рифт рейсеры

1

Аль Хайтам

      Ничего не работало. Оборудование исправно, сигнал шёл без перебоев, напряжение соответствовало идеальному стандарту и код был проверен «от» и «до», но ничего не происходило. Генератор не запускался. Хайтам сдерживал злость и раздражение, сжимая кулаки и глубоко дыша. Если бы он не корпел над этим почти сутки, возможно, запчасти уже бы разлетелись по всей арене с пинка.              Было что-то, чего он не видел. Что-то очевидное и простое, соединяющее всё воедино. Кавех всегда замечал такие вещи.              Кавех появился в его жизни в день, когда точно так же ничего не работало. В юношеские годы каждый проект казался открытием, словно Хайтам был на пороге чего-то гениального. В студенческих лабораториях витал запах кофе и чувство подступающего прорыва. Хайтам сидел над очередным потенциальным «открытием», перебирал гипотезы одну за другой, проводил эксперименты, и они заканчивались неудачей. И вскоре от чувства прорыва осталась лишь пыль угасшего вдохновения.              Хайтам сверлил взглядом дымящуюся нескладную конструкцию перед собой, проваливаясь во вселенское разочарование. Как сказала бы мама: «Словно не оправдал возложенные миром надежды». Но Хайтама никогда не волновал мир и его надежды. Только идеи.              Когда дверь открылась, Хайтам проигнорировал это, и только после удивлённого «о!» повернулся. В дверях стоял старшекурсник, которого Хайтам видел на каждой доске почёта. В живую Хайтам ни разу не видел его таким же чистым и опрятным, как на тех вылизанных фото: волосы беспорядочно топорщились, на лице размытые серые мазки после неудачной попытки отмыться, а белоснежный на фотографиях халат был замызган одной Царице Фей известно чем.              Но несмотря на его несуразный вид, о нём говорили в каждой группе, где упоминались инженерные разработки и пространственная архитектура. Его хотели к себе большинство исследовательских команд по работе с пространственными перемещениями, а руководители ставили его в пример, как следующего выдающегося учёного нового поколения. Читая его научные работы, Хайтам не мог не восхищаться — он обожал его, и в то же время сгорал от злости. Почему Хайтам сам не мог быть таким? Почему все хотели Кавеха?              Они молча смотрели друг на друга, и пока Хайтам буравил дыру в его красивом чумазом лице, Кавех дежурно улыбался и попивал дымящийся кофе из пластикового стакана. Он посмотрел на груду хлама перед Аль-Хайтамом, мазнул взглядом по кипам разбросанных чертежей на столах, после его внимание остановилось на механизме без признаков жизни и клавиатуре для магического программирования под руками Хайтама. Кавех сканировал пространство, как аналитический аппарат, заставляя поёжиться — он словно влез в личное пространство Хайтама, смотрел на его эксперименты и изучал его душу.              Хайтам отчётливо увидел искру, мелькнувшую в его глазах — Кавех всё понял за несколько секунд, и его лицо снова озарила доброжелательная, раздражающая улыбка.              — Кажется, у тебя некоторые трудности? — весело спросил он, и его веселье казалось издевательством.              Хайтам не ответил ему. Он чувствовал себя жалким и глупым перед старшекурсником, который всем нравился, и ему в том числе. Заговорить с Кавехом казалось далёким желанием, и на случай исполнения Хайтам разрабатывал только одну стратегию — как не показать, что он умирал от счастья и восторга, встретив вживую такой гениальный ум. У него не было расчёта, что он будет сгорать от стыда, поэтому всё, что он мог, это молча смотреть перед собой, избегая внимательного, сканирующего взгляда.              Хайтам уставился на клавиатуру, вспоминая основы — это его успокаивало и отвлекало. Он медленно набирал символы на отключенной клавиатуре. Вот бы говорить было так же легко, как писать код. Но слова были слишком тяжелыми, чтобы составлять их в предложения, а онемевший язык отказывался двигаться, в отличие от ловких рук, порхающих над клавиатурой.              Хайтам перестал печатать, когда Кавех вдруг сел рядом с ним на соседний стул и придвинулся ближе. Их бёдра и плечи соприкоснулись, от Кавеха пахло кофе и озоном, словно тот до встречи с ним тыкал пальцами в плазменный шар. Он скрутил свои длинные светлые волосы в пучок на затылке и заткнул карандашом, снял с переднего кармана пару невидимок и заколол ими непослушные пряди у лица. Он надел покоцанные защитные очки оранжевого цвета, первые, что подвернулись под руку, и улыбнулся.              — У меня есть пара часов, пока не придёт моя группа. Чем занимаешься?              Вот так просто, так легко и непринуждённо, Кавех одной улыбкой раздвинул все стены, протиснулся внутрь и начал наводить свои порядки. Не прошло и часа, как всё получилось, они подпрыгнули со своих мест и восторженно запищали, пока вдруг всё снова не сломалось.              — Я буду здесь завтра в два, у тебя есть завтра время? — воодушевлённо спросил Кавех.              Хайтам коротко кивнул и ответил сдержанной улыбкой на сияющую, широкую улыбку Кавеха. А внутри корил себя за то, что так хотел встретиться с ним завтра.              Он понял, почему его все хотели. Он сам вступил в их ряды.              Когда Институт объявил, что все научные степени Кавеха аннулированы за причастность к бойкоту и критике решений МИС после катастрофы, Хайтам провёл в лаборатории несколько часов. Он выполнил недельную норму по программированию маршрутов рифт-навигации для исследовательской группы и даже запирался в герметичной комнате, чтобы проверить барьерные взрывы. Он отвлекал себя работой, пытался избавиться от разрушающих его холодный рассудок эмоций, лишь бы не пойти в главный офис и не натворить глупостей.              Кавех хотел этого. Он ждал, что Хайтам пойдёт в офис, топнет ногой и объяснит всем, где они не правы, словно шаткий авторитет Хайтама хоть что-то значил перед высокопоставленными лицами. Пусть они и были талантливыми учёными, которые получили степени в двадцать лет, но они всё ещё были неопытными юнцами.              Для правительства все они, гениальные учёные, были не более, чем расходный материал, который можно выбросить, когда гениальность исчерпает себя. Или, когда обернётся против них. Поэтому, когда Кавех восстал против целой системы, его сразу раздавили, как назойливую муху. И никакая гениальность его не спасла.              Осчастливить Кавеха скандалом в офисе управления Хайтам мог, он не умел быть громким. Он хотел отомстить за Кавеха по-своему. Тихо, безжалостно и с большим размахом.              Даже если это значило, что Кавех будет его ненавидеть за бездействие.              Хайтам вернулся в реальность, глядя на генератор и клавиатуру перед собой — как знакомо. Он посмотрел на дверь с призрачной надеждой, что Кавех мог войти в любую секунду, на ходу стягивая с себя рубаху и причитая, что задержался на встрече с заказчиком. Даже эта фантазия приносила необъяснимое облегчение, словно даже присутствие Кавеха в инженерной внушало уверенность.              Хайтам перевернул щипцами кристалл в приёмнике генератора на более плоскую грань — это первоклассная огранка, но для генератора не самая подходящая из-за скорости вращения в приёмной капсуле. Каплеобразная огранка была более нестабильной, чем сбалансированная. Он также осмотрел сбоку в открытой крышке генератора прозрачные провода с переливающимся в них эфиром — хороший приток.              Он снова взял ноутбук, скопировал код, вставил в командную строку, а его палец замер над кнопкой ввода.              Лишь бы это сработало.              Он нажал на кнопку. Системы загудели, внушая надежду, и вновь остановились, как заглохший автомобиль. Хайтам с грохотом поставил ноутбук на генератор, а клавиатура упала с его колен.              Он был жалок. Учёный, который надеется на чудо, никогда не добьётся успеха.              Хайтам шумно вздохнул. От эмоций здесь не было никакого толка, они никак не помогали и только отбрасывали его от решения этой загадки на три шага назад с каждой новой неудачей. Профессор был прав, когда наставлял его: «Эмоции — враг логики, пока они правят, голова не работает».              В памяти ожило воспоминание, случившееся следом за этим наставлением. Он ощутил фантомный толчок в плечо, когда Кавех навалился на него сбоку, пытаясь вытеснить из-за стола. Они вместе работали над какой-то совершенно глупой и бездарной вещью, которую тогда считали верхом гениальности, и код Хайтама сбивался в кучу системных ошибок.              «Пошли пройдёмся? Надо выгулять идеи».              Хайтам дал себе пятнадцать минут. Он оставил всё в инженерные и окольные коридоры, чтобы не попадаться на глаза Дэхье или Дори, вышел на арену. Здесь он засёк таймер на наручных часах.              Арена почти обрела свой первозданный вид — завалы расчистили, над восстановлением трибун суетились нанятые рабочие, а столбы в центре арены выглядели плохо, хоть и работали исправно. Механики в десять рук пытались отстроить десятилетний оплот гениальности Кавеха, что было довольно проблематично даже для их первоклассной команды. Единственный, кто был способен разобрать почерк Кавеха и его анархичные чертежи, помимо Аль-Хайтама — Сайно. Без него работа шла значительно дольше. А если бы Хайтам ещё и занимался переводом каракулей Кавеха, они бы застряли здесь на несколько дней.               Аль-Хатам уже выходил проверить результаты работ: всё было идеально. Он знал, что Дори не заключала договор с кем попало — она собрала крайне способных мастеров на своей арене. Даже те, кого Хайтам не знал по работе в Институте, были крайне талантливы. Хилого вампира, с которым работал рейсер Суаньни, Хайтам бы точно забрал на инженерный факультет по передовым разработкам или в биоразработки на протезную инженерию. Там у парня могло быть большое будущее. Но когда Хайтам попытался заговорить с ним — тот смылся, и Хайтам даже не уследил, куда.              Он прошёлся по верхним трибунам, которые уцелели во время взрыва, здесь было безлюдно. Это навевало воспоминания о том, как когда-то и этих трибун здесь не было — только пустая арена и огромное пространство вокруг, которое Кавех заполнял один, а после, когда их холодная война длиной в год закончилась, они делали это вдвоём.              Аль-Хайтам даже не знал, зачем занимался всем этим. Возможно, это был способ воскресить прошлое, когда между ними не было пропасти, или попытка удержать настоящее, в котором инженерная была единственным местом, где они могли спокойно поговорить без лишних склок.              — Я вижу твоя аура почернела.              Хайтам не оборачиваясь узнал её голос. Он не хотел тратить время на разговоры с верующими.              — Существование ауры научно не доказано, — коротко ответил он, не сдержавшись.              — То, что ты чего-то не видишь, не значит, что этого нет.              Кандакия обошла его и села через одно сидение от него. В прошлом, когда Хайтам пришёл на арену, одновременно с ним Дэхья привела Кандакию, зарекомендовав, как куратора для организационной команды, которая могла следить за проведением шоу.              Свою работу Кандакия делала хорошо — всё было схвачено, форс-мажоры быстро решались, да и команда уважала её организованность настолько, что все мирились с её старообрядческими убеждениями. Многих это даже очаровывало.              Хайтам редко говорил с ней, пусть они и были из одной страны. Кандакия всем видом показывала свою принадлежность к вымирающим эльфам царя Дешрета: благородная смуглая кожа была исписана золотыми рунами по рукам и плечам, она носила желтое золото пустынных гробниц, как украшения — звенящие браслеты, широкие колье, пояса и заколки. А на её голове всегда был ободок — ореол полумесяца, обозначающий её, как жрицу, почитающую Луну. Однако её глаза, один золотой, другой синий, говорили о том, что в её крови была смесь лунного и солнечного племён.              Выходцы пирамид Дешрета отрицали науку и считали, что она ограничивает магию. Они до сих пор верили, что магия — живая, и её течение обладает сознанием, а источником магии были боги. Хайтам не любил зря тратить время, доказывая консерваторам то, чего они никогда не смогут понять. Магия была и есть лишь энергия, наполняющая мир, она появлялась из взаимодействия одних атомов с другими, как любая другая энергия в мире.              Руническая символика на теле Кандакии вызывала у него научный интерес. И всё же Хайтам не хотел вступать с ней в диалог без особой необходимости даже ради науки. Жрицы Дешрета напоминали ему вербовщиков в секту — везде стремились рассадить семена своей веры. А Хайтам не любил, когда лезли ему в голову.              Хайтам прикрыл глаза и не стал смотреть на неё, чтобы невербально показать своё нежелание разговаривать — ему говорили, что это отталкивает людей. Но судя по звону её браслетов, Кандакия не торопилась уходить, разве что уселась поудобнее.              — Даже самым светлым умам иногда нужно избавиться от тьмы. А тьму всегда проще подарить незнакомцу, нежели кому-то близкому.              Аль-Хайтам не смог сдержать утомлённый вздох. Где-то вдали он отчётливо услышал отголоски разъярённого брюзжания Дори, и его брови сами сошлись на переносице. Когда он слышал её крики, ему всегда казалось, что она непременно шла по его душу. Потому что, чем бы он ни был занят, Дори всегда была чем-то недовольна.              У Кавеха и Хайтама был общий принцип — разные точки зрения расширяли кругозор. Только Кавех любил вступать в дебаты, а Аль-Хайтам не имел столько моральных сил на коммуникацию с чужими людьми, и если вступал в дискуссию, то либо из большого интереса, либо потому что вынуждала научная работа.              Сейчас не было ни интереса, ни работы, только необходимость разобраться в ситуации, чтобы открыть ворота. Хайтам внутренне задавался вопросом, в каком же он был отчаянии, если готов был обсуждать науку с жрицей царя Дешрета.              — Ворота не открываются при полностью исправленных системах. Генератор не запускается. Я проверил каждый этап цепи от ворот до генератора — все показания чистые. Значит, проблема либо в коде, либо я что-то упускаю. Но я уверен на девяносто девять процентов, что код исправен, значит, я что-то упускаю.              — А как же этот один процент?              Хайтам открыл глаза и косо на неё посмотрел — она блаженно улыбалась, вызывая у него приток непонятного раздражения. Возможно, его просто раздражали все, на ком не лежала ответственность за возвращение команды рейсеров домой.              Но сам её вопрос тоже раздражал. Хайтам был уверен не на сто процентов, только потому что всегда допускал маленькую, крохотную вероятность собственной оплошности. Ему было не сложно признать свою ошибку, если бы она была. Но он не ошибся. По крайней мере, не в этот раз.              — Код исправен, — настоял он.              — Быть может, тогда проблема в тебе?              Хайтам выгнул бровь. Внутренне он предугадывал, куда это вело, но всё же сохранял надежду на конструктивный разговор.              — Если я уже написал код и проверил оборудование, каким образом проблема может быть во мне, если мне нужно только запустить процесс?              — Течение магии проходит через каждого, кто желает её использовать. Даже таким извращённым путём.              Хайтам вовремя прикрыл глаза, чтобы не закатить их, и тихо вздохнул — вот и поговорили. А Кандакия продолжала:              — Пока сердце волшебника неспокойно, никакой заговор не сработает. Магия подчиняется лишь велению сердца. Она помогает истинным чувствам, какими бы они не были — светлыми или тёмными.              Он едва заметно покачал головой — так он и представлял любое их взаимодействие. Что бы он ни сказал, Кандакия обернёт это своей верой и будет забалтывать его красивыми словами о высшем благе. Иногда Хайтам даже завидовал таким, как она — было гораздо проще жить ссылаясь на необъяснимую магию и богов, чем разбираться в чём-то и брать на себя ответственность.               — То, что я делаю не имеет ничего общего с вашей магией, — это прозвучало небрежнее чем он себе представлял. — Поэтому, к сожалению, эта логика здесь не работает.              — Магия едина для всех нас. И если твоё истинное желание не совпадает с заговором, то она не сработает, — мерно проговорила она. — Я не смогу наложить проклятье, если не проклинаю душой. Ты не откроешь врата, если не желаешь их открыть.              Бушевавшее в нём раздражение начало закипать, и он повернулся к ней, вдруг чувствуя силы вступить в дискуссию.              — По-твоему, я не хочу вернуть наших людей?              Кандакия многозначительно посмотрела на ворота и снова на Хайтама, чем ещё больше вывела из себя. Она делала вид, что уже всё знала, и намекала ему на правильный ответ, как воспитатель своему ученику.              Он сдержанно ответил:              — Я не открою врата, пока не найду ошибку в коде или эфирной цепи. Магия здесь не причём.              Кандакия пожала плечами, и блеск в её глазах вкупе с улыбкой показались дразнящим.              — Возможно перед тем, как открыть врата, тебе нужно понять, что так страшит тебя в возвращении твоих… людей. И когда ты искренне захочешь вернуть их, магия откликнется на твой зов. Это ведь лучше, чем искать несуществующую ошибку.              — Предположим, что я выдвину твою гипотезу рабочей. Какие дальнейшие шаги? У вас есть чёткие инструкции по использованию магии? Как вы выявляете, на каком этапе ошибка, если код… заговор не работает?              — Предположу, что раз всё остальное функционирует исправно, проблема в сердце твоего изобретения. В той его части, которая запускает этот механизм и наполняет его жизнью.              — Я ранее уже упоминал, что у меня не запускается генератор.              — Если оно — сердце твоего изобретения, оно должно работать от кристалла.              — Хаотичный кристалл высшего сорта. Каплеобразная огранка.              Она без особого проблеска понимания в глазах покачала головой.              — Как тебе угодно. Но энергия кристаллов Хаоса подобна капризному и своенравному дитя. Нужно быть с ней бережным. Наполни его любовью, а не страхами, и он пойдёт за тобой, как мотылёк за лучом света.              Магические бредни звучали заманчиво, в них хотелось верить, как во всё необъяснимое и простое. Даже просто слушая её, Хайтам чувствовал раздражающее облегчение — это не он был плохим учёным, а просто кристалл недолюбленный. Это не руки у него из одного места, а магия «испугалась» его негативных чувств.              — Я просил точную инструкцию, — беспристрастно отчеканил он, но Кандакия только капитуляционно вскинула руки.              — Это самая точная, что у меня есть. Её в нашем племени понимают даже дети, — она подмигнула. — Думаю, выдающийся учёный Института уж тем более справится.              И не дав ему придумать на это достойный ответ, она быстро поднялась и ушла, звон её украшений стих в коридоре. Таймер запищал, раздавив последние крупицы самообладания. Хайтам, чувствуя себя сидящим на пороховой бочке, поплёлся обратно в инженерную. Это был один из немногих дней, когда он хотел бы наткнуться в коридоре на Дори, чтобы в такой настроении сказать ей всё, что он думал. И уволиться.              Хайтам только сел на стул перед генератором, как дверь за ним хлопнула, и он заранее глубоко вздохнул. Кто на этот раз?              — Ты закончил восстановление ворот?              Судя по голосу, Тигнари ходил по краю своего самообладания. Для других, вероятно, он звучал раздражённо, но Хайтам за десятилетия их дружбы научился отличать его раздражение от нервного срыва. Хайтам прокрутился на стуле к двери и посмотрел на него: у Тигнари было абсолютно бесстрастное, холодное выражение лица, пока глаза блестели с какой-то долей безумия. Его правое ухо подёргивалось каждые пару секунд, словно над ним жужжала назойливая муха, а хвост застыл в неестественном подкрученном положении.              Тигнари по натуре много переживал о других, но таким взвинченным Хайтам видел его последний раз десять лет назад, когда они пережидали часы отката у Сайно. Во время катастрофы Сайно был в эпицентре событий, и сначала облучился эфиром во время взрыва, а после ещё дрался с повалившими на улицы Кошмарами. Когда его привезли пережёванного в больницу, уровень интоксикации был почти фатальный. Его закрыли в камере, не имея возможности даже обработать его раны, пока не снизится концентрация эфира хотя бы до половины.              Хайтаму пришлось увести Тигнари из больницы, чтобы успокоить, потому что иначе его бы занесли в чёрный список посетителей, потому что он слишком много критиковал действия врачей. Его глаза были такими же безумными. Тигнари сходил с ума, когда был беспомощен. Ему нужно было всё за всех решить, всем помочь, но не сидеть сложа руки.              И лучше бы Хайтаму отвадить его куда-то прямо сейчас, пока он не заразился от Тигнари ещё более «немагическими» настроениями.              — Я восстановил все системы, но пока что не могу запустить. Выявляю ошибку.              — Я помогу.              Хайтам смерил его откровенно скептическим взглядом.              — Ты здесь ничем не поможешь.              — Я тоже учёный.              — Ты — биолог. Здесь нет ничего живого, что ты мог бы исправить.              — Тогда почему, чёрт возьми, ты до сих пор ничего не исправил?              — Потому что мне нужно время.              — У нас его нет! — прикрикнул Тигнари, и его уши припали к голове, словно он сам не ожидал от себя такого всплеска.              Хайтам молча смотрел на него, давая ему время осознать ситуацию и прийти в себя. Тигнари редко терял контроль. Хайтам никогда не видел, чтобы тот выходил из себя, и сейчас этого тоже не произойдёт. Хайтам был не тем человеком, которому дозволялось видеть эту несдержанную эмоциональную сторону.              Тигнари потребовалось несколько секунд, чтобы его голос снова стал ровным. Но он не скрывал своего разочарования.              — Прости. Я знаю, что ты не виноват. Просто… мне нужно, чтобы он вернулся.              — Я знаю.              — Сделай что-нибудь, чтобы оно заработало, — он заговорил так тихо, что Хайтам его едва слышал. — Он нужен мне здесь. Я не знаю, я, наверное, разорву Дори на части, если ближайший час она не откроет эти сраные ворота, и не вернёт мне мужа, а моей дочери отца, потому что видит Бог, я не выдержу всё то дерьмо, которое происходит в мире каждый день, если его не будет с нами…              Хайтам заметил краем глаза слабую вспышку и перестал слушать. Он повернулся к генератору — кристалл светился. Он слабо моргал, пульсировал, словно слабо бьющееся сердце.              — Стой, — Хайтам взмахнул рукой, и Тигнари замолчал. — Тихо…              Колебания энергии прекратились. Остался лишь слабый шлейф в переменных значениях показателей на экране. Это была невозможная глупость, и Хайтам уверял себя, что он и есть глупец, если поверил в слова Дешретской жрицы, но вся эта ситуация обретала смысл, только когда он думал о религиозном бреде, который Кандакия положила в его голову накануне.              — Говори, — приказал Хайтам, и в голосе Тигнари прорезалось раздражение.              — У тебя тут желание подискутировать созрело?              — Говори.              — Да о чём говорить-то?              — О Сайно. Говори о нём. Расскажи мне что-нибудь важное для тебя. Говори о нём. Что-то хорошее, — он повернулся к Тигнари, представляя, как безумно выглядел сам. — Соберись, Тигнари, это не шутка, от этого зависит, открою ли я ворота, и если ты хочешь помочь, то прямо сейчас преврати свою голову в мелодраму и скажи, как Сайно важен тебе, и почему ты хочешь его вернуть.              — Я… я, эм, кто-то должен ухаживать за моим хвостом? Никто не делает этого лучше него.              Никакой реакции, цифры не изменились. Хайтам цыкнул и спросил:              — Почему ты смеёшься над его шутками?              — Они смешные. Что за вопрос вообще?              — Нет, они не смешные. Почему ты над ними смеёшься?              — Они не всегда смешные. И ты тоже над ними смеёшься!              — Не смеюсь. Почему ты смеёшься?              — Потому что я люблю его, как я могу не смеяться? — взорвался Тигнари, оправдывая ожидания Хайтама. — Он делает всё, чтобы мы улыбались, он всегда старается всё взять на себя. «Тигнари не думай о том, Тигнари не думай об этом, я всё сделаю Тигнари, улыбнись, тебе не надо беспокоиться».              Он очень плохо парадировал голос Сайно, но это сработало, начались колебании энергии. И Хайтаму уже не нужно было ничего спрашивать, Тигнари и сам говорил дальше, вываливая скопившийся стресс.              — Он делает всё, чтобы я и Коллеи ни о чём не переживали. Он ездит на этой идиотской арене, пашет за гроши в Институте ради этого маломальского пособия, которым, видит бог, не окупаются даже таблетки для Коллеи, но с этим лучше, чем без, и ради разрешения на работу с магическими ресурсами, без которого нам ничего не продадут.              Хайтам запустил код ещё раз, и генератор тихо загудел. Он наспех закрыл крышку приёмника, когда кристалл под ней начал вращение, генерируя энергию.              — А потом он приходит домой и проверяет с Коллеи её домашку, потому что я еле стою на ногах после двенадцатичасовой чернушной операции в стерильном подвале, и как только он заканчивает с ней, ещё и приходит обхаживать меня. Я клянусь, что в день, когда я рылся с ним в одной песочнице и испёк ему из песка удачный кулич из цветочного ведёрка, была истрачена вся моя удача, потому что только Сайно мог влюбиться в меня из-за песочного кулича так, что я вышел за него замуж сразу после выпускного с ниточкой на пальце вместо кольца, потому что денег не было.              Голос Тигнари дрогнул, и Хайтам кинул на него косой взгляд: хвост обернулся вокруг талии Тигнари, и тот гладил его, убирая несуществующую пыль. Его уши поникли. Казалось, что он вот-вот заплачет, но Хайтам знал, что быстрее Дори займется благотворительностью, чем Тигнари пустит слезу перед кем-то. Кем-то кроме Сайно.              — И если я могу сделать хоть какую-то мелочь, которая обрадует его, то я буду смеяться над каждой его шуткой, какой бы дурацкой она не была. И даже если мне придётся ворваться в Институт и открывать сраные ворота там, чтобы вернуть его домой, я сделаю это, потому что… потому что…              Тигнари замолчал, когда огромный выброс энергии резко запустил все системы, и эфир заструился по прозрачным трубам. Хайтам безмолвно смотрел на цифры и сияющую энергию — он проверит всё позже и возможно откажется от своей научной степени. Кажется, он только что случайно доказал достоверность Дешретской религии.              Хайтам посмотрел на дальний экран, где транслировалось изображение с камеры на арене — столбы начали работать. Между ними натянулись тонкие электрические нити, которые постепенно складывались в полотно. Теперь ворота откроются, как только Хайтам запустит второй код для калибровки частоты.              — Ты… ты открыл их, — ошарашенно прошептал Тигнари.              — Иди, тебе надо подготовиться к приёму раненых.              Тигнари выбежал из инженерной ещё на середине предложения. Хайтам начал быстро печатать калибровочный код, на ходу пересчитывая данные с учётом текущих показателей, но гудение систем вдруг стало отрывистым, а цифры снова начали скакать от нижних значений к высшим.              Активность между столбами снизилась, и только-только сформированное белое полотно стало покрываться проплешинами. Хайтам остервенело метал взгляд от устройства к устройству, пытаясь найти ошибку, но голова опустела. Его мысли казались звоном в тишине, и кроме этого звона он ничего не слышал.              «Ты не откроешь врата, если не желаешь открыть».              Насмешливый голос Кандакии привёл его в чувство. Он хотел открыть эти чёртовы ворота, он хотел вернуть домой своих друзей и вернуть Кавеха, даже если надвигающийся очередной «разговор» вызывал желание закрыться дома и не выходить. Если его желание открыть ворота было недостаточно искренним на словах, по мнению «живой магии», он докажет это силой.              Хайтам подскочил со стула, уронив клавиатуру, и залез в ящик с инструментарием. Он с трудом нашёл там механические перчатки, которыми раньше программировал пространство вручную, пока Дори ещё закупала оборудование. Через сеточкой сложенные прутики проглядывалась его кожа, а на кончиках железных пальцев были встроены датчики, соединяющие циркулирующую в пространстве энергию с магией носителя.              Не думая о последствиях, Хайтам встал над крышкой приёмника, где вертелся кристалл, и поднёс к нему руки. Его стрекозиные крылья трепетали на спине, издавая шуршащий звук, и магия заструилась по его телу. Камни на кончиках пальцев засветились, ладони обдало жаром, железные элементы перчаток быстро нагревались, но как только Хайтам почувствовал сцепление своей магии с энергией кристалла, он поднёс руки вплотную к приёмнику и закрыл глаза.              Ему казалось, что он сунул руки в костёр. Боль была настолько сокрушительной, что вскоре он перестал чувствовать пальцы. Он не открывал глаза, боясь увидеть, что рук у него не осталось. Но судя по тому, что сцепление магии не прекратилось, руки были на месте.              Хайтам заговорил на языке фей, преобразуя текстовый код в вербальный, в такой, который сочетался бы с его магией. То, что Кандакия называла «заговором» было не более, чем зачитанным вслух пространственным кодом. Потому что даже материя имела язык, на котором с ней можно было говорить.              Всё имело свой язык. И они, Существа, которые были созданы из этих материй, разговаривали на том языке, который заложила в них природа. Магия Хайтама подчинялась языку фей, и передавала его волю материи. Он с трудом верил, что доказывал неодушевлённому камню серьёзность своих намерений.               «Что так страшит тебя в возвращении твоих…людей?»              Хайтам боялся разговоров. Он с детства не дружил со словами, он использовал их неправильно, они причиняли боль ему и окружающим. Он чувствовал что-то, но затруднялся объяснить, потому что слова были его врагами.              Он всю свою жизнь изучал слова, пытаясь понять их смысл. Он ушёл так далеко, что стал доктором магическо-лингвистических наук, хотя всё это началось с того, что он не понимал, как сказать родителям, что он любит их, чтобы не давиться этими словами и не умирать от переизбытка чувств.              Кавех ломал что-то внутри Аль-Хайтама, и слова его не слушались. Он снова упирался в ту же стену, перед которой стоял в детстве, разрываясь между желанием обнять маму в ответ или оттолкнуть её руки, потому что сердце билось слишком сильно и быстро.              Хайтам хотел вернуть Кавеха домой. Потому что потерять его значило, что он никогда не сможет сказать то, что должен был сказать уже давно. Вместе с заговором в нём оживали воспоминания о сотнях возможностей, когда мог это сделать, и как он снова и снова отказывался от этого.              На втором курсе они стояли под тесным козырьком какого-то ларька, пока улицу заливал летний проливной дождь. Несмотря на все попытки Кавеха закрыть руками крылья Хайтама, он всё равно промок до нити, а всю пыльцу смыло — по поверхности лужи перед ними растеклись блёстки.              — Два светила Института не догадались взять буквально ничего от дождя. Ни зонта, ни дождевика, ни водоотталкивающий спрей для твоих крыльев, — усмехнулся Кавех.              Вода капала с его волос, облепивших лицо, он улыбался и что-то говорил — Хайтам уже не помнил. Возможно, он и не слушал, стараясь смотреть ему в глаза, а не на рубаху, облепившую его тело, не на капли воды, стекающие по его подбородку, шее и ключицам в разрез на груди. Его отвлекал смех Кавеха и тёплое плечо, прижавшееся к его плечу.              Ему не хотелось уйти или сбежать, хотя это всегда происходило, когда Кавех подходил слишком близко. Тогда он ещё не знал, что за кавардак происходил с его чувствами, но почти сказал это вслух. Возможно, тогда он впервые выстроил эту гипотезу.              Они были на очередном бесполезном собрании в лекционной аудитории. Хайтам нехотя слушал навигацию для студентов на конференции, когда голова уснувшего Кавеха опустилась на его плечо. Иногда такое случалось, это был не первый раз. Ресницы Кавеха трепетали, а дыхание было поверхностным и коротким — он мог проснуться в любой момент.              Поддаваясь деструктивному наваждению, Хайтаму хватило смелости прижаться щекой к его макушке. Волосы Кавеха были мягкими и слегка влажными, от него пахло дешевым шампунем из магазина через дорогу от общежития, неизменно, озоном, словно он жил в комнате с высоким напряжением. Это успокаивало. Аль-Хайтам закрыл глаза и подумал, что его гипотеза стала теорией.              Когда во время работы над курсовой Кавех отравился эфиром, Хайтам был с ним в лаборатории. Они почти добились стабильного портала, Кавех пошёл снять показатели в герметичную застеклённую комнату, но из-за скачка энергии из портала повалил эфир, с которым не справился хлипкий университетский респиратор.              Хайтам сразу активировал экстренную систему очистки и передал на пост код триста два, чтобы им немедленно прислали медицинскую бригаду. Три минуты ему пришлось стоять перед стеклянной дверью и смотреть на обездвиженное тело Кавеха за стеклом. Он чувствовал себя сгустком сжатой энергии, которая вот-вот взорвётся. Он не слышал писка приборов, только отсчитывая секунды в своей голове, сверля взглядом электронный замок.              Замок открылся. В панике Хайтам не мог нормально нащупать пульс Кавеха из-за толстых защитных перчаток. Но мысль о том, что Кавех мог умереть даже не складывалась по буквам в его голове.              Кавех не мог умереть. Он был нужен ему. Хайтам ещё не знал, зачем, не мог это сформулировать, но он точно знал, что Кавех ему нужен.              Кавех пришёл в себя в больнице, Хайтам сидел рядом с его постелью, переполненный желанием сказать то, что было на уме. Но когда Кавех улыбнулся ему и слабо взял его за руку, внутри снова что-то сломалось. Хайтам сказал только: «надо доработать код». И ушёл, закрывшись в лаборатории. Его теория обрастала доказательствами, которые нельзя было опровергнуть.              Каждая следующая встреча с Кавехом сбивала с ног. Хайтам не мог думать, потому что его взгляд и мысли были сосредоточены на губах Кавеха, пока тот говорил. Его отвлекали прикосновения Кавеха, когда тот прислонялся со спины, трогал плечи Хайтама или садился вплотную. Когда Кавех по обыкновению прислонялся и шептал на ухо, что-то в мозгу замыкало, и Хайтам не улавливал ни слова. Деструктивные мысли были похожи на системную ошибку в его голове. Он хотел взять Кавеха за руку и провести пальцами по его светлой коже от запястья до локтя, чтобы понять, что в этом было такого притягательного. Когда Кавех перекидывал руку ему на шею с приятельскими объятиями, Хайтам хотел пустить свою руку блуждать по его спине и обнять его. Его испепеляло желание прижаться носом к его волосам, взять его красивое, чумазое лицо в руки и поцеловать его. А в дни, когда Кавех терял уверенность в себе и упорно держал всё в себе, он хотел, чтобы его плечо стало безопасным место, где Кавех мог выплакаться. Но вместо этого Хайтам молча выходил из лаборатории и возвращался, когда глаза Кавеха уже были красными, а от слёз ничего не осталось.              Потому что он никогда не был уверен, что Кавех хотел того же. Теория снова стала гипотезой, покрылась пылью и осталась лежать на затворках. Страх потерять Кавеха был гораздо сильнее, чем желание узнать, правдивы ли его догадки.              После время утекло из-под его пальцев. Они завершили проект, случилась катастрофа, бойкот, их разлад и вынужденное сожительство. Хайтам должен был сказать ему, и всё могло бы быть иначе.              У него была возможность сказать то, что нужно, даже вчера. И он ей не воспользовался.              Он хотел сказать это Кавеху. Он был готов. Если Кавех даст ему ещё один шанс…              Никаких если. Кавех давал ему сотни шансов. Хайтам вернёт его домой, чтобы на сто первый сделать всё правильно. Его теорию давно пора было привести к выводам.       

2

Ка Мин

      Кошмары валили отовсюду. Даже когда Скарамучча включал на симуляторе программу боевого заезда в режиме «очень тяжелая», там не было такого апокалипсиса, как здесь. Это был фильм ужасов наяву, и Ка Мина каким-то образом занесло быть здесь главным героем.              Он в полной мере ощутил наставление Тартальи: «в критической ситуации тело работает на износ из-за адреналина». Роботу Ка Мин уже оторвали руку, прокусили одну ногу и тяпнули за бок, оставляя в кабине дыры от зубов. Он сражался почти вслепую, потому что у него работал только один передний экран — камеры заднего вида и боковые камеры выдрали.              Голова кружилась от постоянных верчений туда-сюда в попытках уследить, откуда на него нападали. Теперь Ка Мин мог смело ходить с племянницами на их любимые «чашечки» в парке аттракционов, и это будет для него детским лепетом, в сравнении с тем, как крутилась кабина его мека. Он сглатывал уже который ком тошноты, поднимающийся к горлу — не хватало только, чтобы его тут ещё и стошнило.              Обычно Ка Мин едва мог пошевелиться, когда меку отрывали конечность — отдача в экзоскелет была слишком сильной, и конечности сводило болезненной судорогой. Сейчас же вся боль притуплялась, и Ка Мин продолжал переключать передачи, сменять дальний прицел на ближний. Но он хорошо знал это чувство второго дыхания. С ним случалось такое под куполом, когда он внезапно чувствовал силу и уверенно выполнял трюки, которые не получались. Это был очень кратковременный эффект, и когда он закончится, усталость накроет вдвойне.              Кошмары были мелкими, Ка Мин мог давить их меком, как тараканов. Они были размером не более, чем крупные собаки, но по количеству заполонили весь горный склон, с которого скатывались к степям. Когда новая волна Кошмаров напрыгнула, Ка Мин открыл по ним прицельный огонь, чтобы отстрелять их прямо в прыжке, и стал чаще промахиваться — реакция замедлилась.              Несколько туш с грохотом приземлились на плечи и макушку мека, а двое повисли на оставшейся руке. Десяток Кошмаров на земле сразу воспользовались заминкой и вцепились меку в ноги, остервенело отрывая куски железа. Конечности сводило до зубовного скрежета, словно с Ка Мина по лоскутам снимали кожу и мышцы. Экзоскелет покрылся искрами — обычно, они щекотали тело, сейчас, обжигали, подобно огню.              Ка Мин из последних сил махнул рукой и попытался стряхнуть тех Кошмаров, что прогрызали путь в кабину, и дёрнул ногами, отпинываясь от тех, что снизу, но всё было тщетно. Если он останется здесь, этот мек превратится для него в гроб, где его сожрут заживо.              Перед глазами встало папино лицо, когда он отговаривал Ка Мина идти в цирковой институт.              «Хорошо, иди, но сделай так, чтобы мне не пришлось хоронить сына раньше, чем своего отца».              Нельзя оставлять отца одного расплачиваться с долгами и жить остаток жизни. Кто, если не Ка Мин, будет присылать ему курьера с обедом? И как он оставит отца на растерзание тётушкам по праздникам? Кто, вообще, если не Ка Мин, будет вытаскивать отца из его кабинета на прогулки?              Лишь на секунду у Ка Мина сжалось сердце — он так соскучился по их прогулкам. Пока они оба работали на износ ради погашения долга, виделись последний год только по видеозвонкам. Отец не тратился на авиабилеты, чтобы побыстрее выплатить проценты.              Он не мог здесь умереть. Его ждали на той стороне не только рейсеры, Фремине и арена. Его ждала взбучка от отца и разгневанные его безрассудством друзья.              Этой мотивации было достаточно, чтобы резким движением раскрутить кабину почти на космической скорости, сбрасывая Кошмаров. Мек отскочил подальше, и Ка Мин выключился из экзоскелета и упал на пол, больно ударяясь коленями. Тело еле двигалось, Ка Мин на одной решимости поднялся по стенке и снял с креплений дополнительные средства защиты, которые, они с Фремине надеялись, никогда ему не пригодятся, но обязаны быть в кабине по технике безопасности для рейсеров на болидах. Для Ка Мина подготовили пояс с двумя эфирными пистолетами и длинный шест, который Ка Мин просил сделать максимально похожим на гунь, с которым Ка Мин раньше практиковался в ушу.              Шест был самым удобным для него оружием. Ка Мин, конечно, не мастер спорта по ушу, но он готов был поспорить, что с шестом мог защитить себя от Кошмаров. В конце концов, ни один Кошмар не сравнится с тем, как Лань Янь и Юнь Цзинь лупили его в хвост и в гриву своими гунь, пока учили защищаться.              Шест выскользнул из ослабших пальцев и покатился куда-то за металлические коробы, в которых скрывались некоторые внутренние механизмы. Ка Мин не успел даже выругаться, как вдруг шест вылетел обратно, словно кто-то его бросил, и чуть не угодил Ка Мину в лоб.              — Ха? Не понял…              Ка Мин прошёл по стенке, вытягивая шею, чтобы побыстрее увидеть, что это могло быть. Кабина боевого мека была больше, чем у скоростных, тут даже можно было бы при желании что-то хранить, но она была явно не настолько большой, чтобы Ка Мин не заметил вторженца. Если бы человек проник в его кабину…              Это оказался не человек. Ка Мин уставился на небольшое существо, которое сидело перед открытым отсеком с запасами — едой и аптечкой. Вроде бы маленькая собака, но морда больше кошачья, шёрстка чёрная с белыми пушистыми лапами. Прямо на глазах Ка Мина тело существа покрылось языками пламени, а от плоской мордашки выросли два огненных уса. Животное навострило четыре уха и закружило в воздухе с задорным урчанием.              — Ты кто? — удивлённо выдохнул Ка Мин, но ответа не последовало, только урчание.              Мека снова тряхнуло под напором Кошмаров и Ка Мин цапанул аптечный пакетик, не раздумывая схватил существо за лапу, чтобы не обжечься, и рванул к люку. Он вывалился из кабины на землю, с ходу уворачиваясь от нескольких клацающих пастей и когтей, и подстрелил одного Кошмара, который нацелился на горящее существо.              — Держись бли… ы-а-а! — завопил Ка Мин, когда существо занырнуло ему в подмышку, но вопреки ожиданиям, Ка Мин не обжегся о его пламя. — Напугал!              Существо заурчало, вцепившись лапами в потрёпанную рейсерскую куртку. Ка Мин не слышал никаких слов, но в его голове вдруг появилась мысль, которая по ощущениям, словно всегда была в его голове.              — Тебя зовут Ман Чай?              Снова урчание, и Ка Мин знал, что это значило — да. Хотя он по-прежнему не слышал, как существо говорило или передавало ему мысли телепатией, как это могло бы быть.              Он хотел задать ещё пару вопросов, но его словно молнией ударило предупреждение об атаке слева, и Ка Мин дал по морде напрыгнувшему на него Кошмару шестом. Кошмары поделились на две группы — часть глодала мека, перегрызая провода в суставах, а часть уже скалилась на Ка Мина.              Когда они начали атаковать, Ка Мин заметил, как многие из них пытались ухватить зубами Ман Чая. Зная, куда они целились, было проще отражать их атаки — Ка Мин ловко раскручивал шест и вкладывал силу только в моменты удара, чтобы сэкономить энергию.              Ка Мин отступал назад, туда, где скалистая земля превращалась в песчаную почву, где всего в километре был холм, за которым вдалеке будет видно ворота. Он был совсем рядом с выходом, и как только прибудет подмога — он будет первым, на кого они наткнутся. Главное — продержаться.              Эти мысли дорого ему обошлись. Он слишком слабо ударил Кошмар, едва проскользив по его морде, и тот почти ухватил Ман Чая за заднюю лапу, но Ка Мин вовремя извернулся, и его рёбра пронзила жгучая боль, когда клыки сомкнулись на его рёбрах и спине. Он сразу выхватил из-за пояса пистолет и всадил лазерный залп Кошмару в лоб, но тот всё ещё не отпускал, только сильнее сжал челюсти, выдавливая из Ка Мина болезненный стон. Ка Мин стиснул зубы и выстрелили ещё несколько раз, поддаваясь панике. Только когда от головы Кошмара почти ничего не осталось, туша упал на землю.              Времени перевести дух и осмотреть рану не было. Ка Мин сразу обернулся на ощущение опасности сзади, потом справа, и снова сзади. Видимо, Ман Чай предупреждал его об атаках, прикрывая спину — Ка Мин похлопал его по копчику, торчащему из подмышки, не находя сил, чтобы благодарить словами.              На него навалилась слабость, тело словно потяжелело втрое. Он еле двигал руками, будто на каждое запястье повесили по булыжнику — что-то было не так. Он вымотался и устал, но это была другая слабость. Болезненная, липкая, как яд, медленно поражающих изнутри. Ка Мин глянул на свой бок — рана шипела и кровоточила, из неё сочился переливающийся эфир. Он подвергся заражению.              — Чёрт…              Даже его устойчивость к эфиру не могла выдержать прямое попадание эфира в организм. Учитывая место укуса, теперь у него было катастрофически мало времени, прежде чем эфир дойдёт головы. Ему уже трудно двигаться, скоро ему станет труднее дышать, потом его сердце начнёт слабеть и давление упадёт, а после и мозговая деятельность начнёт приходить в упадок.              Ка Мин отстрелял несколько ближайших к нему Кошмаров и трясущимися пальцами открыл единственный пакетик экстренной помощи, который успел схватить в кабине. Там был маленький шприц с короткой иглой, который выиграет ему ещё немного времени. Ка Мин всадил иглу себе в предплечье и сразу почувствовал прилив энергии — стимулятор работал.               Его снова ударило чутьё, что атака была сзади, и он извернулся, со всей силы разбивая шестом Кошмару голову. Сразу после его предупредили об атаке слева, но он не успел даже повернуться, как его повело в сторону. Кошмар впился в его бедро зубами и принялся сразу жевать — Ка Мин утратил ясность мыслей, перед глазами всё побелело. Он стрелял наобум, пока от паники не мог даже дышать. Боль прожгла его плечо и голень, а его стопа оказалась в тепле — ему вот-вот откусят ногу. Он схватился за второй пистолет и стал размахивать и им тоже.              Всё закончилось с оглушительным грохотом, от которого сотряслась земля и камни разлетелись в стороны, заставляя Ка Мина зажмуриться. Большой лазерный залп отстрелил Кошмара, жующего его ноги, и ещё несколько выстрелов подняли вокруг пыль и засыпали Ка Мина каменной крошкой и ошмётками лап и морд.              Ка Мина накрыла большая тень. Они с Ман Чаем, который прижимался к его груди, синхронно задрали головы, глядя на несуразного угловатого мека. Ка Мин его знал — один из первых меков Фремине, который никогда не выезжал на заезды. Мек встал на одно колено, прикрывая их большой железной рукой, а вторую вытянул вперёд, выпуская из пальцев жёлтых газ — эфирный нейтрализатор. Со скулением и визгом Кошмары начали отступать назад, а те, что не успели сбежать, сотнями полегли на землю.              Ка Мин вновь уставился на робота, не веря своим глазам. Этот мек не был приспособлен к удалённому управлению, только ручное. Словно подтверждая его слова, в теле мека открылся люк, и сердце Ка Мина защемило от смеси облегчения, радости и беспокойства. В тесной кабине сидел взмокший Фремине. Он тяжело дышал, а по его нездорово серой коже стекали капельки пота, от которого даже его волосы были влажными.              — Как ты… — начал было Ка Мин, как вдруг Фремине снова задёргал рычаги, и разорвал на куски лазерным выстрелом несколько Кошмаров.              Ка Мин закинул в кабину урчащего Ман Чая и сам забрался по ноге мека следом. На немой вопрос Фремине он махнул рукой.              — Позже объясню, — он нажал на два рычага, выпуская ещё нейтрализатор. — Давай поменяемся, тебе нельзя так напрягаться.              — Но ты…              — Я в порядке. Небольшая царапина. И тут даже не экзоскелет.              Фремине посмотрел на его бок и ногу, хмуря брови, но покорно вылез из кресла. Ка Мин бухнулся на полулежачее кресло, стараясь перебороть сонливость. Очевидный минус полностью ручного управления — нет хорошего электрического заряда, которым мог шибануть экзоскелет, чтобы привести в чувство. Сидя в самом обычном кресле с рычагами, Ка Мин сразу захотел спать.              Фремине сгруппировался сбоку, чтобы люк мог закрыться — тесно, как мешке. А Ман Чай пристроился у Ка Мина на макушке, переминая мягкими лапами его волосы и виски. От такого Ка Мин даже почувствовал себя поживее.              — Езжай к воротам, — слабо сказал Фремине. — Это эвакуация. Ворота открыты.              — Слава Дори, я думал, нам каюк, — Ка Мин подёргал рычаги, приспосабливаясь к управлению, и побежал на двоих в сторону степи. — Валим отсюда.       

3

Тарталья

       Тарталья с разбега оттолкнулся от валуна и напрыгнул на Кошмар, всадив ему в глаз чей-то коготь или зуб. Массивное тело пошатнулось, и Кошмар попятился в сторону обрыва, вопя в агонии и без разбора пожирая своих сородичей, пытаясь найти среди них врага. Кошмар сорвался с обрыва, утащив за собой ещё парочку, а главное, он утащил следом змееподобного гиганта, слабых мест у которого Тарталья так и не смог найти.              Он осел на корточки, рефлекторно уклоняясь удара — пасть клацнула там, где секундой раньше была его голова. Усилием воли Тарталья откатился в сторону и на ватных ногах отскочил подальше от обрыва. Даже если ему удалось использовать окружение в свою пользу, дела у него были так себе.              Коня Кошмары растаскивали по частям, высасывая из его стальных конечностей остатки энергии, как костный мозг. Пусть он и был всего лишь механизмом, его выпотрошенный вид злил Тарталью. У него с детства сохранилась привычка одушевлять то, что походило на живое. И ему нравился его конь, он был одной из лучших моделей, что для него проектировали.              Воспользовавшись короткой передышкой, Тарталья попробовал пошевелить правой рукой — бесполезно, она безжизненно болталась вдоль тела. В месте, где рука соединялась с плечом, сочилась кровью рваная рана и торчала кость, но он ничего не чувствовал. Это гораздо более плохой знак, чем если бы его разрывало от боли.              Голова кружилась, Тарталья часто моргал, чтобы перед глазами не двоило. Перед тем, как сделать выпад, ему приходилось просчитывать всё с учётом того, как его шатало из стороны в сторону, по крайней мере, так ему казалось. Быть может, он и стоял ровно на месте, пока его разум вертел реальность, словно карусель.              Вампирские гены были единственной причиной, по которой он всё ещё держался на ногах. Хоть где-то от них была польза.              Кошмары зарычали, земля под их лапами и телами зашуршала, или же это был гул крови у Тартальи в ушах. Он удобнее перехватил длинный мечеподобный кинжал, единственный, который у него остался после того, как он чуть не оставил руку в пасти Кошмара, и приготовился защищаться.              Ему нужна была злость, чтобы драться, поэтому он вспоминал те годы, когда ещё пытался быть частью вампирского сообщества. Обладатель вампирского гена без способностей, вампир, который, по сути, обычный человек. Словно бессимптомный носитель заболевания, которым он никогда не болел, но был способен передать его другим. Таких как он, бракованных, в аристократии даже не презирали. К ним относились, как к расходному материалу, их использовали, а потом выбрасывали, когда ресурс исчерпал себя.              Тарталья с детства знал, что отличался от других детей. Он чуял запахи, которых никто не ощущал, он слышал то, что происходило за стенами, и слышал гулкий звук чужих сердец, когда они качали кровь. Он не чувствовал боли, не понимал смеха, не понимал того, что все вокруг называли «чувствами». Он был идеальным оружием — клинок, который оставалось лишь наточить и направить в нужную сторону.              Его забрали из семьи, вопреки желаниям его матери, и растили для убийств. Он убивал Кошмаров в рифтах, он убивал тех, на кого показывали пальцем, а сидя в своей маленькой комнате без окон, он ковырялся гвоздем в бедре, пытаясь что-то почувствовать.              Боль приводила его в чувство. Она была первым, что он смог ощутить, и она вызывала зависимость.              Адреналин, чувство опасности и драка на износ — всё это давало разрядку его напряженному телу. Он дрался дико и свирепо, не зная ничего, кроме жажды крови, которая никогда не была нужна ему для выживания. Но её терпкий вкус и её ощущения на руках преследовали его до сих пор.              Теперь воспоминания об этих годах вызывали у него волну злости и ненависти, а они по сей день были лучшим топливом, которое позволяло ему драться на пределе своих возможностей. Он уже давно не был частью вампирской аристократии, и его сердце вмещало гораздо больше чувств, чем желание убивать по чужой указке. И всё же в такой час было гораздо проще превратиться в ту версию себя, которая не знала никаких чувств и сожалений. Которая никогда не была привязана к чему-то.              Тарталья с девства думал, что он умрёт в одиночестве. И это казалось правильным. Свободная жизнь полная сражений и подвигов — таков был удел его мечтаний, когда он покинул аристократию. Но потом он вернулся к семье, и вместе с хорошей трёпкой от матери почувствовал что-то кроме боли. Глядя на её слёзы, его сердце сжалось, как никогда прежде, а когда она его обняла, его переполнила сила, как в центре самой ожесточённой схватки.              Страх был ему не ведом, но он начал избегать смерти. Он всё ещё был уверен, что умрёт в одиночестве, но эта мысль вызывала у него отторжение и желание пойти на тренировочный корт, выбить душу из парочки манекенов. И чем больше новых знакомых он встречал, чем чаще наблюдал за другими, тем больше ему хотелось попробовать построить такие же крепкие узы, стать частью чего-то личного. Быть с кем-то, делиться своим и принимать чужое — это было столь же заманчиво, сколько ужасающе страшно. Даже страшнее, чем Кошмары, которые сейчас пытались разорвать его на части.              Тарталья отбил несколько выпадов осмелевших Кошмаров — они всё прибавлялись, словно материализовывались из воздуха. Он бил в шею одного, обездвиживая, отбивал когти следующего, непременно пропускал один скользящий удар, получая новые раны, и сразу отбивал следующий удар. Они уже не боялись его, напрыгивали чаще — чувствовали, что его удары слабели.              Самонадеянные твари, если про них можно было так сказать. У него была простая задача — задержать их. Лишь поэтому он не нападал, а только защищался. Иначе уже бы растратил остатки своей жизни на то, чтобы положить как можно больше Кошмаров за раз и быстро умереть. Но он не даст им пройти. Даже если ему придётся разбудить в себе спящее чудовище, упиться их отравленной кровью и разрывать их плоть зубами до тех пор, пока он сам не упадёт замертво.              Он улыбнулся широко, словно подобным оскалом мог их напугать. Азарт и безумие открыли ему второе дыхание, и он сразу уложил огромную медведеподобную тушу точным ударом лоб — там было его ядро. Кошмары поменьше стали напрыгивать на него по несколько с разных сторон, и Тарталья больше не думал. Он следовал за инерцией: уклонялся, замахивался, вертелся между зубами, когтями и эфирными выстрелами, вонзал в твёрдую плоть кинжал, а в места помягче вцеплялся зубами. Он не чувствовал боли, вкуса их крови и плоти, не слышал ничего, кроме хруста переломанных хребтов и хлюпанья крови. Иногда он различал рёв Кошмаров, и это заводило его ещё сильнее.              Тарталье казалось, что он всё ещё дерётся, пока он не осознал, что перед ним только желтеющее небо. Он не знал, когда его отбросило, как долго он неподвижно лежал на земле. Попытка встать ни к чему не привела — он даже не смог дёрнуть пальцем. Словно его сознание заперли в статуе.              Он мыслил ясно как никогда. Обострённое восприятие заработало вдове усерднее: он слышал каждый скрежет и шаг, чуял плазменный запах разлагающегося в воздухе эфира, а во рту остатки мяса и крови, которые на вкус, как жёванная подгнившая трава. Выглядел он, наверное, и того хуже.               Хорошо, что он знал, что умрёт один.              Рокот Кошмаров сужался, пока они окружали его кольцом. Сначала он видел только носы их уродливых длинных морд, а потом и глаза, когда они столпились над ним, но не трогали, пока к нему приближались более тяжелые шаги. Вскоре закатное небо над ним скроется за чёрной пеленой их тел.              «Аякс».              Тарталья слабо улыбнулся. Его любимые глаза были цветом, как это небо. Тарталья видел их в переливах золота, в вихре осенних кленовых листьев и драгоценном свечении Кор Ляписа, который лежал у него на груди под формой, подвешенный на простую цепочку. Куда бы он не пошёл, он везде находил следы своих любимых глаз. Он даже носил их с собой, чтобы в долгой разлуке смотреть на Кор Ляпис и снова вспоминать, что он что-то значил.              Он не переставал быть чудовищем, когда эти глаза на него смотрели, но становился человечнее, чем когда-либо был. Даже то кровожадное, что пряталось внутри него, покорно склоняло голову перед ласковыми руками. Если жизнь и хотела воздать ему за то, что он пережил в начале своего пути, она послала ему эти глаза. Те самые, которые научили его любить.              Его полюбили вместе с той стороной, которую он раньше ненавидел, его полюбили так сильно, что он начал принимать и любить чудовище внутри себя. Он перестал жить каждый день, как судный, лишь бы возвращаться домой. Он настолько расслабился, что позволил себе откладывать неизбежное счастье, которое грозилось на него обрушиться. Он поддался страху, потому что эти глаза любили его, даже когда он был слабым.              Тарталья боялся быть счастливым, боялся признать, что он этого заслуживал.              Он готовился всю жизнь к тому, что умрёт в одиночестве. Теперь, когда он действительно умирал, он понял, что смерть его тоже пугала.              Над ним навис кошмар, разинув пасть, напичканную несколькими рядами зубов. Тарталья плохо видел, сколько бы не пытался прищуриться, глядя в лицо своей смерти. Чёрное пятно медленно расплывалось, и вот перед ним уже не уродливая морда, а белый потолок спальни. У него мёрзла пятка, выбившаяся из-под одеяла, слепило солнце, потому что кто-то из них вчера не закрыл шторы, и со всех сторон его опутывали руки. Было тепло, пахло кожей и благовониями. Он был там, где должен был быть. Он был дома.              Это было лучшее, что жизнь могла показать ему напоследок.              Он пришёл в себя резко, как вынырнул из воды. Небо всё ещё было желтым, вокруг не было Кошмаров, его плечо ныло — в нём торчал шприц с короткой иглой. Стоя на одном колене, над ним возвышалась Люмин. На ней явно её старый рейсерский костюм — желтый, с силуэтом бумажных фонарей. Он был не нужен ей с тех пор, как она ушла в официальную гоночную команду. У неё в руке даже вибрировал энергией её боевой одноручный меч — чёрный с золотыми вставками, который она доставала только когда они устраивали спарринг.              — Не смей терять сознание, — сквозь зубы процедила она, стараясь на него не смотреть.              И она исчезла. За её движениями было не уследить, только её меч блестел в воздухе, разрубая Кошмаров, как инадзумский нож — ломтики рыбы. Он не смог сдержать довольной улыбки — как она была хороша. Точные движения, обычно, не лишенные изящества, сейчас были яростными и хаотичными. Она, как фурия, бросалась на каждого Кошмара, который стоял на пути, оставляя после себя след из отрубленных голов, конечностей и тел.              И даже почти не замарала свой милый желтый костюм. Тарталья ненадолго прикрыл глаза, пытаясь запечатлеть в воспоминаниях, как женщина его мечты уничтожала его врагов, когда его накрыла тень, а волос коснулся короткий поток ветра.              — Держи глаза открытыми.              Она снова была над ним. Её лицо вверх ногами было забавным и непривычным, но пока Тарталья улыбался ей, она хмурилась. Её теплая рука легла ему на щеку — кусочек тепла из воспоминания забрал остатки боли из его тела.              Стимулятор ненадолго прояснил сознание, но Тарталья всё ещё чувствовал себя головокружительно опьянённым. Ему хотелось спать. Особенно, когда хотя бы Люмин была здесь.              — Моя половинка здесь, чтобы проводить меня… — невнятно промямлил он, не сумев даже закончить свою мысль, и закашлялся.              Её лицо исказила злость — такой он её тоже любил.              — Не смей заводить эту шарманку снова. Я думаю.              Она осмотрелась вокруг, и взгляд её был растерянным. С таким количеством врагов не справится даже она, какой бы невероятной и непобедимой не была. Люмин — волшебница, за которую передрались несколько организаций, пытаясь заполучить её силу, но даже она не могла уничтожить целое гнездо Кошмаров.              И чтобы использовать свою магию, ей нужно было провести ритуал. Её кто-то должен был защищать. Здесь её защитить некому.              — Уходи, — тихо сказал Тарталья, но она всё равно услышала, и в её золотых, как Кор Ляпис, глазах, полыхнула искра гнева.              Она уже открыла рот, намереваясь обрушить на него своё негодование, когда земля под ними задрожала. Тарталья сначала подумал, что это всё его воображение, но Люмин тоже обеспокоенно огляделась, положив руку ему на грудь, словно он мог куда-то деться от неё.              Вдруг её лицо озарила улыбка, и она перехватила меч так, будто держала кинжал.              — Обе твои половинки здесь, чтобы вернуть твою задницу домой, — усмехнулась она, и воздух прорезал знакомый громогласный рёв.              В небо воспарил длинный коричневый столп с золотой гривой. Дракон спикировал вниз, врезаясь в полчища визжащих Кошмаров, и сбросил их с утёса своим длинным телом. Он обвил их с Люмин кольцом, как стена, а его свирепая морда расслабилась, когда он наклонился, чтобы одним глазом посмотреть вниз.              Тарталья расплылся в блаженной улыбке. Он так давно не видел Чжун Ли в его истинном облике, такого величественного и сильного. Чжун Ли что-то проворковал на своём драконьем, что-то звучащее одновременно ласково и обеспокоенно, и его большой золотой глаз часто моргал. Может, Тарталья просто любил Кор Ляпис? Поэтому его так тянуло влюбляться в тех, чьи глаза были похожи на эти драгоценные камни.              Тарталья явно что-то говорил, но даже сам себя не слышал, только чувствовал, как двигались губы. Он постепенно терял сознание. Возможно, впервые в жизни, счастье нокаутировало его больше, чем кровопотеря.