству разливалось ощущение опасности. По её спине струился холодный пот, когда она смотрела за Дори в бинокль. Воздух завибрировал под тяжестью отголосков былой силы, от этого давления волоски на теле вставали дыбом.              Дори доела камень и, к счастью, вокруг уже никого не было, только Кошмары всё рвались к воротам, как изголодавшиеся животные на запах крови. Один из них первым приблизился к Дори, и та взмахом руки подняла из земли два каменных столпа, которые раздавили насмерть мечущееся в их тисках чудовище. Он взмахнула указательным пальцем другой руки, и земля проглотила Кошмар с другой стороны. После изящно оттопырила мизинец, и земля разверзлась под лапами стайки Кошмаров, и срослась, когда они провалились. Дори виртуозно дирижировала, и земля под её ногами с гибкостью глины сжимала врагов, оставляя одни только лужи.              Это было похоже на танец, известный ей одной. Её шаги, то два в сторону, то один назад, её утончённые взмахи руками, и всё это никак не сочеталось с хищной улыбкой и опасным сиянием глаз. Таким было её истинное лицо, когда Дэхья впервые встретилась с королевой подпольного мира.              Кошмаров вокруг не осталось, Дори, словно завершая свой разминочный танец, сделала реверанс в сотне метров от ворот. Она надкусила большой палец, хлопнула перед собой в ладоши и рывком вонзила кулаки в землю, опустившись на колено. Её губы двигались, а янтарные глаза светились ярче, пока она читала заклинание — раньше ей даже не нужен был заговор, чтобы расколоть землю на двое, но, видимо, даже такой колоссальной силы, как у хаотичного кристалла, не хватало, чтобы восполнить её силы хотя бы на треть.              Земля пошла слабыми трещинами, две особенно длинные расползлись в противоположные стороны от её рук — одна в далеко вправо, другая влево, и было не видно, где они заканчивались. Вокруг Дори появилось слабое свечение, когда магия стала просачиваться через её тело, как через решето — она просто не держалась в ней. Но, казалось, её это совсем не волновало, она оскалилась шире и усилила приток магии к земле, и камни на поверхности задрожали. Даже так далеко на возвышенности болид Дэхьи тряхнуло, Ка Мин и Фремине завалились назад.              Дрожь земли не прекращалась, а Дори уже походила на маленький факел — магия взвилась языками пламени над её телом и прогорала так же быстро, как топливо. Там, куда уходили трещины в земле, начали возвышаться каменные пики, наслаиваясь друг на друга. Постепенно, они начали обретать форму, и аморфные горные массивы стали обрастать очертаниями человеческой фигуры: массивное бочкоподобное тело с широкими плечами, толстые ноги и острые отростки вместо рук. В местах скрепления, где у людей были суставы, ничего не было, словно части конечности были примагничены друг к другу — такова была магия Дори. Големы, которых она создавала не нуждались в «связках», их скелетом была магия. В мире не было магического оружия, способного разрубить нити Дори, пока она управляла своими марионетками.              Эти големы были лишь в общих чертах похожи на людей, хотя в былые годы Дори могла бы создать армию идентичных человеку земляных кукол. Теперь же их всего два, они были похожи на безголовых самодельных кукол и кучи камней, но их размер поражал — они были одного роста с Хаосами, и их макушки упирались в небо.              Дэхья прочитала по её губам: «Это моя арена, сукины дети». После големы с завидной проворностью понеслись на Хаосов, сталкиваясь с ними уже через несколько секунд. Наблюдая в бинокль за маской безумия на лице Дори, Дэхья скомандовала в коммуникатор:              — Путь к воротам открыт. Вывозите раненных в обход Хаосов. Не попадите им под ноги.              Со всех сторон полетело эхо двигателей, и к воротам начали съезжаться болиды и различный транспорт, чтобы вывести пострадавших. Когда кто-то из мелких Кошмаров пытался пойти в сторону ворот, его проглатывала земля, внушая ужас всем, кто это видел.              — Пора и вас вывезти, — усмехнулась Дэхья, заводя мотор.              Фремине безучастно смотрел в небо, посерев уже до такого стояния, словно из него выкачали вообще всю кровь, а Ка Мин, несмотря на жуткую рану, к которую зажимал рукой, с круглыми глазами смотрел на степь перед воротами, наблюдая за Дори.              — Госпожа Дори она… она не… э-э-э?              — Не бесполезная? — с ухмылкой подсказала Дори выезжая на склон.              — Ну то есть… она всегда так умела? Кто-то вообще это знал?              — Мы не то, чтобы хотели всем рассказывать.              — Ну, теперь я хотя бы понял, почему такая, как вы, на неё работаете… То есть ты, я хотел сказать ты.              Пока он судорожно извинялся за формальности, Дэхья ненадолго позволила омуту воспоминаний утянуть себя вниз. Наверное, она была единственной, кто ещё помнил величие, которое всех ставило на колени, когда Дори входила в комнату. Дэхья была тощей, изголодавшейся ободранкой, которая позарилась на куш, который был ей не по зубам. Она могла сгнить в клетке на чёрном рынке, потому что никто не хотел покупать её испещрённое шрамами тело наёмницы: достаточно молодой, чтобы мордашка казалась привлекательной, но слишком поношенной, чтобы это стоило денег. Она думала, что умрёт от голода на холодном полу в одной из сотен клеток, пока однажды весь этот рынок не оказался под каблуком у Дори. Она вошла в общий зал без сопровождения, такая же маленькая и беспечная, а бугаи, которым Дэхья со своим ростом едва была по плечо, опускались перед Дори на колени и покорно склоняли головы. Тогда Дэхье показалось, что это был единственный шанс.              Она кинулась на решётку и схватилась за прутья, привлекая внимание, и посмотрела Дори прямо в глаза. Коленки тряслись от слабости и страха, потому что одним своим взглядом Дори проникала под кожу. Казалось, что Дэхья смотрела в саму бездну, где не было ни жизни, и чувств, ни жалости.              Но Дори всегда ценила инициативу и хорошие кадры. Она предложила сделку — свободу в обмен на служение, пока она не достигнет своей цели и не взойдёт на верхушку преступного мира. Дори сковала её контрактом, и сделала Дэхью такой же марионеткой, как эти големы. Только теперь этот контракт нельзя было разрушить, пока сила Дори была запечатана.              — Знаешь, что такое тир лист, парень? — спросила Дэхья.              Все знали, даже если никак не следили за новостями у других рас. Это список самых опасных магический преступников эпохи, когда-либо зарегистрированных.              — Да, — сразу ответил Ка Мин.              — Дори пятая в этом листе. А до её первого заключения, была третьей.              Ка Мин перегнулся через переднее сиденье, вытаращившись на Дэхью.              — Третья? Но… подожди, а как она сняла печать? Если её уже ловили, то точно запечатали. Или про «невозможно снять печать» — это всё враньё?              — Она не снимала. Сейчас её сила запечатана, но мы работаем над этим.              — А как тогда…              — Даже если её сила запечатана, у неё всё ещё есть место для магии. Она может использовать магические кристаллы, чтобы синтезировать эфир в магию.              На самом деле всё было сложнее, чем общественности позволяли знать. Раньше силы действительно просто «запечатывали», но у любой печати, даже самой сложной, были лазейки и бреши. И запечатанная сила просто копилась, пока её не выпустят наружу. Институт бросил много сил на исследования, чтобы не просто запечатывать магию, а не давать ей циркулировать в теле. У всех рас, обладающих магией, в телах словно вшита магическая система, подобно кровеносной. Это слишком тонкая материя, чтобы различить её под микроскопом, слишком эфемерная, чтобы вырезать её скальпелем. Магия разрушается магией. Институт в итоге нашёл способ истончить сосуд магии до такого состояния, что никакая магия не могла удержаться внутри.              После такого пользоваться магией уже было нельзя. Этот процесс был необратим, и этим он был страшен.              Но Дори слыла среди своих той, кто всегда найдёт брешь. А если такой нет, она прогрызёт её сама.              Однажды Дори подставили и сдали властям. Её тело больше не могло удерживать магию, но даже без своих сил она смогла перехитрить всю тюремную систему и сбежать. Она спонсировала подпольные эксперименты смелым учёным, кто был готов взяться за её идею, она основала целую арену, чтобы получить все нужные ресурсы. Враги и власти списали её со счетов, думая, что она просто мелко наживалась, пытаясь выжить. Недооценивать Дори — ошибка.              В день, когда Дори вернёт себе магию, подпольный мир содрогнётся. Его королева Сангема Бай вернёт свою небывалую мощь, и всем, кто воткнул ей нож в спину, лучше в этот же день бежать как можно дальше.              Дэхья потёрла шею, словно на ней был ошейник. В первую очередь, хотелось бы, чтобы по долгу службы Дори уже сняла с неё поводок.       

6

Скарамучча

      Скарамучче вспоминался день катастрофы десять лет назад. Первый взрыв раздался прямо над ним, разрушая несколько верхушек зданий. Осколки и сбитые стены посыпались прямо на оживлённый перекрёсток. Скрамучча только что стукнул кулаком в плечо своего друга и помахал ему, уходя, а теперь перед ним лежала каменная глыба, и рука его друга торчала из-под обломков.              Тогда ему сначала показалось, что камни — самое страшное, что может посыпаться с неба. Так было до тех пор, пока из разрывов на улицу не посыпались чудовища, которых он видел только по телевизору.              Скрамучча хорошо бегал. Он схватил за руку испуганную девушку и поволок за собой, но она не выдержала темпа и споткнулась, потащив на асфальт и его. Стоило им упасть, и на неё сразу напрыгнул Кошмар. Она кричала и тянула руки к Скарамучче, пока её взгляд не погас. Скарамучча поднялся и побежал, пока они были заняты ей.              Убежать пытались все. Солнечный день превратился в ад на земле за несколько минут. Все толкались, прятались, выпихивали друг друга, как пушечное мясо. Родители, пытающиеся спасти своих детей и закрыть собой, друзья, которые стали врагами в момент выживания, незнакомцы, которые помогали и подставляли. Этот кошмар преследовал Скарамуччу до сих пор, иногда он просыпался с чувством, что снова умирал. Но он не думал, что день, когда этот сон станет реальностью, настанет так скоро.              Он собрался с мыслями и открыл глаза после тяжелого приземления. Он не знал, сколько лежал так, но, видимо, не больше нескольких секунд — Кошмары окружили его кольцом и постепенно приближались.              Он сделал усилие чтобы встать, но ничего не произошло. Теперь он заметил, что конечности переломаны в нескольких местах. И правда, как десять лет назад. Тогда он убегал, прятался и плакал, пока его не оставили умирать, пораженного эфиром до самых костей. В этот раз Скарамучча плакать не будет.              В сознании его держала только гудящая в висках злость. Он оказался в западне по собственной глупости. Ради чего он вообще остался здесь?              «Мы друзья».              У Скарамуччи не было друзей. У него была только цель и те, кого он мог использовать для её достижения. «Друзья» — лишь расходный материал для реализации его мести. И для них он не более, чем живой мертвец, обременительный балласт, с которым никто добровольно не захочет иметь дело. Это выигрышная позиция для обоих сторон: Скарамучча не навязывался им, а они играли ему на руку.              Даже если придётся пойти по головам, Скарамучча должен убить учёного, который над ним глумился. Пусть придётся умереть ради этого, превратить своё тело в бомбу и подорвать весь Институт со всеми, кто прислуживал этому монстру. И этот захудалый рифт точно был не тем местом, где история Скарамуччи закончится.              Но почему он здесь?              Его нелепое биомеханическое тело медленно отказывало. На камнях растеклась лужа — брюшинная жидкость уже вытекла наполовину, а без неё органы скоро отключатся один за другим. Возможное это произойдёт даже раньше, чем Кошмары начнут его есть. Он не знал, что из этого будет больнее.              Точно, он не чувствовал боли, как таковой — иногда он бессознательно возвращался во времена, когда был нормальным, и переживал о чём-то абсурдном, что давно не было для него важным. Ему не было больно, он просто ощущал, как сознание постепенно угасало, когда что-то шло не так.              На него навалилась тяжесть, словно атмосфера придавила его к земле, как бетонная плита, и мир невесомо закружился перед глазами. Его отбрасывало в детство, когда его таскали кататься на убийственно кружащихся аттракционах, а он тогда был ужасно слаб к таким вещам. И когда его спускали с карусели, он сразу падал, держась за голову, и сдерживал тошноту. Это время было так далеко, но ему казалось, что он снова был тем ребёнком, он даже чувствовал тёплый, нагретый солнцем асфальт под своими ладонями, и камушки, впивающиеся в его колени, пока он стоял на карачках, пытаясь прийти в себя. Казалось, что, если открыть глаза, сейчас он увидит маму, её длинную тёмную косу и улыбку, ещё не скривлённую от его уродства.              Когда Скарамучча открыл глаза, мир всё ещё вращался, а Кошмары жевали его руки и ноги, высасывая из них эфирное топливо, как костный мозг из сочной куриной ножки. С металлическим скрежетом, Кошмар начал дёргать ногу Скарамуччи на себя, пока другой Кошмар тащил его руку. В голове Скарамуччи раздался хруст, с которым его бедренный сустав выскочил, пока Кошмар медленно отрывал ему ногу десять лет назад.              Он слышал звук рвущегося мяса, которого на нём не было, хруст костей и смачное чавканье крови в чудовищной пасти. Кошмар жевал металл и микросхемы, сплёвывая их в сторону. Видимо, это было не так вкусно, как плоть четырнадцатилетнего пацана, полного страха, надежд и боли. Даже Кошмарам он был теперь не так интересен.              «Ты самый человечный из всех, кто есть на этой арене»              — Не правда, — прошипел Скарамучча и стиснул зубы.              Он хотел выжать голос Сетоса из своей головы, но даже здесь этот прилипала не давал ему покоя. Он раздражал, из-за него вся накопленная для Дотторое злость выливалась из Скарамуччи с гейзерным напором, и он больше не чувствовал сил идти вперёд.              Ему абсурдно казалось, что он мог бы просто остаться в гаражах и гонять до тех пор, пока в один день мощности нынешних технологий не перестанут справляться с поддержанием его жизни. А это были лишь детские мечты, мышление неудачников, которые тешились тем, что им давали. Неудачники сбивались в кучки, называли себя друзьями, и все вместе утешались собственной неспособностью что-то менять. Они принимали несправедливость и ничего с ней не делали. Они были выше мести и ненависти, потому что быть хорошими для них было важнее, чем быть счастливыми.              К счастью, Скарамучча больше не человек. Он машина. У него есть цель, и он шёл к ней. Ему никто не нужен.              «Почему я здесь?», — не унимался внутренний голос.              «Эй, Скарамышь!».              Скарамучча распахнул глаза, гадая, послышался ли ему голос этой огненноволосой ведьмы. Вокруг были только Кошмары, и настоящая фантомная боль уколола его, когда он позорно понадеялся, что это была реальность. Как самый настоящий слабак, он ждал, что кто-то придёт его спасти.              Скарамучча ненавидел их всех, потому что они всегда приходили, когда он их не звал. Он ненавидел Тарталью, который пользовался его бессилием и возил на коляске в одной майке по всей арене, как прилагающийся аксессуар. Накрывал каким-то кислотно-зелёным пледом с кривыми ромашками и вывозил на парковку, потому что его экстраверсия билась в конвульсиях от мысли, что надо курить свою дудку в одиночестве. И он даже не курил больше, потому что сел под каблук Люмин, и просто сосал какую-то имитацию сигареты, пока выводил Скарамуччу из себя бреднями о своей нелепой семейной жизни.              Скарамучча ненавидел Мавуику и Нилу, и их громкий, раздражающий смех. Он ненавидел их, когда они вдвоём подрезали его на трассе, он ненавидел взгляд, которым Нилу стреляла в него, бросая вызов, и ненавидел чувства, которые испытывал в эти моменты. Он ненавидел азарт, который они будили, и ненавидел забывать о своей цели, пока гонялся с ними на арене так, будто за это ему дадут медаль.              Скарамучча ненавидел Тигнари за каждый его занудный допрос о самочувствии. Он приходил со своей «анкетой здоровья рейсера» каждую неделю и педантично записывал ответ на каждый из ста, по ощущениям, вопросов, и Скарамучча готов был поклясться, не было никакой анкеты, он ни разу не видел, чтобы хоть кто-то занимался этой бюрократичной чушью.              Все эти люди были с ним: кто-то девять лет, кто-то всего пару месяцев. Зачем они приходили к нему каждый день и действовали на нервы у него в гараже? Он ненавидел их, как и всех сраных счастливчиков, которые вышли из катастрофы на своих двоих. Пока он учился ползать, они продолжали бежать.              Он ненавидел Куки, которая постоянно смотрела на него, как будто он чего-то стоил. Он ненавидел Ка Мина, который бегал за ним, как приставучий щенок, разве что не писаясь от восторга, когда Скарамучча показывал обычные финты. Чуть меньше Скарамучча ненавидел Фремине, потому что они были похожи — оба просто отходы этого вылизанного мира волшебства и магии.               Он даже ненавидел Альбедо, который собирал его изуродованное тело по частям после чужих экспериментов. К чёрту его и высокопарные речи: «каждый заслуживает жизни». Разве это была жизнь? Это существование ради одной единственной цели.               Скарамучча устал думать и представлять поток смазанных лиц и голосов, он просто хотел бежать. Бежать, пока лёгкие на начнут гореть, а в глазах не побелеет от напряжения, пока ноги не сведёт судорога. Бежать так долго и быстро, чтобы потом вытошнило на траву всеми чувствами, которые перемешивались в нём до скверной горькой массы.              «Почему я здесь?»              Мог ли он ненавидеть их так сильно, что начал любить? Машины ведь не могли любить.              Чувства притупились, но Скарамучча всё ещё отчётливо ощущал, как в нём бурлила и ненависть к Сетосу. Всё получалось гораздо лучше, пока не появился он со своей ересью про «любовь» и «свидания». Эта чушь была для обычных людей, которые могли пойти на свидание на своих двоих, станцевать медляк на выпускном и гулять всю ночь до утра. Для тех, кто тратил свои каникулы на бесполезные поездки в школьный лагерь, где из досуга были только плаванье в речке и скучные посиделки у костра. Для тех, кто строил банальные планы: летом сходить на пикник, зимой — на каток. Для парочек, которые зачем-то ходили под одним зонтом и ездили на одном велосипеде. Хватали друг друга за руки, брали за талию, целовались…              К счастью, Скарамучче это всё было не нужно, ведь он был машиной.              Не нужно ведь?              Он вдруг оказался в гаражах, в шумном рейсерском кругу. Церберы раздражали его своим лаем, словно действительно были здесь, а краснеющие Ка Мин и Фремине в отдалённом углу бесили одним своим видом. Куки что-то показывала ему на экране планшета, в другое ухо Шилонен рассказывала про свой новый двигатель, и Скарамучча боролся с желанием всучить им обеим по пиву, но у него не было рук, и это удручало.              Это нельзя было назвать школьным лагерем, это было очень далеко от идеальной реальности, которую Скарамучча пропустил, но это была его жизнь. Она была не лучшей, но оглядываясь назад он думал, что и такой не хотел бы её терять. Он не ходил с друзьями на каток, вместо этого Тарталья и Сайно раскручивали его коляску на парковке во время заморозков, перепасовывая Скарамуччу друг другу, как шайбу. Он не был с классом на пляже, но бывал в водяном рифте, когда остальным приспичило превратить заезд в аквашоу — Дори всех их оштрафовала на половину суммы выплат. Он не был на выпускном, но был на девяти вечеринках в честь закрытия турнира, где все напивались примерно до тех же кондиций, и даже был своего рода «королём вечера», когда однажды стал чемпионом.              Скарамуччу не хватали за руки, как в романтичной комедии, потому что хватать было не за что, и не утаскивали целоваться за гаражами. Однако каким-то образом его умудрились поцеловать в собственном гараже и даже не в шутку и не из жалости.              Сетос почему-то относился к нему так, словно в нём всё было нормально. Всё, что Скарамучча находил в себе отвратительным или уродским, Сетос почему-то считал привлекательным. И он так часто об этом говорил, что Скарамучча перестал отрицать это. Броня, которую он годами наращивал, треснула, и под ней было что-то убогое, ничтожное до отвратного человечное.              Скарамучча начал чувствовать себя человеком, и это была слабость. Он был жалким человеком, но как машина был силён. И он больше не знал, кем был на самом деле.              Хруст и чавканье отдалялись, словно Скарамучча уходил под воду. Он сопротивлялся потере сознания, как привык, и снова попытался открыть глаза — всё ещё никого не было. На что он надеялся? Даже если они найдут его, что они могли? Им не воссоздать это тело. Никто кроме Альбедо не мог этого сделать.              Грудная клетка Скарамуччи больше не двигалась, даже если разум посылал сигналы «дышать», и это селило ужас где-то глубоко внутри. Тело не работало. Сердце билось всё медленнее, и мир вокруг замедлялся вместе с ним. Тьма начала пожирать зрение с уголков, поглощая картину мира.              Один из Кошмаров взял тело Скарамуччи так осторожно, как собака лакомство с ладони, и начал жевать, обливаясь брюшной жидкостью. Часть застелила глаза, и Скараммучча медленно сморгнул её, как слёзы. Пока его куда-то тащили, он болтался вверх тормашками, и темнота постепенно поглотила его. Как бы он не сопротивлялся, его тянуло на дно.              Он думал, что ему нечего больше терять, поэтому будет не страшно. Но ему было страшно, словно он второй раз терял свои ноги. Он хотел назад. Ему нужно назад. Он не закончил жить эту жизнь, ещё было слишком рано. Он забарахтался, пытаясь кричать и биться, но было уже слишком поздно — поверхность угасла, и он остался в темноте и без единого звука.              Он поклялся не плакать и снова не сдержал клятву. Таких было слишком много. Он клялся не плакать. Клялся отомстить. Клялся никогда никого не любить и никому не доверять. Слишком большие обещания для такой маленькой и непредсказуемой жизни.              У Скарамуччи больше ничего не осталось. Он закрыл глаза и представил, что бежит по пляжу. Это ранее утро, когда уже светло, но солнце ещё не раскалило воздух, а из звуков только шелест волн и крики птиц — их возгласы ветер уносил высоко в небо. Кроссовки Скарамуччи проваливались в песок, усиливая напряжение в сокращённых икрах, по спине и вискам стекал пот.              Скарамучча бежал с полным ощущением своего тела, словно оно снова было с ним — горячее и пульсирующее, настоящее. У него в груди билось живое сердце, колотясь в горле от долгого бега, и дыхание обжигало горло. Скарамучча остановился на несколько секунд, подставляя взмокшее лицо под слабые порывы ветра, впитал в себя ощущение мира вокруг и морской бриз, а после побежал дальше, разгоняясь так, что всё вокруг прекратило существование.              Он бежал и чувствовал себя так, словно летел, рассекая воздух. В его груди не умещалось ни сердце, ни счастье, ни его необъятные мечты, а он всё продолжал бежать. Он не знал, куда, но надеялся, что там его ждали.